home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Коронация королевы превратилась в праздник всей Англии. Елизавете, конечно, хотелось, чтобы сейчас было лето, однако, к счастью, сияло солнце, и, как и обещал Генрих, этот день действительно стал ее днем. Елизавета торжественно направлялась в Лондон на борту большой королевской ладьи с огромным числом гребцов, одетых в новые зеленые ливреи с вышитой на груди огромной розой Тюдоров. Темза словно ожила и во всю свою ширь была заполнена ярко украшенными лодками, сопровождавшими королеву. Девушки в белых платьях с распущенными волосами, наклонившись над водой с борта своих хрупких суденышек, разбрасывали перед ней алые и белые розы, а неподалеку на той же скорости, что и королевский ковчег, плыла лодка, заполненная студентами из Линкольнс Имн, которые оглашали округу звуками веселой музыки. На радость публике, толпившейся на берегу, одна барка была разрисована под дракона, красовавшегося на валлийских знаменах, и создавалось впечатление, будто грозное чудище изрыгает огонь в мерцающие воды Темзы.

Король Генрих встречал ее в Тауэре. Он снова дал ей возможность убедиться, насколько он предусмотрителен. Зная, как Елизавета ненавидит королевский дворец, он рассчитал время таким образом, чтобы она задержалась здесь очень ненадолго — лишь отдохнуть и восстановить силы.

— Вокруг тебя будет так много людей и тебе столько придется сделать, что тебе просто некогда будет вспоминать о тех печальных событиях, — заверил он ее.

И он как в воду глядел. Ее мысли не уносились за пределы той комнаты, в которой она переодевалась для торжественного процесса. Это был поистине ее день! Через несколько минут Елизавета устроится в открытых носилках и, минуя ворота дворца, поплывет по улицам Лондона во главе праздничной процессии вниз, к мосту Флит, потом через Лад Гейт попадет на Стренд и по ней прямиком направится к Вестминстеру.

— Как-то не укладывается в голове: в моей жизни уже столько всего произошло, а мне всего лишь двадцать два года! — взволнованно проговорила она, когда фрейлины заканчивали ее туалет, а Диттон, самая молоденькая из них, присела перед ней на колени, чтобы поддержать новое зеркало.

— Тебе повезло, что ты достаточно высока и в состоянии унести на себе столько бархата! — рассмеялась Анна Плантагенет, расправляя своими проворными пальчиками фалды на ее малиновом платье с горностаем, в то время как Джейн Стеффорд завязывала толстые шелковые шнурки с кисточками на ее белой мантии.

— А еще хорошо, что король прислушался к пожеланиям народа и позволил Вашему Величеству пойти на коронацию с распущенными волосами, хоть вы уже и не девушка, — сказала Метти, старательно расчесывая копну ее густых волос, пока они не затмили своим блеском красоту золотого венца, надетого на голову ее госпожи, и бриллиантов, вшитых в сеточку для волос, которой были схвачены ее кудри.

Солнечным ноябрьским днем она села на носилки, покрытые золотой тканью, и, как только процессия тронулась, воздух огласил веселый перезвон колоколов лондонских церквей. Впереди ехали ее фрейлины верхом на белых конях, а крепкие рыцари Бата держали над ней золотой балдахин. Вдруг перед ее носилками верхом на белом коне появился Джаспер Тюдор — украшение любого шествия, как говорили о нем женщины, — который пристроился во главе процессии и, казалось, был одновременно и стражем королевы, и ее герольдом.

Знакомые улицы вдруг заиграли разноцветьем красок оттого, что богатые горожанки вывесили через окна наружу гобелены. И отовсюду — из окон и даже с крыш — размахивали руками улыбающиеся люди, присоединяясь к приветствиям тех, кто толпился внизу на тесной улице. Это были для Елизаветы самые радостные минуты, потому что она увидела, с каким восторгом встречают ее люди, и потому что она знала, что ими движет не любопытство и не раболепие, а любовь, которой они никогда не одаривали ни Ричарда, ни Генриха.

Народ знал ее с рождения и был благодарен ей за то, что, согласившись выйти замуж за Тюдора, она принесла в страну мир. И хотя самой ей приходилось платить за это личным счастьем, Союз, заключенный между Алой и Белой розой, наконец дал людям возможность заняться их личными, человеческими проблемами — ремесленничать, развлекаться и любить, не думая о войне. И Елизавета, первая королева из рода Тюдоров, ехала со счастливой улыбкой на лице, от всей души желая им счастья.

Когда блестящая процессия подходила к Вестминстеру, герольды затрубили в фанфары, которые пронзили своими звонкими голосами глухой звук колоколов аббатства. В величественных стенах Вестминстера фрейлины заменили ее малиновую накидку на пурпурную королевскую мантию. Ее свекровь шла за ней следом, а Цецилия — бледнея и трепеща от благоговения — несла ее шлейф. В глубине церковного святилища Елизавету поджидали епископы и аббаты в пышных одеяниях. Герцог Суффолк, ее дядя по мужу, все еще оплакивающий нелепую смерть своего сына Линкольна, — важно держал в руках скипетр, а красавец Джаспер Тюдор — корону.

Елизавета прошла вперед, и огромные двери закрывались за ней. Звон колоколов уже не проникал сюда, и церковь наполнилась торжественными звуками органа. Вокруг переливались бриллианты, пестрели богатые одежды. И когда она шествовала вперед с гордо поднятой головой, она знала, что Генрих наблюдает за ней из-за задернутых штор с верхней галереи, находящейся над кафедрой. Загадочный Генрих, который после двух лет совместной жизни устроил ей такую пышную коронацию, рядом с которой меркла его собственная.

Сделав Сесиль знак остановиться, Елизавета, к удовольствию зрителей, присела перед королем в глубоком почтительном реверансе, надеясь, что не заставила его краснеть за себя. А после, забыв обо всем на свете, она направилась прямо к священникам, туда, где светилось золотое облако длинных восковых свечей и над алтарем сверкал золотой диск. Пышность и суета сегодняшнего дня остались позади, как только она ступила в тишину святилища, чтобы принять корону из рук епископа Винчестерского и перед лицом Господа Бога взять на себя ответственность за судьбу страны.

После церемонии в аббатстве был большой пир, на котором ей прислуживали самые знатные люди страны, а на следующий день Генрих вместе с ней отправился на мессу в часовню Святого Стефана.

Впервые в жизни она сидела под королевским балдахином как признанная королева Англии. Состоялись турниры и театральные представления, а завершил празднества по поводу коронации великолепный бал, которого вот уже несколько дней с огромным нетерпением ждали младшие сестры Елизаветы. Никогда еще со времен правления ее отца во дворце так не веселились и на улицах не прыгали от радости, и лавочники со своими женами не плясали так весело вокруг костров, сооруженных подмастерьями. А на следующий день Елизавета с мужем вернулась домой, в Гринвич, и ей наконец, удалось побыть со своим сыном.

Елизавета сияла красотой и здоровьем. Возбуждение последних дней еще не улеглось в ее душе. Она знала, что была на высоте, и чувствовала, что сейчас ей все по плечу. Публичные церемонии позади, и они с Генрихом наконец, могут отдохнуть. «Сегодня ночью он придет ко мне, и я сумею по-настоящему отблагодарить его, — думала она. — Я перестану обижаться по пустякам, а он забудет о своей врожденной ненависти к Йоркам. Сегодня все будет по-другому, по-новому, и мы наконец, сможем познать радость супружеской жизни».

Ее служанки помогли ей выкупаться, причесаться и надеть новую парчовую рубашку зеленого цвета — цвета Тюдоров, — которую она выбрала специально для того, чтобы сделать ему приятное. Рассматривая себя в зеркале при свете свечей, она с удовольствием отметила, что выглядит очень соблазнительно. Елизавета, как и ее отец, была натурой чувственной, и все ее существо жаждало желанной завершенности и любви, которой, как ей казалось, она вполне заслуживает и которой рискует никогда не познать. Должна же в Генрихе забурлить его кельтская кровь! И если ей удастся пробудить в муже былые романтические порывы его юности, то они, наконец станут счастливы. И конечно, сегодня она так хороша, что ни один мужчина не сможет устоять перед ней, думала она, любуясь своим отражением в зеркале.

Но вот уже спустилась ночь, а Генрих все не приходил. Длинные свечи начали оплывать и гаснуть. Сидя в темноте и глядя на нетронутую постель, Елизавета (без всякой видимой причины, может быть, только потому, что была в комнате одна?) вспомнила о бывшем короле — предшественнике ее мужа. О том, как Ричард специально, чтобы подразнить ее, прикасался к ней, и ее пульс, казалось, хотел выпрыгнуть из тела. К Генриху она никогда не испытывала ничего подобного. Она вспомнила, как ей нравился странно-притягательный взгляд Ричарда, и как трудно было не поддаться зову его глаз. Конечно, это грех. Один из тех постыдных грехов, в которых она не решалась признаться даже своему духовнику.

В тишине полутемной комнаты ей казалось, что она слышит его приятный голос, его словам о том, что существуют более утонченные виды жестокости, с которыми она может столкнуться, если выйдет замуж за кого-нибудь другого. Тогда она не придала этому значения. Но сейчас его правота стала очевидной: день за днем Генрих жестоко пытал ее своим небрежением, и она не могла признаться в этом ни одному исповеднику. И еще Ричард не лукавил, говоря, что женщина, которая согласится выйти за него, никогда не будет испытывать недостатка в тепле, доброте и счастье. Ведь есть же на свете мужчины, наделенные особым чутьем и воображением! Но чего ей ждать от Генриха, даже если он сейчас появится, — он приходит к ней лишь для того, чтобы совокупляться, и не думает о чувствах, которые испытывает она. И вдруг на Елизавету нахлынула такая тоска, что она закрыла ладонями свое пылающее лицо. Хорошо, что нарядные свечи, наконец догорели и потухли, подумала она.

В ярости она встала и принялась метаться из угла в угол, все еще не отнимая рук от лица. В отчаянии от того, что ее чувства жестоко отвергают, она упала у изножия кровати и горько разрыдалась, не в силах больше сдерживать подступающие к горлу слезы. Она не хотела верить, что в браке с Генрихом ей не познать восторгов любви, и ее оскорбляло сознание того, что ее женские чары не способны изменить его отношение к ней.

— Даже если Генрих сотни раз будет приходить ко мне, — всхлипывала она, — все равно будет то же самое.

На следующий день она была рассеянна и апатична, и ее фрейлины объясняли это тем, что она слишком переутомилась во время коронации, но старая Метти, которая знала ее с пеленок, догадалась, что новоиспеченная королева недавно плакала.

— Может быть, принести принца? — предложила она, чтобы подбодрить ее.

Но вместо того чтобы возиться с малышом, Елизавета молча стояла над колыбелью и смотрела на него неподвижным взглядом, а маленький Артур в ответ внимательно глядел на мать.

— Он очень похож на своего отца. Не правда ли, Метти? — спросила она. — Как ты думаешь, он и характером пошел в Генриха?

И Метти, которая за всю свою жизнь не прочитала ни одной книги, по выражению лица своей госпожи сразу поняла, в чем дело.

— Его Высочество будет умен не по годам, — уклончиво ответила она. — Но разве кто-то способен предсказать будущее?

— И это, наверное, высшее благо, которое дарует нам Господь, — вздохнула Елизавета. Подумав о том, сколько печальных тайн, омрачавших супружество, скрывала ее мать, она решила навестить вдовствующую королеву в ее уединении, несмотря на то, что это могло вызвать неудовольствие Генриха.


И в тот вечер, когда Генрих, наконец пришел к ней в спальню, Елизавета была настроена решительно и встретила его, стоя у резной перекладины их кровати.

— Я был очень занят. Пришлось приводить в порядок все бумаги, которые накопились за время твоей коронации, а вчера вечером у меня допоздна задержался французский посланник, — коротко сообщил он, заметив, что она как-то необычно молчит, и решив на всякий случай сразу же оправдаться.

— Надо полагать, разговор с посланником не идет у тебя из головы?


— А кому нужна война с Францией? Елизавета с любопытством наблюдала за ним.

— А ты любишь драться?

— Нет, — усмехнулся он. — Какой нормальный человек любит драться?

— Мой отец и мой дядя — любили. Он подозрительно посмотрел на нее.

— Если ты хочешь унизить меня и показать, что в сравнении с ними я проигрываю, то позволю тебе напомнить, что мне постоянно приходится драться на поле битвы и обычно я побеждаю, — холодно заметил он.

Елизавета смотрела, как он отложил в сторону документы и свои записные книжки, которые, похоже, все время таскал с собой, и, видя, с какой аккуратностью он укладывает их в стопки, пришла в ярость.

— А ты когда-нибудь поступаешь так, как все остальные, и делаешь то, что тебе хочется? — спросила она, стараясь не выдать своего раздражения.

— Для королей это не так просто, как для «всех остальных», — сказал он характерным для него ироничном тоном, и при свете свечи Елизавета заметила, что его тонкие губы растянулись в самодовольной улыбке. — Возможно, было бы точнее сказать, что я часто нахожу удовольствие в том, что я обязан делать.

— В чем же это? — поинтересовалась она, совершенно искренне пытаясь понять его.

— Например, открывать новые торговые пути. Давать привилегии торговцам и помогать им строить корабли, как я это делал в Бристоле. Слушать рассказы о далеких загадочных странах.

— И рассматривать то, что привезли из плавания моряки?

— Да. И еще беседовать с нашими лондонскими купцами. Некоторые из них необыкновенно умны, и дела их идут в гору. Если бы судьба сложилась иначе и мне не нужно было управлять страной, я бы обязательно стал купцом и радовался тому, что моя торговля процветает.

— И деньги текут в твой кошелек.

Она не могла сдержаться, чтобы не произнести этой фразы. Генрих, который в этот момент стягивал с себя халат, смерил ее пронзительным взглядом. Но она стояла, потупив глаза, и ее лицо ничего не выражало. Если он сначала и заподозрил иронию в ее словах, то сейчас решил, что ошибся.

— В этой комнате прохладно, дорогая, — заметил он, внезапно почувствовав желание сгладить холодность, к которой он обычно прибегал, чтобы скрыть смущение, когда эта женщина ждала от него тепла и искренности. — Умоляю, давай ляжем.

Он уже стоял под пологом кровати и снимал домашние туфли. Она невольно с раздражением вспомнила, как он обычно аккуратно ставит их рядом. «Я обычный живой человек, способный на страстную любовь, и многие мужчины с ума сходят по мне, — думала она. — Я не позволю, чтобы мою любовь принимали как должное, и превращали ее в государственную обязанность или привычку!»

Но сначала она даст ему шанс, — им обоим она даст шанс. Поговорит с ним и откроет ему свое сердце. Она медленно подошла с другой стороны кровати и протянула вперед руки, повернув их вверх ладонями над откинутой простыней, взывая к нему с безнадежной мольбой.

— Генрих, я бы с огромной радостью отдала тебе все, что у меня есть. Я такая женщина. Можешь ты это понять? — говорила она, позабыв о гордости. — Но, похоже, тебе ничего не надо. Не существует ничего такого, чем не могли бы тебя обеспечить твоя мать, твои дворцовые любимцы. Очень трудно любить того, у кого все есть и кто ни в чем не нуждается.

Ее проникновенный голос утих, и она почувствовала, что проиграла, потому что он просто стоял, уставившись на нее и держа в руках туфлю.

— Любовь… — начал он.

Но Елизавета так и не узнала, что он хотел поведать о столь тонком предмете, поскольку одно лишь то, как это слово прозвучало в его устах, показалось ей ужасно нелепым, и на нее напал приступ безудержного смеха.

— Ты даже ко мне в постель приходишь вовсе не потому, что хочешь этого, так ведь? — бросила она ему в лицо. — Тебе, наверное, приходится помечать в твоих записных книжках, когда тебе удобнее всего ко мне прийти? — Прикрыв одной рукой рот и тщетно стараясь сдержать распирающий ее смех, другой рукой она указала на стопку аккуратно сложенных бумаг. — Когда нет никаких более важных дел и французский посланник уже ушел…

Туфля, которую держал Генрих, громко шлепнулась на пол.

— Что ты еще от меня хочешь? — резко спросил он, и его щеки покраснели от гнева. — Я устроил тебе коронацию и потратил на нее кучу денег!

— Да, да, это было чудесно, — выдохнула Елизавета, не в силах совладать с душившим ее смехом.

— И в постели я нормальный мужчина, не так ли? Ведь я подарил тебе сына!

— Мне казалось… что это я… — пыталась возразить она, но новый приступ смеха не дал ей договорить.

— Тогда на что ты жалуешься? И над чем сейчас смеешься, как… как эта дурочка, твоя сестра Сесиль? Вероятно, тебе не нравится, что я не убийца и не развратник, какими были все мужчины в вашем роду!

Если чего и не мог терпеть Тюдор, так это насмешки. Он со всей силы ударил кулаком по столбику кровати.

— Что вас не устраивает? Ведь с нашей первой брачной ночи я оставался верен вам!

Но разумные рассуждения претили Елизавете. Она принадлежала к породе эмоциональных людей, и, вдоволь настрадавшись от любовной скупости мужа, она чувствовала, как изголодалось ее тело и истомилась душа. Пусть ее муж и первый король из рода Тюдоров, но в ней взыграла кровь Плантагенетов, которые всегда отличались дерзостью, и она схватила халат мужа и швырнула в него.

— Тогда Бога ради убирайся и изменяй мне, сколько хочешь, только возвращайся человеком! — крикнула она. — Но не сегодня!


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ | Елизавета Йоркская: Роза Тюдоров | ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ