home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Пролог

Предвкушение до боли осязаемо. Оно жжет кожу. Гулкими ударами отдается в голове. Пробегает колючей дрожью по телу, от кончиков пальцев поднимаясь к бедрам, грудям, языку, векам. Расплывается по всей спальне, окрашивая в холодные тона ее лилово-кремовый декор.

Постепенно мучительные ощущения безжалостно перемалываются в месиво, из которого уже не выкарабкаться. И этот хаос приходит в движение. А возможно ли спасение? Нет. Не будь этой сумятицы, она бы почувствовала себя расчлененной. И это стало бы преддверием ада.

Единственная проблема — чувство вины. Оно подкрадывается незаметно, гложет душу и тело, оставляя гноящиеся раны. Естественно, тщательно маскируясь. Оно умеет обманывать. На фоне ощущения собственной вины хаос меркнет, отступает за ранее очерченные рамки. Очерченные ею самой.

Медленно, напевая мелодию давно забытого детства — колыбельную, — она бороздит свои маленькие груди кроваво-красными ногтями. Боль возбуждает чувственность, притупляя работу мозга. Только боль способна остановить кризис ее надломленной психики. Но кто может похвастаться психикой здоровой?

Ее глянцевые гладкие ногти скользят по мягкой живой ткани, подбираясь к соскам. Оставляют за собой воспаленные красные полосы на перламутровой коже. Соски грудей напряжены, зудят от сладостного предвкушения. Она сдавливает их большими и указательными пальцами обеих рук и слегка массирует. Судорожно глотает воздух и неожиданно вздрагивает от боли, которая сотрясает легкие. Нет, в тридцать шесть инфаркт маловероятен. Она в отличной форме, работает, играет в сквош и теннис, придерживается низкокалорийной диеты. В прошлом месяце прошла ежегодное медицинское обследование, которое подтвердило диагноз «здорова». В чем же тогда причина? Пожалуй, она знает.

Приступ стыдливости. Он подобен буре. Она ненавидит это чувство. Будь начеку, Мелани. Ты ведь хочешь пройтись по опасной грани. Даже рискуя оступиться.

Правый сосок — который она так сильно сдавила — начинает пульсировать. Она фокусирует мысль на этой боли, отдается в ее власть. Боль на мгновение подавляет все другие чувства.

Кожа покрывается капельками пота. Из открытого окна веет осенней прохладой. Вместе с ней в комнату вползают звуки улицы, изгоняемые ночным туманом, который медленно окутывает Сан-Франциско. В небе, расцвеченном зловещими всполохами, зависает сиротливый полумесяц.


Уверенный стук в дверь. Она цепенеет. Судорогой сводит тело. Перехватывает дыхание. Но она мгновенно берет себя в руки. Подходит к большому зеркалу. Холодным, беспристрастным взглядом окидывает себя с ног до головы. Наряд она подбирала с особой тщательностью. Розовая шелковая рубашка мужского покроя. Черные шелковые широкие брюки в мягкую складку. Черные шлепанцы на голых ступнях. Несколько экстравагантно, но не без утонченности. Смело. Она расчесывает густые, прямые каштановые волосы, и они тяжелой волной падают на плечи. Оценивающий взгляд в зеркало. Да. Она готова.

Ироничная улыбка появляется на губах, и в тот же момент накатывает внезапный приступ головокружения. Впрочем, дурнота быстро отступает. Она заставляет ее отступить. Силы воли ей не занимать. Даже беспокоиться нечего. Она улыбается. Хаос, завладевший ею, приобретает форму и субстанцию. И потому уже поддается контролю.

Она проходит в гостиную, окидывает ее строгим, критическим взглядом женщины, привыкшей все подвергать взвешенной оценке. Как и все остальные комнаты ее викторианского особняка на Пасифик Хайтс, эта отмечена высоким стилем и подчеркнутой элегантностью. Нет и намека на беспорядок. Оштукатуренные стены бледно-персикового цвета. Окна прикрыты ставнями из тикового дерева. Марокканский ковер в приглушенных тонах — бронзовый, темная умбра, серый — на дубовом полу. Два уютных диванчика — мечта влюбленных, — обтянутые нежным шелком цвета карамели, смотрят друг на друга. Кофейный столик из сосны, на нем ваза с хризантемами, два хрустальных бокала. Огромное окно с видом на залив — идеальное место для комнатных растений, но их здесь нет. Она не любительница зелени в доме — ей ненавистна мысль о том, что живые существа будут медленно гибнуть на ее глазах.

Какие чувства рождает неудача? Горе или отчаяние? Она не знает ответа. Очень часто горе и отчаяние прорастают друг в друге.

В дверь больше не стучат, но она знает, что он будет стоять на пороге в терпеливом ожидании. Понимая, что она растягивает удовольствие предвкушения. Впрочем, как и он. Она в этом уверена. Уже одна мысль об этом приводит ее в чрезвычайное волнение.


Улыбаясь, она открывает дверь. Но чувствует, что улыбка выглядит не слишком искренней, скорее, какой-то перекошенной.

Он смиренно стоит в дверях, беззастенчиво разглядывая ее, выражение лица бесстрастное. Tabula rasa[1].

Она видит сверток в его руках. Наверняка шампанское. Это интересно. Соблазнительно. Заманчиво. Она мысленно говорит себе: «Стоп». Не стоит углубляться в анализ.

Устроившись на одной из кушеток, потягивая шампанское из хрустального бокала, она наблюдает за ним, в то время как он не сводит глаз с нее. По его взгляду она догадывается, что он доволен. Тихо льется мелодия джаза. Играет Брэнфорд Марсалис. Свет приглушен, горят свечи, атмосфера загадочная и таинственная. Он поигрывает прядями ее волос.

Она умело скрывает свои чувства. Сейчас, когда он здесь, ей уже ничего не страшно. Она доверяет ему. Он — дирижер великой симфонии. А она лишь послушный ему инструмент.

Он нежно поглаживает ее щеку. Для нее же эти прикосновения подобны взрыву динамита.

— Ты сегодня похожа на маленькую девочку, — говорит он.

Она в растерянности. Но втайне польщена.

— На маленькую девочку?

— Ты пытаешься это скрыть, но тебе это не удастся.

Он обнимает ее одной рукой, нежно склоняя ее голову к себе на плечо. Они сидят так в ласковой тишине, при мерцающих свечах, вслушиваясь в томный тенор саксофона Марсалиса.

Прелюдия.


Надо сменить компакт-диск. Она не знает, что выбрать. Он подходит и встает за ее спиной. Она хочет повернуться к нему, но он кладет руки ей на плечи, удерживая на месте. Когда он отпускает ее, она послушно стоит, не шелохнувшись. Его пальцы возбуждающе скользят по ее спине, спускаясь к ягодицам.

Она представляет себе, как он сейчас улыбается своему открытию — ведь на ней нет ни бюстгальтера, ни трусиков, — но она не сделает ни единого движения, даже головы не повернет, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Послушание — важный элемент игры.

Он задирает ей рубашку, его холодные руки ныряют под нежный шелк, ладони прижимаются к позвоночнику, пальцы веером расходятся по спине. Она замирает в предвкушении.

— Выбери что-нибудь. Погорячее, — шепчет он ей на ухо.

Ей хочется прижаться к нему, потереться о его пах, проверить, тверда ли его плоть, но она принимает правила игры, в которую он ее вовлекает. Ей нравится его стиль. Он ей подходит. Она чувствует, как постепенно нарастает их взаимное влечение.

Она выбирает диск Боба Марли. Из стереоколонок выплескиваются эротические обертоны «регги». Она начинает покачиваться в такт мелодии. Закрывает глаза. В полной уверенности, что не заблудится. В этом увлекательном путешествии ее сопровождает идеальный гид.

Он не раскачивается вместе с ней, но его руки медленно плывут по ее грудной клетке, подкрадываясь к грудям.

Его рот ныряет в ложбинку в изгибе шеи.

— Расстегни свои брюки. — Его командный тон холоден и в то же время исполнен соблазна.

Внезапная смена ритма его поведения удивляет ее. Она подозревает, что он находит в этом удовольствие. Руки выдают ее нервозность и пыл, но ей удается совладать с собой, и она расстегивает пояс брюк, потом начинает приспускать молнию. Теперь он улыбается. Она в этом уверена. Хотя по-прежнему стоит к нему спиной.

Брюки падают, оседая возле щиколоток. Он все еще сзади, массирует ее голые ягодицы, в то время как она продолжает раскачиваться в такт музыке.

— У тебя ямочка.

Ее пронизывает внезапная тревога. Что, неужели какой-то изъян?

— Это хорошо или плохо? — В ее голосе неподдельный испуг.

Он тихонько смеется.

— Очень хорошо.

Она сияет от удовольствия. Победа.

Устроились на кушетке, теперь она уже полностью обнажена. Он — на коленях, меж ее раздвинутых ног. Она не видит его лица. Он уткнулся ей в грудь. Она тяжело дышит, извивается, пытается дотянуться до него губами.

— Еще рано, — тихо произносит он, и его язык начинает скользить вниз. — Сейчас — все для тебя. Но ты не должна двигаться.

От такой щедрости она готова заплакать. Давно уже не встречала она мужчин, которые бы прежде всего думали о том, чтобы удовлетворить женщину.

Поддерживая ее за ягодицы, он предлагает ей откинуться назад, опереться на него.

Его движения продуманны, точны. Она же ощущает сладкую боль, и ее тело охватывает блаженная дрожь.

Он слегка запрокидывает голову, смотрит на нее, губы его, пропитанные соками ее тела, блестят.

— Ты предавалась запретным фантазиям? — спрашивает он, на губах его появляется мальчишеская улыбка, от которой у нее замирает сердце.

Ощущение для нее внове. Сердце ее всегда оставалось спокойным. Единственный орган, хорошо защищенный от эмоций. Так было раньше.

— Так да или нет? — настаивает он.

— Да. — Она смущенно улыбается. По-девичьи. Женщина в ней умирает. — Да. — Она послушно отвечает, хотя вопрос и не требует ответа.


Вместе на краешке ее постели. Его взгляд устремлен не на нее, но на ее отражение в зеркале, что напротив. Взгляд по-прежнему пристальный, хотя в нем и появилась некоторая отрешенность.

Она начинает нервничать. Хочет, чтобы он наконец разделся. Стал более активным участником игры. Испытывает некоторую неловкость.

— Расскажи мне о своих фантазиях. — Голос его низкий, соблазнительно умоляющий.

Она вспыхивает.

— Это очень личное. — Абсурдность ремарки вызывает у нее смех.

— Ты не должна ничего скрывать от меня, — говорит он. Голос его по-прежнему завораживающий. — Это непременное условие.

Стыдливость отступает перед все возрастающим возбуждением от пикантности ситуации.

Она делает робкую попытку объясниться.

— На шоссе у меня глохнет мотор. Ночь. Останавливается проезжавший мимо грузовик. Водитель подходит ко мне, но кругом так темно, что я его не вижу. Мимо проносятся автомобили. Я чувствую запах выхлопных газов. Проблески фар, но почему-то свет падает только на меня. Он же все время остается в тени.

— И что он делает?

— Он заглядывает под капот, но говорит, что машину не починить. Опускает капот. Стоит совсем рядом, почти вплотную ко мне. — Ее дыхание учащается. Становится прерывистым.

— Ты боишься?

— Да. В нем есть что-то грубое, жестокое. — Сердце бешено бьется. — Но я тоже возбуждена, — признается она. Причину своего возбуждения она не объясняет, но и без слов ясно, что оно вызвано опасностью, риском, ужасом и запретным желанием, которое сокрушает волю.

— Так что же он делает?

— Он срывает с меня одежду. Прямо на обочине дороги. А мимо проносятся автомобили. Я сопротивляюсь, но он бьет меня по щекам и предупреждает, что мне будет еще больнее, если я не буду слушаться. Когда я остаюсь совершенно голой, он опрокидывает меня на капот. Широко разводит мне ноги. Он очень груб. Проезжающие машины теперь уже замедляют ход. Я умоляю его перейти в салон, где нас никто не увидит.

— Ты действительно этого хочешь?

— Нет, нет, нет. Я уже сгораю от нетерпения. Я хочу его. Это так возбуждает — когда ты распластана на капоте, чувствуешь себя совершенно беспомощной. — Она и сейчас в таком же состоянии. Фантазии обернулись реальностью.

— Продолжай.

— Он уже сверху, берет меня прямо на холодном капоте машины. Сильными яростными рывками проникает все глубже. Его руки крепко впиваются в мои запястья. Рядом тормозит автомобиль. Из него выходят трое молодых парней. Боже, я понимаю, что все они намерены взять меня…

Речь ее звучит сбивчиво, слова выплескиваются безудержным потоком. Она уже не видит его отражения в зеркале. Как и своего. Все расплывается.


Свернувшись калачиком на кровати. Она застенчиво улыбается — новичок, девственница, — а он стоит рядом, смотрит на нее сверху вниз.

— Скажи, что мне делать, — бормочет она. — Как мне доставить тебе удовольствие? Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо.

Он улыбается, взгляд его блуждает по ее телу.

— У тебя грудки маленькой девочки.

— Я их ненавижу, — признается она, чувствуя, как захлестывает ее стыд. Меньше всего ей хочется вызвать в нем разочарование.

Он нежно гладит ее груди. Словно успокаивает. Она робко улыбается. Пока он не касается сосков, не сдавливает их, словно пинцетом. Она морщится, но чувствует, как закипает кровь.

Да, да, делай мне больно. Именно этого я заслуживаю.


В ванной. Он ее моет. Его прикосновения очень нежные. Они возбуждают и в то же время вызывают умиление. Его нежность добавляет вечеру эмоциональной окраски.

— Ты папина дочка? — спрашивает он игриво, любовно, проникновенно. Новая игра.

Маленькая девочка — сама невинность.

— Да, папочка.

Она встает в ванне — послушный ребенок, — вытянув по бокам ручки, пока он трет ее губкой и внимательно разглядывает. Такой пристальный взгляд возбуждает ее не меньше прикосновений.

— Ты ведь хочешь быть очень чистой, правда?

Да, это правда. Смой с меня все грехи. Очисти мое тело. Пусть оно вновь будет первозданным.

Он — на коленях, намыливает ей живот.

— Тебе нравится, когда я мою здесь? — Он начинает скрести ее кожу мыльными пальцами. Грубо. Именно так, как она любит.

— Да.

— А здесь? — Он ныряет во влагалище. Она возбуждена до предела, но что чувствует он? Он все еще в одежде, стоит, упираясь в край ванны, так что ей трудно определить на глаз степень его возбуждения.

— Да, да. — Ей приходится прижаться к холодной кафельной стене, чтобы не упасть.

Он вдруг останавливается, резко разворачивает ее. Она скользит по днищу ванны, но удерживается на ногах. Он, похоже, не замечает ее неловкости. Начинает тереть ей спину, ягодицы.

— Три сильнее, — требует она.

Он взбешен. Он не терпит, когда им командует девчонка. Прижав губку к ее ягодице, он рукой обхватывает ее за талию.

Она вскрикивает, когда он больно шлепает ее жесткой щетинистой губкой. Раз, другой…

Да, накажи меня. Выбей из меня дурь. Я хочу быть хорошей девочкой.


На коврике у кровати, распластавшись. Руки крепко обхватывают латунный поручень. Она не связана, но он приказал ей не двигаться. Она — в образе послушной жертвы.

Между тем тело ломит. Оно хочет, хочет, хочет. Он заставляет ее повторять вновь и вновь: «Я хочу тебя. Хочу тебя. Хочу тебя».

Его улыбка уже совсем не мальчишеская. Коварная, хитрая. Грань между фантазиями и реальностью стирается. Маска лжи сдернута. Он посягнул на ее тайные помыслы. Шлепок по грудям. Она почти не чувствует боли, изогнувшись, тянется к нему. Костяшки пальцев белеют, когда она еще крепче впивается в поручень.

Он вновь шлепает ее.

— Ты кто, шлюха?

— Нет. — Сдавленный крик вырывается одновременно с очередным ударом по грудям. На этот раз она морщится от боли.

— Так ты шлюха?

— Нет, нет.

Он снова бьет ее.

— Лгунья. Лгунья.

Ее охватывает страх: не зашел ли он слишком далеко? Но животное желание комом подступает к горлу. Она смотрит на него: взгляд ее широко распахнутых карих глаз исполнен похоти. Она хочет его.

Что ей делать? Просить? Требовать? Умолять? Она боится. Он тоже начинает терять самоконтроль. Радость от причиняемой ей боли переходит в восторг. Это видно по его лицу, глазам. Если он намерен и дальше истязать ее, ей придется остановить игру. Но весь ужас в том, что этого-то и не хочется.


У него на коленях. Уткнувшись лицом в постель. Дышать тяжело. Боль нарастает, но и желание становится все более навязчивым. Ощущение мучительное.

Что-то мягкое и шелковистое касается ягодиц. Она поворачивает голову, пытается рассмотреть. Шарф. Белый шелковый шарф.

Судорожно глотает воздух. В голове рождаются видения — четыре молодые женщины, их некогда прекрасные лица обезображены ссадинами и кровоподтеками, тела истерзаны, искалечены долгим, мучительным насилованием…

Какой ужас. Какой вандализм. И в то же время — какой восторг. Оказаться в чьей-то власти. Подчиниться чужой воле и силе. Лишиться контроля над собой. И ответственности за собственную судьбу.

Она поворачивает голову. Он улыбается, как будто читает ее мысли.

— Доверься мне, Мелани. И удовлетвори свое любопытство.

Она пытается протестовать, но слова застревают в горле.

Он ласково улыбается, протягивая ей шарф, словно подношение.

Всего лишь на одно мгновение их взгляды встречаются. Но ей достаточно этого мига, чтобы понять: впереди новая игра.


Кровь бешено пульсирует в висках. Связанное тело мучительно ноет. Челюсти свело, зубы как будто расшатаны после его свирепых пощечин. Но хуже всего то, что он по-прежнему подводит ее к оргазму руками, губами — но только не пенисом.

Она чувствует себя униженной. И самой себе ненавистна за то, что согласно принимает эти недостойные правила игры, не находя в себе сил остановить ее. Но она должна решиться и покончить с этим кошмаром. Иначе неизбежно утратит ощущение реальности и канет в бездну. Увлекая и его за собой.

— Пожалуйста, развяжи меня. Мне больно.

— Мне казалось, ты хочешь понять, что такое боль, Мелани.

Она чувствует, как обручем сдавливает грудь. А она была уверена, что сможет договориться с ним.

— Это уже не возбуждает ни меня, ни тебя. — Она произносит эту ложь еле слышно.

Он улыбается. Он знает правду.


На марокканском ковре в гостиной. Задыхаясь, дрожа, все еще связана, щиколоток и запястий уже не чувствует, позвоночник разрывается от напряжения. Кожа красная, зудит. Исполосована. В мокрых рубцах.

— Скажи мне, — шепчет он, касаясь пальцами кровоподтеков на ее щеке. — Ты все еще хочешь меня, Мелани? Скажи мне правду.

Она не может ответить. Она уже не воспринимает реальность. В душе хаос и смятение.

— Еще шампанского? — как бы между прочим спрашивает он.

Она качает головой. Алкоголь обожжет ее окровавленные губы. Дрожь пробегает по телу.

— Давай сделаем перерыв, а? — говорит она, выдавливая из себя улыбку. — Охлади пока шампанское. Мы совсем забыли про ужин. Почему бы нам не поесть, а уж потом…

Он не слушает. Встает подле нее на колени, прижимает хрустальный бокал с шампанским к ее губам.

Она трясет головой.

— Пожалуйста…

Он резко приподнимает ей голову, начинает вливать в рот шампанское. Она захлебывается, кашляет, выплевывает его. Не на шутку злится.

Он улыбается — мягко, с любовью, но в глазах пустота. Если верно, что глаза — зеркало души, тогда смело можно сказать, что сегодня душа явно покинула его. И ее тоже.

Он поднимается и подходит к проигрывателю, роется в дисках. Находит тот, что искал, ставит. Оборачивается к ней, по-прежнему улыбаясь, а комната уже наполняется звуками «Голубой рапсодии» Гершвина.

— Ты ведь слышала раньше эту мелодию, Мелани? Но она звучала не так, как сейчас. Почему Ромео ставил ее для своих жертв? Ты задавала себе этот вопрос, не так ли?

— Да, ты прав. — Голос ее напоминает карканье.

Он переводит разговор на другую тему.

— Они делились с ним своими запретными фантазиями. Так же охотно, как и ты. Они изливали ему душу. Совсем как ты, Мелани.

О чем это он? Он не может знать, о чем говорили те женщины со своим убийцей незадолго до смерти. Он все еще играет с ней. Но, пожалуй, игра слишком затянулась. Все хорошо в меру.

И только тогда она замечает, что на нем прозрачные, из тонкой резины, хирургические перчатки. Когда он успел надеть их? Она совершенно отключилась — вполне возможно, что он был в них все это время.

— Нет, — хнычет она, хватаясь за это слово как за спасительную соломинку.

Я знаю этого человека. Я доверяю ему. Это игра. Всего лишь игра…

Он наклоняется к ней достаточно близко, так что она чувствует, как пахнет от него шампанским, впитывает аромат его возбуждения.

— «Ромео, Ромео, где ты, Ромео?» — шепчет он и нежно берет ее за подбородок. — Ромео здесь, рядом с тобой, Мелани.

Убийственный удар. Завеса самообмана снята. Она уже не властна над собой. С губ ее срывается глухой стон, в нем злость и отчаяние. Она задыхается. Дикий, леденящий кровь ужас — он, словно молния, пронзает тело.

Его пенис теперь тверд, как камень. Ничего удивительного. Во всяком случае, для нее — доктора Мелани Розен, выдающегося психиатра, специалиста по половым извращениям у убийц-маньяков. Как горько думать, что в конце концов она сама падет жертвой своих собственных извращений.


Ее колени больно впиваются в ковер. Он сидит на кушетке. Руками обхватывает пенис, одновременно прижимая ее голову к своему бедру. Она слишком слаба, чтобы сопротивляться. Сознает, что это бесполезно.

— Я был тронут тем, что ты окрестила меня Ромео в своей «Опасной грани». «Ромео. Психопат-садист, который домогается любви своих жертв и крадет их сердца». — Он смеется. В его смехе нет и тени юмора. — По телевизору ты смотришься великолепно, Мелани. Я не пропустил ни одной твоей передачи. — Смотрит на нее задумчиво. — Интересно, что бы ты сейчас сказала обо мне этим ретивым телезрителям? Сюжетик был бы что надо, Мелани. Впечатления из первых рук. «Моя ночь с Ромео». Бьюсь об заклад, рейтинг был бы рекордным.

Он поглаживает свои гениталии, возбуждаясь все больше. Она не двигается. Хочет, чтобы он продолжал говорить. Его откровения — хороший материал для работы.

— Мне действительно понравилась твоя теория. О том, что я забираю сердца своих жертв, чтобы таким образом удерживать живые образы загубленных женщин в своем воспаленном сознании. До тех пор, пока сердца не начинают гнить. И тогда мне приходится заменять смердящее сердце на новое, свежее. — Он ухмыляется. — Хорошо придумано, Мелани. Чушь собачья, конечно, но звучит здорово.

— Вообще-то я имела в виду обиду, — тихо произносит она. — Обиду, к которой примешиваются ярость и отчаянная потребность ощутить собственное превосходство. — Она понимает, что сейчас пытается анализировать не только его.

— Но потом ты вдруг понесла этот бред насчет эдипова комплекса. Дешевый выпад, Мелани. — Он сардонически усмехается, но она, повернув голову, чтобы заглянуть ему в лицо, видит, что он приближается к оргазму.

— Дети ранимы. Их легко обидеть, — говорит она. — И эта обида накапливается…

Он соскальзывает с кушетки и опускается на ковер, располагается рядом с ней. Его пальцы рассеянно блуждают меж ее бедер. Она пытается не выказывать эмоций.

Он прижимается губами к ее влажным волосам. Его пальцы проникают в ее лоно. С отчаянием и ужасом Мелани осознает, что оно до сих пор влажное. Он улыбается. Нисколько этим не удивлен.

— Ты такая же, как и все другие шлюхи.

— Нет. Нет, я не такая. — Она различает умоляющие нотки в своем голосе. Это совсем некстати, но она бессильна что-либо изменить. — Ты меня знаешь. Ты же испытываешь какие-то чувства… ко мне. Ты не можешь так поступить… со мной.

Он грубо отпихивает ее. Привалившись к ножке кушетки, улыбается, глядя на нее сверху вниз. Пот льет с него градом. На мгновение ей кажется, что он кончил. Тихий, самопроизвольный оргазм. Она робко надеется на отмену вынесенного им приговора.

Но он тверд и неумолим.

Резко хватает ее за подбородок, силой разворачивает лицом к себе.

— Произнеси. Ромео. Я хочу слышать это из твоих уст, сука.

Она видит, как загораются яростью его глаза. Ей не удалось его разжалобить. Ее охватывает паника. Рассудок мутится от боли и страха. Но она не может сдаться. Она должна найти выход. Раньше ей всегда это удавалось. Удастся и сейчас.

— Мне было очень хорошо, — шепчет она.

— Я знаю. Всем остальным тоже было хорошо. — Он произносит это с таким безразличием, что волоски на ее обнаженном, исполосованном теле встают дыбом. — До поры до времени. Потом им хотелось остановить игру. Так же, как и тебе. Лгуньи. Притворщицы. Грязные потаскухи. Не можешь платить — не играй.

Неотвратимое предчувствие трагедии захлестывает ее, но она овладевает собой. Что сейчас движет ею — яростное желание выжить или величайшее напряжение воли? Она не знает.

— Ты устал, — ласково произносит она, сама измотанная до предела. — Ты все время думаешь о том, как остановиться. Ты хочешь остановиться. Тебя переполняет чувство самоотвращения.

А как же я? Я разве не испытываю отвращения к себе?

Он ухмыляется, тирада позабавила его.

— Это свидание, доктор, а не прием пациента.

— Я беспокоюсь за тебя. Я знаю, как ты страдаешь.

Он тихо смеется.

— Ты думаешь, что так умна, проницательна. Думаешь, что знаешь правду обо мне. Ты… ничего… не понимаешь… сука.

Он придвигается ближе. Его член упирается в ее бедро. Твердый, холодный, влажный. Он опять откидывается на кушетку, закрывает глаза, мурлычет в такт музыке.

— Не правда ли, романтично? — напевает он. В его голосе звучит скрытая насмешка.

Ее тошнит, шампанское от страха забродило в желудке.

— Мне нехорошо…

Он не слушает. Отходит от нее. Возвращается, напевая. Легко касается ее бедра. Гладит по волосам.

Она чувствует зловоние. В голове эхом отдается его голос. Пока все они, по очереди, не начинают гнить. И тогда я заменяю смердящее сердце на новое, свежее…

— Пожалуйста. Мне действительно нехорошо. — Она начинает сотрясаться в конвульсиях.

— Бедняжка, — сочувствует он.

— О Боже… — Рвота бьет из нее фонтаном. Кажется, поток неиссякаем.


Сокрушительные рыдания. Он вытирает ее губкой. Должно быть, принес ее из кухни. Она была так поглощена самоочищением, что даже не заметила его отсутствия.

— Скажи это, Мелани, — нежно, но настойчиво просит он, очищая ее от рвоты.

По лицу ее катятся слезы.

— Не делай этого. Позволь мне помочь тебе. Я могу помочь тебе.

— Ты мне и так помогаешь, Мелани.

Она чувствует, что происходит самое страшное. Темнота сгущается. Она ищет опору в самой себе, но в душе пустота. Душа испаряется.


Он стоит перед ней. В обтянутой перчаткой руке нож. В серебристом лезвии мелькает отражение хризантем в бронзовой вазе, что возвышается на кофейном столике.

Он подходит еще ближе. Ее взгляд перемещается от ножа к пенису. Она не может заставить себя отвернуться.

— Хочешь его?

Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Кожа зудит. Она с ужасом ощущает, что ее начинает колотить крупная дрожь. Она уже не принадлежит себе. Полностью растворилась в нем.


В комнате очень темно. Она его не видит. Только чувствует. Пенис, прижатый к ее бедру, пульсирует. Кончик ножа упирается ей в грудь.

— Скажи это. Скажи: «Я хочу тебя, Ромео». — Его руки смыкаются вокруг ее талии, и они вместе покачиваются в такт «Голубой рапсодии».

Даже перед лицом смерти она по-прежнему любопытна. Неужели ей довелось танцевать со смертью?

— Скажи это, Мелани. Скажи, и ты будешь спасена, — соблазнительно шепчет он.

Да, спасена. Что ж, это будет не уступка, а возвращение всего того, что я потеряла.

— Я хочу тебя, Ромео. — Словно на последнем дыхании она произносит это последнее… окончательное… признание, перед тем как провалиться в бездну. Все тонет в бессмысленности. Кроме этого последнего шага, невероятного возбуждения и парадоксального ощущения собственной силы.

Музыка достигает крещендо как раз в тот момент, когда нож вонзается в грудь. Мелани не слышит собственного крика. Она в нем тонет.

Он смотрит на нее с благоговением и улыбается. Входит в нее яростно, с остервенением, и лава извергнутой спермы, смешиваясь с ее кровью, навсегда оседает в его душе. В биении сердца. Последнем для Мелани.

Потребность Ромео в убийстве перед изнасилованием — ключевой момент в понимании его сути. Все дело в том, что, достигая оргазма, он — как и все мы — теряет самоконтроль, становясь беззащитным и ранимым…

Он не может позволить себе предстать таким перед своими будущими жертвами, поскольку боится, что они используют его слабость в качестве оружия против него.

Мертвые, эти женщины не представляют никакой опасности.

Доктор Мелани Розен «Опасная грань»


Элиз Тайтл Ромео | Ромео | cледующая глава