home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

В последний раз Сара Розен разговаривала со своей сестрой Мелани ранним утром в день ее убийства. В любой другой день Сара пришла бы в ярость, разбуди ее кто-нибудь в столь ранний час, когда еще не прозвенел будильник, но сегодня ночью ее мучил кошмар — огромная ручища с толстыми волосатыми пальцами схватила ее за горло, и чей-то зловещий шепот хрипло звал: «Сара, Сара», — так что неурочный звонок она восприняла как подарок судьбы. Пока не услышала в трубке знакомый голос.

— Мне следовало догадаться, что это ты, — сонно произнесла Сара, откидывая со лба непослушную прядь жестких каштановых волос, торчавших в разные стороны. Она пошарила рукой на тумбочке, пытаясь отыскать очки, что оказалось не так-то просто: тумбочка была завалена журналами, бумагами, книгами, здесь же примостился будильник, недопитый стакан белого вина, который она к тому же и опрокинула в процессе поисков.

Не обращая внимания на разлившееся вино, она продолжила охоту. Очки — в золотой оправе, слегка изогнутой, «а-ля Джон Леннон», почему-то оказались под подушкой, по соседству с пустой тарелкой из-под полуночной закуски — орехового масла и джема. Извлечение очков из-под подушки стоило тарелке жизни: упав на пол, она разбилась вдребезги.

— Что там у тебя? — спросила Мелани.

— Ничего. Тарелка, — сказала Сара, водрузив очки на нос. Когда ей предстояло общаться с малоприятными людьми или, проще говоря, с теми, с кем у нее возникали проблемы, она предпочитала быть во всеоружии.

— Ты такая неловкая, Сара, — пожурила ее Мелани.

— Мне легче работается, когда кругом беспорядок. — Ее спальня действительно впечатляла царящим здесь хаосом: ящики шкафов были открыты, из них торчали чулки, белье, одежда. Создавалось впечатление, будто в комнате орудовал грабитель, отчаянно пытавшийся отыскать большие ценности. На самом же деле все ценности Сары — клубок спутанной бижутерии, треснутая кофейная чашка, покосившееся декоративное деревце для сережек, пара колготок — красовались прямо на крышке комода. Единственный стул — старый, деревянный, оставленный в квартире предыдущими жильцами, — робко выглядывал из-под вороха одежды, которую Сара сняла с себя накануне вечером. Впечатление усиливали выставленные в ряд у стены картонные коробки, которые так и остались неразобранными с тех пор, как год назад она вселилась в эту однокомнатную квартиру на первом этаже жилого дома в квартале Мишн.

Тогда Мелани пришла в ужас от решения сестры. Кровавые гангстерские разборки в квартале Мишн были обычным явлением. Мелани упрекала Сару в легкомыслии и мазохистском безрассудстве. Хотя, по правде говоря, ее не так уж и волновала безопасность сестры, — она знала, что Сара трусиха по природе, скорее, это отвлекало Мелани от беспокойства иного рода. Душевное состояние Сары, ее внутренний мир — вот что тревожило Мелани.

— Ты не устроишь свою жизнь, Сара, пока не привнесешь в нее порядок, — строго заключила Мелани.

— Очередная проповедь? Упражнения в психоанализе? Тебе больше нечего сказать мне? — сухо заметила Сара. — Между прочим, Мел, сейчас раннее утро. Ты, наверное, еще не проснулась.

— Уже почти семь. Тебе разве не надо быть в девять на работе?

— Ты права, надо. А это значит, что мне еще можно спать целых полчаса. — Ей вовсе не хотелось благодарить сестру за избавление от ночного кошмара. Она знала, что Мелани наверняка подвергнет его психологическому анализу.

— У меня мало времени, — резко перебила ее Мелани. — Через десять минут придет первый пациент.

Для Сары это было весьма кстати, поскольку свою старшую сестру она воспринимала лишь в малых дозах.

— Что ты хочешь?

— Ты прекрасно знаешь, Сара. Я хочу, чтобы ты навестила отца.

Сара откинулась на подушку и подтянула одеяло к самому подбородку. Туфля, затерявшаяся с вечера в его складках, теперь плюхнулась на пол.

— В такую рань…

— Я собиралась вытащить тебя к нему сегодня вечером, но у меня свидание. Так что перенесем встречу с отцом на завтра. Можно было бы вместе пообедать. Я заеду за тобой на работу.

— Нет, — сказала Сара. — Я поеду одна. — Поездка к отцу в загородную клинику сама по себе являлась миссией не из легких, а уж мысль о том, чтобы превратить ее в семейное мероприятие, была просто невыносимой.

— Когда ты поедешь, Сара? Ты уже давно обещаешь, — не унималась Мелани. — В последний раз отец все жаловался на то, что совсем не видит тебя. Говорит, что ты его бросила.

— Хватит меня совестить, Мелли. — Сара знала, что сестра терпеть не может, когда ее называют уменьшительными именами. Она признавала только Мелани, в честь выдающегося австрийского психоаналитика Мелани Кляйн. Таков был выбор отца. Что естественно.

— Уймись, Сара.

— Ты — дочь примерная, я — дерьмо. Ничего нового я для себя не открыла.

— Я и не пыталась тебя усовестить. Ты сама чувствуешь, что виновата, и хочешь взвалить свою вину на меня. В общем, мне некогда пререкаться с тобой. Так когда ты навестишь отца?

— В субботу. — Сара прикинула, что попробует уговорить своего приятеля Берни составить ей компанию. Он сможет хотя бы морально поддержать ее. Она вздохнула. — Ну, все? Ты счастлива?

— Счастлива? Нет, Сара. Как я могу быть счастлива, если мой отец, некогда один из самых выдающихся в мире психоаналитиков, представляет меня пятилетней девочкой, усаживает к себе на колени и пытается убаюкать колыбельной песенкой?

Сара поморщилась. Но, когда она заговорила, тон ее был холодным и бесстрастным.

— У старика болезнь Альцгеймера. Не ты ли постоянно твердишь мне о том, что нужно считаться с реальностью? Эту же идею проповедовал и отец. Сейчас-то ему уже все равно.

— Неужели у тебя не осталось никаких чувств к нему? Господи, Сара, ты ведь уже не ребенок. Почему ты все время пытаешься уколоть меня за то, что я была отцовской любимицей…

Сара отшвырнула с тумбочки книгу, чтобы посмотреть на часы.

— Уже без трех семь, Мел. Не заставляй своего пациента ждать. Или у вас там идет сеанс телепатии?

— Я позвоню тебе завтра. — В голосе Мелани было больше смирения, нежели возмущения. — После того как съезжу к отцу. Я смогу уделить тебе минутку, не больше, в два у меня встреча с Фельдманом.

— Не забудь передать ему горячий привет, — сухо сказала Сара.

— Кому — отцу или Фельдману?

— Сама догадайся, сестричка. Ты же у нас психолог.


— Рассказывай, что ты видишь.

Сара надела очки и подошла к мольберту. В крохотной студии под крышей жилого дома в СоМа, злачном квартале в юго-восточной части города, густо пахло красками и скипидаром, к которым примешивался аромат жареного бекона, приготовленного Гектором Санчесом на завтрак.

— Ну? — нетерпеливо спросил художник, не дождавшись реакции Сары.

Она прокашлялась. Картина Гектора вызывала в ней противоречивые чувства и все-таки завораживала.

— У меня возникают ассоциации со штормовым морем. Та же мощь. Стихия. Ярость. Но в то же время она вызывает трепет. В общем, сильно написано.

— Можно ли ее сравнить… — Голос его дрогнул. Он уронил голову, словно ему было слишком тяжело удерживать ее на своей шее. — Ну, ты знаешь, — пробормотал он.

Сара повернулась к своему клиенту. Гектор Санчес совсем не походил на художника. Когда, пару месяцев тому назад, он впервые переступил порог ее кабинета в Департаменте реабилитации инвалидов, она приняла его за работягу. Докера, если точнее. На вид ему было около тридцати, широк в плечах, мускулист, с прыщавым лицом, короткими черными волосами, смуглый, крупноголовый.

— Ты бы мне поверил, если бы я сказала, что она лучше? — Сара имела в виду предыдущие работы Гектора, написанные до инцидента, произошедшего не так давно, когда он, в порыве ярости, злости и отчаяния, кинулся на картины с кухонным ножом в руке.

— Не делай из меня дурака.

Сара пожала плечами.

— Ты понял, что я имела в виду? Зачем же тогда спрашивал?

Санчес сорвал с лица темные очки и со злостью отшвырнул их в дальний угол комнаты.

— Все это чушь. Даже не знаю, как это я поддался на твои уговоры. Авантюра какая-то. И ты называешь это реабилитацией? Да нужно быть полной идиоткой, чтобы всерьез заниматься таким бредовым проектом. И я-то выставил себя посмешищем.

Позвякивая браслетами, Сара решительно направилась к Гектору, который взгромоздился на высокий деревянный стул, засунув руки в карманы своих запачканных краской джинсов. Она внимательно вгляделась в его лицо, не смущаясь от вида незрячих глаз, которые обычно прятались за темными стеклами очков, сморщенных век, из-под которых выглядывали темные ресницы. Она с грустью подумала о том, что до злополучной аварии на мотоцикле у него, вероятно, были глаза искусителя.

— Ты вовсе не посмешище, Гектор. Ты — художник.

— Я слеп как крот.

— Ты слепой художник. И то, что ты не видишь глазами, ты видишь душой. Это выплескивается из тебя на полотна, принимая зримые очертания — пусть мрачные, зловещие, но, нравится тебе это или нет, на самом деле получается чертовски здорово.

Резко очерченный рот Гектора Санчеса скривился в усмешке.

— Ругаете меня? Это не слишком профессиональный подход, мисс Розен.

Сара схватила его за плечи.

— Знаешь, приятель, давай прервем нашу дискуссию. Мне еще нужно заскочить к двум другим клиентам, а в офисе меня ждет груда бумаг.

— Черт побери, у тебя жизнь тоже не сахар, Сара. Мне кажется, тебе пора всерьез подумать о собственной реабилитации. — Он протянул к ней руку, пальцы его сомкнулись на ее предплечье. — Как насчет того, чтобы перекусить где-нибудь в городе сегодня вечером?

— Ты знаешь правила, Гектор. Я не имею права ходить на свидания к своим клиентам.

— Правила, правила… Тебе же надо питаться. Ты тощая до безобразия. Рука у тебя — прямо цыплячья лапка.

— Я прожорлива, как свинья. Просто все быстро сгорает, вот в чем дело, — сказала она, как бы оправдываясь.

Он уставился на нее своими невидящими глазами.

— Расскажи мне, что я вижу, Сара.

Она слегка опешила.

— Что?

— Ну, ты поняла. Опиши себя, как только что описывала картину.

— Ты хочешь, чтобы я нарисовала свой портрет?

— Да, — ухмыльнулся он. — Начни сверху.

— Да брось ты, Гектор. У меня нет времени. — Она высвободила руку.

— Я расскажу тебе о своих наблюдениях, сделанных на ощупь в те редкие мгновения, когда мне удавалось дотронуться до тебя, — сказал он с плотоядной усмешкой, — а ты восполняй пробелы. Ну, например, я знаю, что у тебя очень короткие и жесткие, как у дикобраза, волосы, — наверное, ты подстрижена «ежиком». И одеваешься как цыганка. Длинные, из тонкой ткани, юбки, большие, мягкие, бесформенные кофты сверху, сандалии на ногах.

— Откуда ты узнал про сандалии?

— Они шлепают, когда ты идешь. Так на чем я остановился? Ах, да. Еще ты навешиваешь на себя тонны украшений, как на рождественскую елку. Вся в золоте…

— В серебре, — перебила она его. — Я не поклонница золота.

— Да, скорее всего, в серебре. И еще на тебе много бус. Крупные серьги, ожерелья, браслеты. Я назвал тебя тощей, но, бьюсь об заклад, под бесформенными свитерами ты прячешь весьма соблазнительные формы.

Сара беспокойно задвигалась.

— Какого черта, Гектор? Ты что, хочешь знать размер моего лифчика? — раздраженно выпалила она.

— Тридцать два Б?

— Ты уверен в том, что слепой?

— Я думаю, ты и впрямь секс-бомба, только тщательно скрываешь это.

У нее вырвался ироничный смешок.

— Один — один. Но мне действительно пора. Увидимся через пару недель. Да, кстати, завтра в три к тебе зайдет Аркин из галереи «Бомон», посмотрит твой шедевр. Не очень напрягай его, договорились?

Она сняла очки, сунула их в большую холщовую сумку, висевшую у нее на плече, и направилась к двери.

— Эй, Сара, — окликнул он ее.

— Да?

— А ты ведь любишь мужиков?

— Только тех, у кого голова на плечах, а не задница. — Она открыла дверь. — До встречи, Санчес.

Он рассмеялся.

— До встречи, Розен. В моих снах.


Был последний четверг октября. Около полудня зарядил дождь. Сара как раз вышла из здания Реабилитационного центра на Эдди-стрит и направилась пешком по Ван Несс к своему офису. В течение нескольких недель на Сан-Франциско не упало ни единой капли дождя, погожие дни с завидным постоянством сменяли друг друга, что страшно бесило синоптиков, чьи прогнозы уже начинали утомлять своим однообразием. Небольшой дождичек явно не помешал бы им для поднятия настроения, хотя Сара не имела ничего против хорошей погоды. Дождь всегда выбивал ее из колеи.

Она вдруг вспомнила себя высокой, угловатой девочкой-подростком лет тринадцати, стоящей у окна своей спальни в старинном викторианском доме на Скотт-стрит, куда они только что вселились. Прижавшись лицом к холодному стеклу, она смотрит сквозь пелену дождя на залив, где в тумане вырисовываются контуры моста Голден-гейт. Слезы капают у нее из глаз и тоже падают на стекло, омывая его с внутренней стороны.

Она тогда ненавидела этот дом на Пасифик Хайтс. Впрочем, ненавидит до сих пор. Дом ее отца. Теперь сестры. Черт с ней. Саре этот дом не нужен. Он вызывает в памяти лишь грустные воспоминания. Ирония судьбы: они переехали сюда из Милл Вэлли, тоже спасаясь от печальных воспоминаний. Выходит, есть в жизни вещи, от которых не убежишь, не спрячешься. Только если вычеркнешь их из памяти. Или просто отключишься. Сара не могла похвастаться многочисленными талантами. Но в одном ей нельзя было отказать. У нее был талант отключаться, и отдушину она находила в искусстве. Ему она посвящала большую часть своей жизни.

Сегодня, когда она явно была не в настроении, не помогал и талант. Воспоминания бликующими предупредительными сигналами то и дело вспыхивали в сознании. Сара винила дождь в этих бередящих душу видениях. И еще ночной кошмар, будь он неладен. И утренний звонок сестры. Действительно ли Мелани приходится забираться к отцу на колени? Сара закрыла глаза, и неприятное ощущение поднялось в ней горячей волной, которую не мог остудить даже холодный влажный ветер.

Женщина, сидевшая за рулем «тойоты», нечаянно нажала локтем на клаксон. Сара тут же очнулась.

Чайка, залетевшая на городские улицы с залива — возможно, заблудившись, — широко расправив крылья, кружила над ее головой. Саре отчаянно захотелось взлететь. Взлететь и улететь далеко и навсегда.


Сара изрядно намокла и продрогла, пока добралась до Департамента реабилитации, расположенного в суперсовременном небоскребе на углу Ван Несс и Хейса.

Она работала здесь в течение последних шести лет, с тех пор как получила диплом магистра. Жалованье было предельно высоким для учреждения такого уровня — правда, отец и сестра находили его ничтожно малым и недостойным ее, потомка великих Розенов, — но Сара никогда не разделяла их чрезмерных аппетитов. Как и тщеславия. Во всяком случае, если не считать бумажной рутины, Сара находила удовольствие в своей работе в качестве консультанта по реабилитации инвалидов. Работа наполняла ее жизнь смыслом. Она чувствовала, что нужна людям. И любила всех своих подопечных, которых на сегодняшний день у нее было сорок шесть человек — инвалидов или, как их именовали в официальных сводках, физически увечных. Клиентам Сары, в общем-то, было наплевать на то, как их называли. Они просто хотели вернуться к нормальной жизни, обучиться какому-то ремеслу, получить возможность зарабатывать, и чтобы их наконец оставили в покое. Сара вполне разделяла их устремления.

Стоило ей ступить в мрачный вестибюль здания, как у нее заурчало в животе. Она вспомнила, как Гектор назвал ее тощей. Обычно она не забывала о еде. Беспечно развернувшись, она вышла обратно на улицу и направилась в магазинчик за углом.

Готовые, упакованные сандвичи аккуратными рядами лежали на прилавке. Сара купила самый большой, с индейкой, кинула его в сумку, намереваясь съесть в офисе. Она как раз собирала сдачу, когда увидела Берни Гроссмана, своего коллегу и лучшего друга. Берни сидел в своем инвалидном кресле за одним из столиков в дальнем углу магазина за chili con carne[2].

Он поднял на нее взгляд, когда она приблизилась к столику.

— Ты промокла, — сказал он.

Лицом сорокалетний Берни всегда напоминал Саре херувима.

— Дождь идет.

Он протянул к ней руку и промокнул салфеткой ее влажную щеку.

Она отмахнулась и села на стул рядом.

— Прибереги ее для себя. Тебе она сейчас больше нужна. Боже, ну и неряха же ты, Берни. — Его серебристая окладистая борода была щедро вымазана в соусе.

Он ухмыльнулся.

— Я знаю. Тони это бесит ужасно. Он просто помешан на чистоте.

Сара достала из сумки сандвич, но перед тем, как развернуть его, подозрительно покосилась на своего приятеля.

— Ты сказал — Тони?

Берни стряхнул крошки мяса с рубашки, туго обтягивавшей его брюшко.

— Разве я не рассказывал тебе про Тони?

Сара развернула сандвич, разглядела его повнимательнее. Проклятье. На этикетке значилась индейка с майонезом, на самом же деле ломти ржаного хлеба были залиты горчицей. Не до такой уж степени она была голодна, чтобы изменять своим вкусам и довольствоваться чем попало.

— Берни, ты же говорил мне, что Тони — скупердяй и ты будешь последним идиотом, если свяжешься с ним.

Берни опустил ложку. Его правая рука заметно дрожала, так что ложка отбарабанила легкую дробь, прежде чем легла на стол.

— Когда это я тебе такое говорил?

Сара задумчиво отщипнула кусок хрустящей корочки и отправила его в рот, стараясь не обращать внимания на горький привкус горчицы.

— Давай-ка вспомним. Сегодня у нас четверг. Вчера тебя не было на работе, ты плохо себя чувствовал. Остается вторник. Да, именно во вторник ты мне и сказал, что этот парень — говнюк.

— Не передергивай, Сара. Я точно помню, что назвал его скупердяем. Конечно, если для тебя что скупердяй, что говнюк — все едино, тогда и спорить не о чем.

Сара застонала.

— Тебе не стыдно так выражаться, Берни?

Он ухмыльнулся.

— На днях ты сама призналась в том, что тебе нравится, когда я выражаюсь.

— Да-да. Еще скажи, что я призналась в том, что до сих пор верю в бабушкины сказки.

— Боже мой, Скарлетт, что бы с нами стало, если бы мы разучились верить в сказки, — поддразнил он ее.

— Все шутишь.

— Да. Из меня бы получился неплохой эстрадный комик, если бы только я мог занять вертикальное положение. — И он дружески похлопал колеса своего инвалидного кресла.

Сара смущенно улыбнулась.

— О’кей, может, это и не очень смешно. Как бы то ни было, пока я вчера валялась дома, сражаясь с кишечным вирусом, как ты думаешь, кто явился мне на помощь?

— Флоренс Найтингейл собственной персоной?

— Тони, между прочим, имеет официальный статус брата милосердия.

— Да, который был лишен лицензии за кражу наркотических препаратов из больничной аптеки. Брось ты, Берни. Еще не хватало тебе путаться с наркодельцами.

У Сары были основания опасаться за судьбу Берни.

Берни Гроссман был одним из первых ее клиентов, когда она начала работать в Департаменте реабилитации. Выпускник колледжа, гомосексуалист, еврей, наркоман, ему так перепало во время крутой разборки возле гей-бара на Кастро-стрит, что он оказался в реанимации центральной больницы Сан-Франциско с множественными переломами позвоночника. После шестимесячного курса физической реабилитации и двухмесячного пребывания в нарколечебнице Берни появился в ее кабинете — ухоженный, приговоренный к инвалидной коляске, все такой же еврей, такой же гей, с надеждой на то, что, может, хотя бы и в тридцать пять лет из него все-таки получится тот mensch[3], которого мечтали вырастить его родители — иммигранты из Пасадены.

Двумя годами позже, главным образом благодаря стараниям Сары, он получил диплом магистра по реабилитации инвалидов и, опять же не без помощи Сары, был назначен на временную должность консультанта и стал работать под ее началом. Через полгода он, так и не притронувшийся за все это время к наркотикам, был аттестован как работник социальной службы и официально зачислен в штат Департамента по реабилитации инвалидов. Сейчас шел уже четвертый год его безупречной работы на избранном поприще.

— Как мне прикажешь отойти от наркодел, Сара? — спросил Берни, зачерпнув еще одну ложку «чили». — Ведь практически все мои подопечные — бывшие наркоманы. Слава Богу, бывших больше, чем настоящих.

— Я не имею в виду твоих клиентов, — колко заметила Сара.

— Дорогая моя, Тони в течение семи месяцев не притрагивался к наркотикам. Помяни мое слово: не дай Бог ему проглотить что-либо помимо аспирина. Тут же получит под зад коленом. — Он ухмыльнулся. — Фигурально выражаясь, конечно. Я что хочу тебе сказать, моя милая Сара: трахаться я еще могу, слава Богу, но наркотики уже не выдержу. Как говорит мой добрый папенька, нам, schmendriks[4], приходится дорого платить за собственные ошибки.

— Кстати о добрых папеньках…

Берни усмехнулся, обнажив кривые передние зубы, которые так и не удалось выправить за три года усиленной ортодонтии.

— Ты ненавидишь своего отца.

— Разве я когда-нибудь говорила об этом?

— Не слишком красноречиво, — он улыбнулся еще шире, — но иногда это все-таки проскальзывало.

Сара вздохнула.

— Не всегда мы говорим то, что думаем.

— Или попросту не договариваем, — заключил Берни.

— Что это? Ты решил устроить мне сегодня головомойку?

— Ну-ну, давай без обид, — сказал он и нежно взъерошил ее короткие влажные волосы. — Поведай Берни о своих печалях.

— Знаешь, моя сестрица ноет, что я не навещаю отца. Оказывается, он просил меня приехать.

Берни намазал маслом кусок хлеба и обмакнул его в тарелку с «чили».

— Я думал, что он тебя даже не узнал в последний раз, когда ты была у него.

— Это верно. Но периодически память к нему возвращается. И тогда он становится еще более беспомощным. — Она вздохнула. — Не знаю, что лучше. — Она с горечью вспомнила свой визит к отцу месяц назад.

В тот день она провела с отцом мучительные полчаса, выслушивая его обвинения в равнодушии, лености, подлости и прочих грехах. Суждения его были, как ни странно, резкими и суровыми. Сара не могла сделать скидку на его болезнь. Дело в том, что все это она слышала много раз еще в те времена, когда он был в полном здравии.

Когда она была помоложе и отец был на пике своей формы, он не упускал случая, чтобы не прочитать ей наставление. Упрекал в том, что у нее сложился комплекс Золушки, всерьез хотел, чтобы она занялась своей психикой и поборола в себе чувство ущербности и параноидальные всплески. Находчивая Сара возражала: если она и впрямь Золушка, тогда где же, черт возьми, ее добрая крестная и когда наконец объявится прекрасный принц с ее хрустальной туфелькой? У Сары сложилось своего рода убеждение в том, что мужчины — если они не свиньи, то уж обязательно лягушки. И никакими поцелуями не обратить их в принцев.

— Ты действительно хочешь съездить к нему, Сара? Только честно. — Берни смерил ее своим неподражаемым проникновенным взглядом, от которого Саре всегда становилось неуютно. Хотя она и считала Берни своим лучшим другом и доверяла ему как никому другому, она все-таки предпочитала оставаться скрытной.

— Я обещала Мелани, что съезжу в субботу.

Берни покачал головой, одновременно запихивая в рот еще кусочек хлеба.

— Интересно, как долго ты еще будешь позволять этой парочке дурачить тебя, дорогая моя? Трахаешься с ними уже тридцать два года, черт тебя побери.

— Ну, не все же тридцать два года я трахаюсь.

Берни взял ложку и взволнованно помахал ею.

— В том-то и проблема. Когда ты в последний раз этим занималась, Сара?

— Ты переоцениваешь значение секса.

Берни хмыкнул.

— Вовсе нет. Ну-ка, давай похвастаемся своими победами на любовном фронте. Хочешь знать, когда я трахался в последний раз?

— Нет. Я хочу знать, поедешь ли ты со мной к отцу в субботу.

— Ладно, решено. Я еду. А теперь ты позволишь мне рассказать божественные подробности моей вчерашней встречи с Антонио? Знаешь ли ты, что он — первый настоящий любовник за последние несколько месяцев, который не вызвал у меня отвращения и с которым я познал смачный секс и получил истинное наслаждение? Со всеми другими партнерами — сопящими, стонущими, хрюкающими — я даже не мог сосредоточиться, и — ни хрена не получалось. Тони — совсем другое дело. Он может изобразить такое… Знаешь, берет виноградное желе…

Сара жестом остановила его.

— Пожалуйста. Избавь меня от пошлых подробностей. Виноградное желе — мое любимое лакомство. Будь другом, позволь мне и дальше наслаждаться им.


Около девяти вечера Сара стояла перед распахнутым холодильником в своей вытянутой, как вагон, кухоньке и пыталась сообразить, чем бы поужинать. Выбор не отличался разнообразием. Пара ломтей вчерашней пиццы, кусок заветренного сыра, наполовину опорожненный лоток со свининой «ло мейн». Его-то она и облюбовала в первую очередь, но потом вспомнила, что он лежит в холодильнике уже больше двух недель, и это ее остановило.

Взгляд ее зажегся было при виде баночки с виноградным желе «Велч», что стояла на верхней полке. Легкая улыбка промелькнула на ее губах. Нет, сегодня вечером сандвич с ореховым маслом и виноградным желе в глотку не полезет. Спасибо Берни.

Сара вздохнула, пытаясь представить, что же проделывал с этим желе любовник Берни. Может, потому и была так пресна ее сексуальная жизнь, что ей не хватало виноградного желе. А может, просто не было любовников. Уже месяца два она ни с кем не встречалась. Что же до секса как такового…

Саре впервые вдруг стало интересно, с кем сегодня свидание у ее сестры. Кто-то новый? Мелани случайно не назвала его имени по телефону? Кажется, нет. Мелани вообще не слишком охотно делилась с ней подробностями своей личной жизни. Да и Сара не откровенничала с сестрой. По правде говоря, и повода-то для подобных откровений не было. Но, даже если бы и появился, меньше всего ей хотелось бы доверить свои сердечные тайны Мелани. Они никогда не были слишком близки, хотя в минуты жизненных испытаний Мелани всегда оказывалась рядом, готовая прийти на помощь. Но, скорее всего, как психотерапевт, а не как родная сестра.

Думать о Мелани, как и о своей личной жизни, надоело, и Сара предпочла сосредоточиться на сиюминутных проблемах. Что же все-таки съесть? Она остановила свой выбор на куске пиццы, который тут же и разогрела в микроволновой печи. Пицца ожила, стала мягкой и сочной, но голода все равно не утолила.


Покончив с пиццей, Сара встала перед выбором: или ринуться штурмовать гору грязной посуды, которая вот уже неделю дожидалась ее в раковине, или же позвонить подруге и сходить с ней в кино на поздний сеанс, а может, нырнуть в горячую ванну и пораньше лечь спать.

Через пятнадцать минут она уже ступала в допотопную ванну, над которой клубился горячий пар. Погружалась она постепенно, поскольку при ее росте почти в шесть футов окунуться всей сразу было проблематичным.

Сара редко разглядывала свое тело, но сейчас, лежа в ванне, вдруг вспомнила утренний разговор с Гектором Санчесом и решила подвергнуть себя беспристрастному осмотру. Действительно, она была костлява, но не до безобразия. Ее фигуру, скорее, можно было назвать долговязой, атлетической. И это при том, что Сара никогда не занималась физическими упражнениями, — разве что много ходила пешком, — более того, даже не проявляла интереса к спорту. Отец всегда говорил, что в ней начисто отсутствует дух состязательности.

Вполне естественно, что ее старшая сестра Мелани на протяжении всех лет учебы была спортивной «звездой» — капитан школьной девичьей команды по лакроссу, третья теннисная ракетка колледжа. В последнее время Мелани увлеклась игрой в сквош, и чаще всего в роли противника выступал не кто иной, как ее бывший муж, врач-психиатр Билл Деннисон. Несмотря на то, что пару лет тому назад они разошлись, Мелани и Билл сохранили очень тесную профессиональную дружбу и даже подменяли друг друга на приеме пациентов во время отпусков или конференций. Судя по всему, им обоим до сих пор нравилось сражаться и выяснять отношения. Хотя бы и на площадке для сквоша.

Саре однажды довелось увидеть их игру — то был редкий день, когда они с Мелани собирались пойти поужинать после сквоша, — и, наблюдая за Мелани, Сара не могла отделаться от мысли о том, что в манере сестры самозабвенно отдаваться игре было что-то от неуправляемой стихии с ярко выраженным эротическим привкусом. Из Билла она попросту делала отбивную и, похоже, находила в этом удовольствие. Сара задалась вопросом, расправлялась ли Мелани подобным образом со всеми своими противниками или же она лишний раз пыталась выяснить отношения с бывшим мужем. Если так, то она была не единственной, у кого оставались нерешенными проблемы с доктором Биллом Деннисоном. Кому, как не Саре, было знать об этом.

Сара оглядела свое тело и с удивлением обнаружила, что руки ее лежат на грудях. Странно было и то, что соски напряглись. В течение нескольких мгновений она созерцала мастурбацию. Но, стоило лишь ей предаться блаженству, как она тут же утратила всякое желание. Она сардонически усмехнулась, вспомнив о точной догадке Гектора насчет размера ее бюста — тридцать два Б. Не то чтоб ее это удивило, но она подумала о том, что Гектор был прав, когда предположил, что под ее одеждами скрываются весьма привлекательные формы.

Она провела руками по округлым бедрам, вытянула вверх сначала одну, потом другую ногу, как балерина. Хорошие ноги. Ей они достались от матери.

Ее мать когда-то мечтала стать танцовщицей и свои мечты передала по наследству младшей дочери. Горько ухмыльнувшись, Сара пошевелила большими пальцами ног. Да, ноги великолепные, но ступни неуклюжи. После шести уроков балета педагог предложила матери попробовать дочь в чечетке. Сара выдержала три кошмарных месяца занятий, после чего мать наконец смирилась с мыслью о том, что из дочери не получится великой танцовщицы, и разрешила оставить танцкласс. Вопреки воле отца. Он хотел, чтобы его младшая дочь привыкала к трудностям и училась не сдаваться. Это был как раз тот редкий случай, когда мать не подчинилась отцу. У родителей был настоящий скандал — первый, коему Сара оказалась свидетелем.

И последний.

Сара наспех вымылась, вылезла из ванны, вытерлась полотенцем, накинула белый махровый халат и босиком направилась в гостиную. Обычно горячая ванна ее расслабляла, клонило в сон, но сегодня она почему-то была на взводе. Плюхнувшись на диван, она зарылась в подушки. Под руку попался пульт управления. Она включила телевизор. Изображение было нечетким. На экране маячили темные тени, сыпал снег. Вероятно, трубка доживала последние дни. Саре срочно нужно было решать проблему покупки нового телевизора.

Она задержалась на программе Си-эн-эн, больше слушая, нежели вглядываясь в экран. Сводки новостей не порадовали сенсациями: все та же канитель в суде присяжных по делу О. Джей, борьба за место в Сенате, безнадежные перспективы в хоккее и бейсболе.

Она лениво нажимала кнопки пульта, перескакивая с одного канала на другой, не вникая в подробности телесюжетов. Пока не услышала знакомый голос.

Поскольку, достигая оргазма, он — как и каждый из нас — теряет самоконтроль, обнажая свою ранимость и незащищенность.

Мелани. В компании двух мужчин, в студии, весьма напоминающей строгостью обстановки полицейский участок.

Сара начала судорожно манипулировать кнопками пульта, пытаясь добиться яркости изображения. Но ее усилия не увенчались успехом — экран еще сильнее заволокло снежной пеленой, контуры персонажей стали еще более расплывчатыми. В этот момент камера уже отвлеклась от Мелани и ее собеседников и высветила крупным планом темнокожую дикторшу с короткой стрижкой и огромными кольцами-клипсами в ушах.

— Я — Эмма Марголис, и вы смотрите программу «Опасная грань». Оставайтесь с нами. После паузы вы услышите продолжение захватывающей беседы известного психиатра, доктора Мелани Розен со следователями по уголовным делам Джоном Аллегро и Майклом Вагнером о маньяке-убийце Ромео, «который похищает женские сердца». Беседа была записана сегодня днем во Дворце правосудия в Сан-Франциско.

Сара уже была готова переключить канал. Она знала, что Мелани — частая гостья вечерней информационной программы «Опасная грань», но сознательно избегала смотреть эти выпуски. Ее серьезно беспокоило чрезмерное увлечение сестры этим маньяком Ромео. Мелани уже давно ангажировали в качестве эксперта-психиатра не только местная телестудия, которая вела репортажи о кровавых похождениях сумасшедшего убийцы, но и спецподразделение полицейского управления Сан-Франциско, созданное для поимки преступника.

Однако любопытство все-таки взяло верх. Вместо того чтобы сменить канал, Сара отключила звук на время рекламной паузы. Вскоре на экране опять появилась Мелани со своими собеседниками. Их имена высвечивались в нижней части кадра по мере того, как камера выхватывала всех по очереди крупным планом: сначала Мелани, потом молодого детектива Вагнера и следом за ним детектива Аллегро — того, что постарше, Разглядеть их лица на тускло светящемся экране было практически невозможно.

Когда Сара включила звук, говорил как раз Джон Аллегро…


— До сих пор мы имели дело с маньяками-убийцами, жертвами которых, как правило, были «женщины с дурной репутацией» — проститутки, наркоманки, бездомные. Встречались и типы, которые охотились за школьницами — молоденькими, беззащитными, доверчивыми. Но сейчас мы расследуем совершенно особый случай. Интерес преступника распространяется на удачливых, умных, весьма привлекательных деловых женщин. Его жертвами уже стали юрист, профессор, биржевой брокер, коммерсант. И стиль его поведения тоже не укладывается в привычные стереотипы.

— Проститутки и школьницы — слишком легкая добыча для Ромео, — авторитетным тоном заявила Мелани, вступая в дискуссию. — Его возбуждает ощущение собственной власти над женщинами, которые хотя бы внешне производят впечатление уверенных в себе, выдержанных, наделенных силой воли.

— Вы говорите: внешне? А что же скрывается под этой маской самоуверенности? — прервал ее детектив Вагнер. — Если я правильно понял, вы имеете в виду информацию, которую мы собрали по двум жертвам, оказавшимся пациентками сексопатологов?

Мелани смело встретила его взгляд.

— Мне кажется, всех этих женщин влекло к нему тайное желание ощутить сексуальное преимущество партнера, оказаться в его власти. И они кидались в этот омут… из которого не суждено выбраться.

Вагнер подался вперед.

— Но почему они шли на это? Откуда в женщине желание непременно стать жертвой?

— Некоторые женщины склонны к самобичеванию, они чувствуют, что заслуживают унижения и даже оскорбления, детектив Вагнер, — менторским тоном заявила Мелани. Камера вновь выхватила ее лицо. — Это может превратиться в навязчивую идею. Стать своего рода наркотиком. А Ромео как раз мог удовлетворить это необъяснимое желание. Самые безумные фантазии превратить в реальность. И не осудить за них.

— Да, он не судил этих бедняг, — проворчал Аллегро. — Просто потрошил их.

Последовала короткая пауза, которую прервал детектив Вагнер.

— Что еще вы можете рассказать нам об этом чудовище?

— В том-то и проблема, — прохладно заметила Мелани. — С первого взгляда Ромео не покажется вам чудовищем. Да, в общем, и со второго тоже. Внешне он, судя по всему, весьма притягателен.

— Вы имеете в виду, привлекателен? — спросил Вагнер.

Мелани пожала плечами.

— Оценка внешности — дело субъективное. Я бы, например, сказала, что он обладает неким магнетизмом, обаянием. Хотя в итоге все это и оборачивалось вандализмом, изначально Ромео все-таки удавалось расположить к себе этих женщин. Осмотрев места происшествий, вы же сами убедились в том, что встречи замышлялись как любовные свидания. Трое из четырех жертв даже накрыли столы для романтического ужина на двоих. Свечи, шампанское.

— То есть вы хотите сказать, что этого парня нельзя принимать за сумасшедшего? — спросил Аллегро.

— Если вы имеете в виду, что он криминально опасный псих, — всем тем же авторитетным голосом произнесла Мелани, — то, смею вас заверить, эта версия заведет вас в тупик. Ромео — сексуальный психопат. Формально его нельзя назвать сумасшедшим. Потому что сексуальный психопат без труда отличит дозволенное от недозволенного. Здесь мы имеем дело с иными мотивами. Ромео, как и все сексуальные маньяки, втайне страдает от комплекса незащищенности. Только ярость и жестокость способны подавить в нем это чувство. Ритуальные убийства, исполненные особого садизма, дают ему ощущение собственного превосходства. И это безумное желание чувствовать свое могущество выражается не только в насилии над жертвами. Мне кажется, он находит удовольствие и в противостоянии таким властным структурам, как полиция.

— Да, пожалуй, вы правы, — сердито бросил Аллегро. — Четыре женщины изнасилованы, садистски убиты, выпотрошены, а мы и близко не подобрались к преступнику. Что скажете, док? Действительно Ромео так умен, или ему до сих пор просто везло?

— Думаю, сказалось и то, и другое, — ответила Мелани.

— Жаль только, что его жертвам не хватило ума и везения, — с горечью заметил Вагнер.

У Мелани впервые за всю передачу дрогнул голос. — Жаль? Я бы сказала, что это величайшая трагедия, инспектор.


Сара выключила телевизор. Она находила всю эту историю с Ромео возмутительной. У нее в голове не укладывалось, как мог Всевышний сотворить такое мерзкое чудовище. И еще: как могли женщины, внешне такие благополучные, на самом деле носить в себе столь низменное стремление к порабощению. Отвратительно было и то, что ее родная сестра делала блестящую карьеру на таком кровавом материале.

Никому, кроме тебя, не понять моей внутренней борьбы.

Потеряв тебя, я потеряю и себя.

Дневник М.Р.


Пролог | Ромео | cледующая глава