home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8. На волосок от войны. Июнь – июль 1918 г.

Локарт передумал. Почти за одну ночь он совершенно изменил свои убеждения и позицию. Его вера в большевиков, которая постепенно ослабевала в апреле – мае, улетучилась в июне. На них нельзя полагаться, их нельзя убедить оказать поддержку британской интервенции против Германии. В таком случае интервенция должна начаться, хотят ее большевики или нет.

Во время своего приезда в Петроград в начале июня он встретился с офицером, приехавшим из Архангельска, который убедил его в том, что интервенция состоится, но не надолго[225]. Это было характерно для британского правительства: они настаивали на интервенции, но колебались и тянули время, когда речь заходила о ее обеспечении. Ну, это придется изменить.

По возвращении в Москву он отправил в Лондон поразительное сообщение: если они собираются предпринять военные действия на Севере России, то это должно произойти в ближайшем будущем. Если нет, то он уходит в отставку[226]. Министр иностранных дел Артур Бальфур кудахтал как курица, узнав о таком удивительном развороте на 180 градусов. Локарт должен научиться понимать тонкости и сложности международной дипломатии, настаивал Бальфур. Но у Локарта не было ни терпения, ни времени на тонкости и сложности дипломатов. У него и своих сложностей было достаточно, и ситуация становились все более и более рискованной. Он установил тайный контакт с антибольшевистским движением Савинкова в апреле, еще до его неудавшегося государственного переворота; теперь начал ввязываться в это еще глубже.

Его надежда развернуть большевиков против Германии рассыпалась на мелкие кусочки – и началось это с приезда в Москву графа Мирбаха. 15 мая – в тот самый день, когда Локарт и Кроуми встретились с Троцким и услышали, что война с Германией неизбежна, – Ленин встречался с Мирбахом и предложил ему сделку. Германия должна принять политику большевиков в России и пообещать не вмешиваться в ее внутренние дела. В обмен на это Россия обещала дружеские и выгодные торговые отношения с Германией[227]. Ленин сказал Локарту, что сделает все необходимое для того, чтобы Россия не стала театром военных действий для англичан и немцев. Локарт не догадывался, что это и было у него на уме. Если договор будет ратифицирован, он положит конец всяким чаяниям Великобритании в России, кроме тщетной надежды победить и Германию, и большевиков путем военных действий.

12 июня, пока Мура была занята своей шпионской работой, был подписан мирный договор между гетманской Украиной и большевистской Россией[228]. Он не положил конец ни враждебности между ними, ни шпионской деятельности, но уничтожил надежду Локарта и Хилла – а также Троцкого и ЧК – на окончательный разрыв.


В сердцевину этой запутанной политики вторглась самая важная и неотложная человеческая проблема. Через месяц после их последней страстной встречи в Москве Мура обнаружила, что беременна от Локарта.

Как только смогла, в последние дни июня она поехала в Москву, чтобы сообщить ему эту новость. Их шутки о гипотетическом малыше, которого родит ему Мура, – они будут кормить его сырым мясом, и он будет отлично играть в футбол – внезапно стали реальностью.

И снова Мура удивилась своим чувствам. Это событие подтвердило для нее тот факт, что Локарт – мужчина, с которым она хотела быть рядом и без которого она не могла жить. «Целый день мысль о тебе не покидает меня, и я чувствую себя потерянной без тебя – вот что ты сделал со мной, милый, бессердечная ты сосулька!»[229] Она трепетала от мысли, что может родить ему сына; ни у одного из них не было ни малейшего сомнения в том, что это будет мальчик, и они называли его «маленький Вилли» или «маленький Питер», если были в более серьезном настроении. Благополучие Муры и ребенка прибавилось к растущему числу проблем, которые омрачали жизнь Локарта и днем и ночью.

Перед ними обоими встал вопрос, как быть с маленьким Питером и их будущим. У него в Англии была жена, а у нее в Эстонии – муж, которых нельзя было сбрасывать со счетов, не говоря уже о других детях Муры. Что с ними будет? Было решено, что Мура должна поехать в Йендель – с ее возможностями свободно разъезжать и опытом пересечения границ это не представляло труда. Ее целью было умудриться затащить Ивана в постель. Таким образом, когда ребенок родится, законность его появления не окажется под сомнением, и двое влюбленных смогут делать все, что захотят, не покрывая позором своего малыша.

Это был отчаянный план и ужасная перспектива. Это было необычно для Муры, но ей хотелось уклониться от исполнения такой роли, и она откладывала отъезд из Москвы. Проведя месяц без его объятий, поцелуев, присутствия, она льнула к Локарту. Но в конце концов ей пришлось от него оторваться. Его положение в России с каждой неделей становилось все более шатким, и, когда Мура села в поезд, идущий в Петроград, в четверг 4 июля, существовала возможность, что его уже не окажется в Москве к ее возвращению.

Мура приехала в Петроград и обнаружила ожидающее ее письмо. Оно было от Ивана. Она связывалась с ним, чтобы предложить навестить его, но захочет ли он видеть ее теперь? В последний раз они были вместе в начале года, и отношения их были в состоянии холодной неприязни. Знал ли он о Локарте? Раскрыв письмо и пробежав его глазами, она с облегчением выяснила, что он зовет ее приехать в Йендель[230]. Это облегчение было с оттенком вины. Муру тревожил предстоящий заговор. «Я нежно люблю своих детей, – написала она Локарту из Петрограда, – и если поставлю их в ложное положение, не говоря уже о том, чтобы их потерять… то это причинит мне сильную боль». Но ее решимость осталась: «Это ничуть не влияет на мое решение и ни на мгновение не заставляет меня думать: «не лучше ли бросить его и вернуться к старой жизни», – я с таким же успехом могла бы думать о том, чтобы отказаться от света и воздуха»[231].

Каковы бы ни были ее чувства, она ничего не могла сделать немедленно. Между Петроградом и Эстонией не ходили поезда, и поэтому она намеревалась поехать на той же почтовой тройке, которая увезла ее детей в марте, и с тем же самым сопровождающим. Но, задержавшись с отъездом из Москвы, она опоздала на этот транспорт. Ей пришлось оставаться в Петрограде и ждать возвращения нужного человека[232].

Город превратился в место бедствия – он «умирал естественной смертью» от нищеты и голода[233]. Случались вспышки холеры, когда каждый день появлялось более трехсот заболевших[234]. Не хватало всего, и Мура вместе с матерью теперь зависели от посылок с мукой, которые отправляли Локарт или Денис Гарстин из Москвы, где продуктов было много, если у вас имелись деньги, чтобы платить за них все быстрее растущую цену.

Пока она возвращалась к своей привычной жизни – работа, встречи с Кроуми и другими сотрудниками посольства, собирание слухов, написание ответов на письма Локарта, – ситуация внезапно приняла драматический оборот. В Москве в субботу 6 июля, через два дня после возвращения Муры в Петроград, был убит граф Вильгельм фон Мирбах – посол Германии в Москве, заклятый враг Локарта: он был застрелен и взорван ручной гранатой в здании своего собственного посольства.

Приходили путаные сообщения, но «красные» газеты в Петрограде утверждали, что это убийство было инспирировано британскими и французскими агентами империализма. Обуянная страхом, Мура думала о том, как это скажется на Локарте[235].


Это убийство планировалось давно. И что бы ни печатали «красные» газеты в Петрограде, этот заговор родился, готовился и был приведен в исполнение с ведома высших эшелонов руководства ЧК.

Ситуация достигла критической точки во время Пятого Всероссийского съезда Советов – собрания, которое определяло политику правящих партий Российской Советской республики[236]. Съезд проводился в Большом театре в Москве и открылся в четверг, 4 июля – в тот самый день, когда Мура уехала в Петроград.

В духе революционной открытости и эгалитаризма, которые еще имели место летом 1918 г., всем партиям, мнениям и инакомыслящим было дано право голоса, и приветствовалось присутствие представителей иностранных миссий в качестве наблюдателей. Локарту в сопровождении капитана Джорджа Хилла и некоторых представителей своей миссии была выделена ложа слева от сцены вместе с представителями французской и американской миссий. Напротив них были ложи центральных держав – Австрии, Венгрии и Германии во главе с невозмутимым и самодовольным графом Мирбахом[237].

Все присутствующие на съезде – делегаты, публика и председатели – лопались от напряжения и враждебности с самого начала. Тысяча двести делегатов со всех концов Советской республики представляли две партии, оставшиеся от неформальной коалиции, которая осуществила Октябрьскую революцию, – большевиков и левых социал-революционеров. Ленинские большевики были, бесспорно, партией власти. Встав во главе, проведя чистку и уничтожив большую часть других, включая анархистов и меньшевиков, они теперь вдвое превышали по численности левых социал-революционеров и были нацелены на установление абсолютной монополии на власть. Пятый съезд Советов быстро превратился в прелюдию к окончательной и смертельной схватке между двумя партиями.

Их взаимная ненависть стала очевидной на второй день съезда, когда руководители левых эсеров стали выражать свое недовольство большевиками, начиная с введения смертной казни и заканчивая продолжающимся обнищанием крестьянства. Самым главным оратором была худощавая, бледная молодая женщина по имени Мария Спиридонова. Полностью преданная делу социалистов, в молодости она снискала себе славу, застрелив жестокого помещика и местного правительственного воротилу. Она обладала неукротимой смелостью, и со сцены Большого театра ругала Ленина по всем пунктам. «Я обвиняю вас в предательстве крестьянства и использовании его в своих собственных целях». Согласно ленинской доктрине, по ее словам, рабочие являлись «лишь навозом». Ее голос был монотонным и скрипучим, но дух был силен, и она пообещала, что, если большевики продолжат унижать и уничтожать крестьян, она обрушит на них то же возмездие, которое постигло царского чиновника двенадцатью годами раньше[238].

Пока театр бушевал шквалом аплодисментов, Ленин сидел спокойно с таким самоуверенным видом, что вызывал у Локарта раздражение. Ленин верил в свою собственную власть и свою собственную безопасность. У него были ЧК, а также полк латышских стрелков – его верная преторианская гвардия – весь театр был окружен и наполнен ими. Он считал, что ему не страшны пистолеты фанатиков, а его новому режиму – политические радикалы.

Спиридонова не закончила; она также обрушилась на немцев, сидевших в своей ложе, потрясая в их сторону кулаком и утверждая, что Россия никогда не станет ни колонией, ни вассалом Германии. Сидевшему рядом с Локартом Джорджу Хиллу пришлось удерживаться от того, чтобы не зааплодировать ей[239]. Локарт, который знал, что левые эсеры поддерживают английскую интервенцию не больше, чем большевики, был настроен менее оптимистично.

Антигерманскую тему подхватил Борис Камков – еще один левый эсер и превосходный оратор. Он тоже обратился к ложе, в которой сидели немцы, и метал в них громы и молнии: «Диктатура пролетариата превратилась в диктатуру Мирбаха». Он осудил позорное подобострастие Ленина перед немецкими империалистами, «которые имеют наглость показываться даже здесь в театре». Пока Локарт изумлялся горячности Камкова и его самоубийственному безрассудству, левые эсеры в зрительном зале аплодировали и кричали: «Долой Мирбаха!»[240]

Снова и снова оккупация Германией Украины и правительство гетмана Скоропадского упоминались как свидетельство намерений Германии в отношении России.

Мирбаха, казалось, совсем не трогали эти открытые обвинения. Как и Ленин, он относился к угрозам левых эсеров всего лишь как к словам. Оба они совершали серьезную ошибку. Ни один из них не знал, что за пределами театра Спиридонова и ее соратники готовились воплотить свои принципы в действие. Они уже заручились необходимой поддержкой в ЧК и были готовы нанести удар.

Около трех часов дня в субботу 6 июля, на третий день съезда, двое сотрудников ЧК прибыли в посольство Германии, расположенное в Денежном переулке. Старшим из этих двоих был Яков Блюмкин – начальник отдела контрразведки антиконтрреволюционного управления. Украинский еврей из Одессы Яков Блюмкин был молод – ему только-только исполнилось двадцать лет, – но имел уже за плечами впечатляющий послужной список в революционных вооруженных силах и занимал одну из самых высоких должностей в ЧК. Его официальной задачей было наблюдение за деятельностью иностранных шпионов и дипломатических миссий, главным образом за немцами. Подобно некоторым другим высокопоставленным сотрудникам ЧК он также был членом партии левых эсеров и близким соратником Марии Спиридоновой. Она участвовала в составлении плана операции, который должен был осуществить Блюмкин[241].

Блюмкин и его спутник принесли с собой документ, уполномочивающий их обсудить некоторые вопросы с немецким послом, подписанный руководителем ЧК Феликсом Дзержинским и запечатанный по всем правилам ЧК. Помощник графа Мирбаха, на которого произвел впечатление этот документ, провел двух мужчин прямо к послу в гостиную его резиденции.

На самом деле подпись Дзержинского была подделана, печать использована незаконно, а сам документ написан на официальном бланке самим Блюмкиным.

Чекисты обменялись с Мирбахом парой слов, а затем Блюмкин вытащил револьвер и без колебаний сделал несколько выстрелов в графа. Раненый Мирбах пытался скрыться, а немецкие охранники посольства открыли по Блюмкину и его спутнику ответный огонь, когда те выпрыгивали из окна. Во время бегства Блюмкин сломал ногу и был задет немецкой пулей, но для верности метнул в комнату ручную гранату. Двоим чекистам удалось выбраться с территории посольства, они сели в поджидавшую их машину, которая умчала их в их главное управление[242].

Они хорошо сделали свое дело. О смерти графа Мирбаха было объявлено чуть позже в этот же день. Немедленно ЧК и большевистское правительство начали взрываться изнутри. Сам Дзержинский попытался арестовать Блюмкина и чекистов – членов партии левых эсеров, но вместо этого сам был посажен ими под арест.

Так началось восстание левых эсеров. Несмотря на насилие, оно не ставило целью совершение государственного переворота; скорее это была попытка заставить большевиков прекратить проводить политику ублажения Германии и эксплуатации крестьян.

В тот же самый день, очевидно, безо всякой связи с событиями в Москве Борис Савинков – лидер воинствующей антибольшевистской оппозиции при тайной поддержке союзников начал наконец свое давно откладываемое восстание. После того как была отменена попытка совершить государственный переворот 1 мая, он готовил новый удар по большевикам, и 6 июля его вооруженные отряды захватили власть в Ярославле – небольшом, но стратегически важном городе на Волге, расположенном на пути между Москвой и Вологдой. Восстание Савинкова финансировалось французской миссией в Вологде в размере миллионов рублей, о чем прекрасно знал Локарт[243].

Большевистская пресса была полна голословных утверждений, будто Великобритания и Франция помогали и Савинкову, и левым эсерам, восстание которых на следующий день распространилось на Петроград. Ранним утром потрясенный возможными последствиями со стороны Германии Ленин телеграфировал своему заместителю Сталину о внутреннем расколе в ЧК. «Убийство совершено явно в интересах монархистов или англо-французских капиталистов, – утверждал он и яростно обвинял предателей – левых эсеров. – Мы собираемся безжалостно ликвидировать их сегодня вечером, и мы скажем народу всю правду: мы на волосок от войны»[244].


В Петрограде Мура стала свидетельницей восстания местных левых эсеров, которое вызвало в ней смесь презрения и страха. Презрение – к бедности духа, а страх – перед опасностью, которая могла грозить Локарту. Узнав о восстаниях в Москве и слушая выдумки о том, что в убийстве замешаны союзники, она отложила свою и так уже затягиваемую поездку в Йендель и написала ему, изливая свои страхи: «Ты знаешь, что это может означать, – писала она, имея в виду слухи об участии в этом убийстве союзников. – Я в ужасе, в ужасе»[245].

В субботу вечером, в день начала восстания в Петрограде, Мура и Френсис Кроуми пошли вместе посмотреть на место действия. Для всех тех, кто ожидал падения режима большевиков, увиденное стало разочарованием.

Пажеский корпус был престижной военной академией в центре города недалеко от Невского проспекта приблизительно в полумиле от британского посольства. После революции в нем разместился штаб военного крыла левых эсеров, которые должны были защищать Петроград от нападения немцев и белофиннов[246]. Это здание занимала смешанная банда из нескольких сотен солдат. Большинство из них были молоды, многие были наемниками. Их ряды уменьшились за счет некоторых преданных делу левых эсеров-боевиков, которые боролись с контрреволюционными силами в далеких уголках России – на Кавказе, в Сибири. Когда отряды Красной армии приблизились к зданию и пригрозили арестовать мятежников, если они не сложат оружие, левые эсеры, которые имели слабое представление о том, что на самом деле происходит в Москве, оказали сопротивление. Началась осада. Бойцы Красной армии имели численное преимущество; они установили орудия в торговом пассаже на другой стороне улицы и били по Пажескому корпусу. Левые эсеры отвечали ружейным огнем[247].

Стоя вместе с Кроуми среди испуганных, но увлеченных зрелищем зевак в дыму сражения, рассеивающемся по улицам, Мура не получила никаких особенных впечатлений. «Через 40 минут их храбрость иссякла, и они сдались, – написала она Локарту. – Это было смехотворно»[248]. Некоторые защищавшиеся сдались, другие бежали по крышам. К девяти часам все было кончено. Так пришел конец левым эсерам в Петрограде, тогда как в Москве, будучи более организованными и под лучшим руководством, они продолжали бороться.

Кроуми отнесся к восстанию не так легко, как Мура. Узнав о смерти Мирбаха, он стал уничтожать официальные бумаги; приближался переломный момент, и он счел небезопасным хранить документацию[249]. Все это было внове для него. Привыкнув командовать на море, он теперь находился в незнакомых водах, плывя в темное царство заговоров и шпионажа, ежедневно имея дело с агентами SIS, пропагандой и антибольшевистскими движениями в Прибалтике, и это заставляло его нервничать.

Он не был человеком, пригодным для такой деятельности, как считала Мура, и не обладал природной осторожностью, необходимой для нее. Она воспользовалась его болтливостью и уязвимостью перед своими чарами и сделала самым ценным для себя источником информации о целях англичан. Она передавала узнанное Локарту, предупреждая его о любых враждебных намерениях и злословии за его спиной, и уверяла его в том, что самые важные люди – сам Кроуми, например, – верны ему. Даже когда волновалась из-за опасных последствий убийства Мирбаха и считала дни до своего отъезда в Йендель, она продолжала собирать информацию.

Одно встревожило ее. Майор Макальпайн (представитель военной миссии, настроенный против Локарта) рассказывал, что Муру «видели в Москве гуляющей с сотрудником посольства Германии». Она высмеяла эту выдумку: «Так как у меня нет никаких знакомых мужчин, за исключением шести англичан, – написала она Локарту, – мне интересно знать, кого из вас приняли за немца. Это просто смешно». Несмотря на пренебрежительное отношение к сплетням, Мура пришла в замешательство от этого рассказа и позаботилась о том, чтобы ее друг – полковник Теренс Кейес из SIS узнал, насколько сильно она настроена против Германии, – пошутила, что это она сама убила Мирбаха перед отъездом в Петроград. «В глубине души, – написала она, – я хотела бы, чтобы это была я…»[250]

Обладая безграничной, безрассудной храбростью, Мура редко принимала истинную серьезность любой ситуации. Но Локарт, который находился в сильнейшем напряжении, когда вокруг него (а также будущего британских интересов в России) полыхали конфликты и концентрировались опасности, был не столь склонен к беспечности. Сильно скучая по Муре, беспокоясь о ребенке и поражаясь тому, что звучало как чрезвычайно вольные сплетни в английской миссии в Петрограде, он устроил так, чтобы они могли поговорить по телефону, для того чтобы и разуверить ее, и укорить.

Мура от волнения едва смогла говорить. «С трудом сдерживала слезы при мысли о том, что ты находишься на другом конце провода, – написала она сразу же после разговора, – а я не могу взять твое лицо в ладони и целовать твои глаза и губы и броситься в твои объятия»[251].

Он с пристрастием допросил ее, что она говорила людям и что слышала. Ситуация в Москве была более острая, чем когда-либо; Локарт и Кроуми начали втягиваться в антибольшевистскую деятельность, о которой Мура еще не знала и всю правду о которой Локарт еще не рассказывал даже своим руководителям в Лондоне. Он потребовал, чтобы она рассказала, что говорила Кроуми, и предостерег ее от безрассудности. Она тоже была участницей тайных операций на Украине, которые могли поставить ее в трудное положение, если английские друзья в Петрограде узнали бы о них и неправильно истолковали их цель.

Она, в свою очередь, упрекала его в том, что он принимал ее взбалмошность за неосторожность. «Ты смешной, – дразнила она его потом, – прежде всего потому, что разволновался, когда я заговорила о том, что искали письма, о чем ты подумал? – что я доверила Кроуми секретную информацию? Ты удивительный!» Она постаралась убедить Локарта, что верит лишь половине того, о чем Кроуми рассказывает ей: «И я более осторожна с ним, чем ты думаешь». В действительности же именно у Кроуми были проблемы с осмотрительностью: «Он как граммофон для всех гадких сплетен в посольстве. Вот почему я ищу его общества»[252].

Конечно, было нехорошо столь цинично отзываться о друге, к которому она испытывала настоящую симпатию, но Мура, несмотря на легкость тона, была потрясена и негодовала из-за того, что любимый Малыш мог в ней сомневаться. И возможно, слегка встревожена тем, что она чуть менее защищена от внимательных взглядов, чем думала.

Но лишь одно сильно ее беспокоило – безопасность Локарта. В Москве большевики, которые возвращали себе власть в ЧК и решительно чистили ее ряды от левых эсеров, из кожи вон лезли, чтобы загладить свою вину перед немцами, хотя и считали недопустимым, чтобы немецкое посольство охранял батальон немецких войск. Несмотря на распространявшиеся пропагандистские сообщения о том, что за убийством стояли союзники, министерство иностранных дел предложило Локарту телохранителя для защиты.

Мура не очень-то верила всему этому[253]. Она ощущала, что в Петрограде растут антианглийские настроения. Свою поездку в Йендель, которая была уловкой с целью защитить нерожденного ребенка от позора, она не могла отменить, и ей все больше и больше казалось, что ко времени ее возвращения Локарт может покинуть Россию или оказаться вовлеченным в какой-нибудь новый конфликт. В те дни она писала ему из Петрограда письмо за письмом до тех пор, пока отъезд больше нельзя стало откладывать.

«Если я останусь там дольше чем на неделю, – писала она, – а я молюсь, чтобы этого не случилось, – но если так будет, ты должен верить, что это только потому, что произошла какая-то заминка с поездами и пропусками. Пожалуйста, пожалуйста, Малыш, не думай ни о чем другом»[254].

Накануне отъезда ее надежды угасли, но пренебрежение трудностями и храбрость воскресли, чтобы поддержать их. «Как я все это ненавижу, – писала она, испытывая страх перед обманом, который должна была совершить в отношении мужа, – я просто хочу закричать так, чтобы весь мир услышал, что я люблю тебя… Ты знаешь, что сделала твоя любовь? Она изменила меня, превратив из женщины в мужчину с мужскими порядочностью, чувством юмора, ощущением того, что хорошо, а что плохо. У меня больше нет недостатка в решимости, сэр. Я знаю, чего хочу, и я непременно получу это»[255].

С этой мыслью она легла спать, зная, что ей придется встать на заре, чтобы пуститься в утомительный путь.


Глава 7. Давние враги, удивительные союзы. Май – июнь 1918 г. | Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев | Глава 9. Через границу. Июль 1918 г.