home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 19. Не настолько глупа. 1929–1933 гг.

Среда 18 сентября 1929 г., Дувр, Англия


Первое, что увидела Мура в Англии, была внутренняя гавань под меловыми скалами, у причалов которой теснились буксиры и пароходы, курсирующие через Ла-Манш. Корабль из Кале с крутым носом, из трубы которого валил дым, пристроился рядом с доком.

Маленькая девочка, которой теперь было тридцать семь лет и которая знала английский язык с колыбели, чьи ближайшие друзья были англичане и которая рисковала своей жизнью ради интересов англичан, наконец взглянула на страну, к которой ехала более десяти лет[639].

У нее не было много времени, чтобы вникать. Виза, которую ей неохотно дали, была действительна только одну неделю, а ей нужно было сделать дела и повидаться с людьми.

Ее главной целью было увидеться с Г.Д., и, устроив Киру в Лондоне (Лондоне!), она отправилась в Эссекс, где у Г. Д. Уэллса был загородный дом. Истон-Глиб был симпатичным, скромным домом в викторианском стиле в поместье Истон-Лодж. Г.Д. снимал его у графини Уорикской Дейзи Гревиль с 1910 г. Это было его убежище, и многие книги Уэллса были написаны именно здесь, среди прочих «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» – его роман о человеческой храбрости во время войны: прототипом места действия была деревня Истон. Книга «Мистер Бритлинг» была популярна в большевистской России и была одной из двух книг, которые Яков Петерс дал Локарту, когда тот находился в заключении на Лубянке (другая книга была «Государство и революция» Ленина)[640].

Г.Д. и Мура провели вместе неделю. Мура должна была увидеть сады, которые ему так нравились и почтовые открытки с изображениями которых он посылал ей. А затем они поехали в Лондон, где у Уэллса была квартира по адресу: 614, отель «Сент-Эрминз» на Кэкстон-стрит, Вестминстер.

Они культурно и благопристойно проводили время – или, по крайней мере, Мура пыталась поддерживать такое положение вещей. Ей приходилось приспосабливаться к точке зрения Г.Д. на нее, и она была склонна его недооценивать. Привыкшей к восхищению умных мужчин, которые обращались с ней как с равной им по интеллекту – или по меньшей мере как с одаренной протеже, – было нелегко приспосабливаться к мужчине, который ценил ее ум, но, похоже, хотел относиться к ней в игриво-романтической манере. Как ей следовало отвечать на это?

Мура выбрала легкомыслие, заряженное колкостью, чтобы провоцировать его ревность. После короткой поездки в Англию она вернулась на континент. Остановившись в гостинице «Морис» в Париже, она написала короткую записку Г.Д., намекнув, что ждет встречи с «неверным поклонником» (очевидно, Локартом). Еще больше удовольствия, писала она, доставляет мысль о том, что можно «написать тебе, чтобы сообщить, насколько очаровательным и восхитительным ты сделал мой визит в Лондон, милый». Она с легким сердцем принижала себя: «Я очень благодарный человечек… и никогда не забуду это»[641].

Это был ошибочный подход. Муру поразил его ответ, в котором он посетовал на краткость и тон ее записки: у него сложилось впечатление, что, развлекшись, она теперь «пойдет своим путем». Встревожившись, она написала ему более длинное письмо по возвращении в Берлин. Отрицала, что хотела порвать с ним. Наоборот, утверждала она, «я хочу – и это так по-женски, даже если и «нерационально» – почувствовать, что я принадлежу тебе». Еще с петроградских времен он очень много значил для нее, и ее «глупое письмо из Парижа» было написано, чтобы «ты не почувствовал мою душевную боль». Одно качество Уэллс почувствовал в ней – ее силу, и она играла на этом. «Да, я сильная, надеюсь, достаточно сильная, чтобы не быть глупой». Но она убеждала его: «Не будь слишком сильным, мой милый Г.Д., будь немножко «слабым»… если это означает думать обо мне больше, чем следует»[642].


Если «обработка» Уэллса стоила Муре немного ущемленной гордости, то она не показывала этого. Она узнала, как важно подыгрывать мужскому тщеславию, в тюрьме ЧК, когда ее объектом был Яков Петерс, и ее «тренировка ума» оттачивалась годами общения с сотрудниками тайной полиции, шпионами, комиссарами и дипломатами. Один англичанин, каким бы он ни был известным, не должен был оказаться слишком серьезным вызовом для женщины с таким талантом.

Но вполне могла иметь место и скрытая мотивация: Мура не просто «обрабатывала» или соблазняла, а готовила его. Если слухи о том, что она шпионила по заданию советского правительства, были правдивыми, и опасения секретных служб Великобритании и Франции имели под собой веские основания, то Великобритания была вдвойне хорошим местом для ее пребывания там. Круг общения Уэллса был интернациональным: в него входили члены королевских семей и писатели, кинозвезды и аристократы, а также политики, занимавшие самые высокие руководящие посты в своих странах. Локарт тоже, хотя и не был так хорошо известен, как Уэллс или Горький, общался с богатыми и известными людьми, включая в тот или иной период времени Уинстона Черчилля, Освальда Моли, лорда Бивербрука, Брендана Бракена, принца Уэльского и Уоллис Симпсон. В окружении этих двух мужчин любой шпион, чьей профессией были политические сплетни, нашел бы богатую поживу.

Но в ней жила и глубокая эмоциональная потребность. Ее мужчины никогда не были для нее просто инструментами – и меньше всего Локарт. Даже ее дочь Таня не могла осветить скрытые ниши характера Муры. Она не могла понять, как «человек, столь много страдавший и потерявший, как моя мать, мог все еще ожидать и внушать такое низкопоклонство».


Одним из способов, с помощью которого она добивалась этого, без сомнения, было внушение эмоционального влечения: однажды она рассказала одной моей приятельнице, что думала, будто мужчины станут сохранять привязанность к ней, если она с ними переспала. И все же остается вопрос: в какой мере это было эгоистическим желанием манипулировать людьми, или это был ответ на ее сильную внутреннюю потребность? Безусловно, как только мужчина привязывался к ней, она не отпускала его; и это, по-видимому, отчасти и привлекало людей, попавшихся на ее удочку[643].


Исправив свою изначальную оплошность, Мура принялась налаживать постоянные отношения с Уэллсом. Но при этом ни один из них не был ни свободен, ни постоянен. Горький все еще жил в Сорренто, и Мура по-прежнему была отчасти членом его домохозяйства. И в то же время она периодически продолжала свои отношения с Локартом.

Тем временем Уэллс все еще состоял в запутанных отношениях с Одеттой Кеун. Она жила на Ривьере, куда он приезжал зимой. Он отказывался видеться с ней в других местах и держал свои новые отношения от нее в секрете, боясь обвинений, которые, без сомнения, последовали бы. Несмотря на абсолютную уверенность в том, что он любит именно Муру, Уэллс никогда не умел заканчивать отношения с женщинами аккуратно, и теперь, когда ему пошел шестой десяток, не мог выдержать еще один бунт в своей повседневной жизни. После смерти Джейн Уэллс пережил душевную драму и чувствовал, что собственная жизнь близится к концу, заставляя его ощущать необходимость завершить важную работу; он не хотел ничего такого, что могло бы помешать.

Уэллс ясно дал понять Муре, что намерен остаться с Одеттой, что у них с Мурой не должно быть детей и он не ожидает от нее верности[644]. Тронутый ее «убогим», бедственным существованием, Уэллс назначил ей ежегодную выплату в размере двухсот фунтов стерлингов, что было дополнением к ее доходам от бизнеса, составлявшим около восьмисот фунтов стерлингов.

Условия Уэллса прекрасно устраивали Муру. Летом Горький уезжал в Россию, а Уэллс проводил зимы с Одеттой, так что все складывалось прекрасно. И у нее еще оставалось время, чтобы развлекаться с Локартом.

По-видимому, Уэллс не понимал, что отношения Муры с Горьким носили сексуальный характер. Он по-прежнему полагал, что она просто его секретарь. Он также не знал и о силе ее чувства к Локарту. Он считал себя единственным мужчиной, которого она любит. И все же хотя Мура и говорила ему, что любит его и принадлежит ему, эти признания не были похожи на идущие от всего сердца, бурные признания в любви, которые она делала Локарту.


Молодость Муры прошла, и она была уже женщиной среднего возраста. И новое чувство – осознание присутствия поколения женщин моложе ее по возрасту, вызывало раздражение.

В октябре 1929 г. Мура на некоторое время забрала Киру к себе в Берлин. Квартирка была небольшой, и вскоре она обнаружила, что присутствие Киры раздражает и стесняет ее. Ей плохо удавалось представлять симпатичную молодую женщину в компаниях людей, и она испытывала ревность, если какие-нибудь мужчины обращали на нее внимание. Казалось, Мура обижается на нее, на то, что она вторгается в ее жизнь и становится вместо нее центром внимания. Кира прожила с ней лишь несколько месяцев.

В 1930 г. здоровье Горького стало хуже, чем обычно. Его туберкулез особенно обострился той зимой, и он не смог ухать в Россию. Мура оставила его в Италии и поехала провести немного времени с Аллой. Ее муж снова совершил попытку самоубийства, которая на этот раз увенчалась успехом, и к Алле вернулось пристрастие к морфию. В марте Мура устроила ее в приют для наркоманов, но она не была достаточно больна, чтобы ее могли удерживать там силой, и Алла оттуда сбежала. Мура написала Горькому, чтобы извиниться за то, что не приехала на день его рождения, и продолжала присматривать за Аллой. В июне она устроила сестру в больницу, специализировавшуюся на лечении наркотической зависимости. В это же время она работала над переводами «Клима Самгина» Горького и занималась издательскими делами[645].

Ей удалось найти время, чтобы еще раз получить английскую визу и провести некоторое время в июне с Уэллсом в Истон-Глибе. Когда Мура приехала туда, там гостил сын Уэллса от Ребекки Энтони Уэст. Он был на прогулке, когда прибыла Мура, а возвратившись, увидел своего отца и ее сидящими на садовой скамейке у дерева. «Их лица озаряла радость оттого, что они снова вместе, и явное счастье на лицах делало картину незабываемой. Когда мой отец был счастлив, он был самым приятным из людей, в компании которых хотелось находиться». Энтони вернулся домой к своей матери и, чуть не лопаясь от возбуждения, рассказывал о том, как замечательно провел время, но Ребекка холодно его встретила, она рассердилась оттого, что ее сын оказался таким изменником[646].

Уэллс и Мура провели время в Лондоне, где Мура начала внедряться в английский литературный и издательский мир. Она была представлена грозной Барбаре Бэк – директору издательства «Хайнеман», акуле, которая, по слухам, спала одновременно с Сомерсетом Моэмом, его секретарем и своим возлюбленным Джеральдом Хэкстоном. Она приказала своему курьеру – молодому Руперту Харт-Дэвису играть вместе с ней в паре в матче по бадминтону с Мурой и Уэллсом. Потом они отправились в новую квартиру Уэллса на Бейкер-стрит, чтобы выпить чаю. Харт-Дэвис остался под впечатлением от Муры, назвав ее энергичным, увлеченным противником на игровой площадке. Она отказалась от чая, предпочтя «бренди с содовой и большую сигару», за которыми обсуждала с Уэллсом политику и правительство[647]. Она произвела глубокое впечатление на двадцатитрехлетнего молодого человека. В более поздние годы жизни он обожал Муру за ее доброту и сердечность. «Она обнимала вас не просто руками, а всем своим «я»[648].

В оставшуюся часть того лета она не спеша возвращалась к больному Горькому в Сорренто через Париж, Берлин и Эстонию. Но к октябрю снова уже была в Лондоне, где обедала с Локартом в гостинице «Савой», прежде чем уехать в Геную и Берлин. Они с увлечением обсуждали последнюю сплетню – Мура рассказала ему, что писатель Арнольд Беннет пресытился своей любовницей-актрисой и «утратил свое вдохновение, с тех пор как она заставила его отказаться от ношения рубашек в цветочек»[649]. Она потчевала его рассказами о Горьком, который потратил все свои деньги и зарабатывал лишь около трехсот фунтов стерлингов в год, несмотря на то что в России ежегодно продавалось более двух с половиной миллионов его книг. Сталин не выпускал деньги из страны, делая невозвращение на родину невозможным для Горького. Тем временем с каждым годом Мура все меньше и меньше виделась с ним и проводила все больше времени в Великобритании.

С каждой поездкой она расширяла свою социальную сеть, собирала новую информацию, добавляла новых авторов в список «Эпохи». И слухи о ней никогда не утихали – говорили, что ее поездки были прикрытием для деятельности то ли как советской шпионки, то ли двойного английского агента. И в то же время неугомонные и сильные чувства заставляли ее заводить новых любовников.

Она не жила в доме Уэллса, когда была в Англии; вместо этого останавливалась у графа Константина Бенкендорфа и его жены. Константин – дальний родственник ее погибшего мужа Ивана, был сыном графа Александра Константиновича Бенкендорфа – последнего посла имперской России при Сент-Джеймсском дворе. Вдова Александра – графиня Софья поселилась в Англии после его смерти в 1917 г., сдав в аренду свой лондонский дом и живя в причудливом садовом домике Лайм-Килн в Клейдоне, графство Суффолк, где выращивала розы. Софья умерла в 1928 г., и Константин унаследовал Лайм-Килн. Смело объявив о своей связи с семьей Бенкендорф и пустив в ход все свое обаяние, Мура обрушилась на Константина, ожидая от него гостеприимства, – и получила его[650]. На протяжении последующих полутора десятков лет она получала его в большом объеме.

Будучи либералом по политическим взглядам, Константин женился на арфистке Марии Корчинской и имел семилетнюю дочь Натали. Константин был старше Муры на двенадцать лет, служил на русском императорском флоте, был взят японцами в плен во время войны 1905 г. и некоторое время работал в Лондоне со своим отцом. Живя там, он подружился с писателем, путешественником и светским львом Морисом Бэрингом, который ввел его в политический и литературный круги, в которые входили Артур Бальфур, Джордж Бернард Шоу, король Эдуард VII и Герберт Уэллс. Константин вернулся в Россию перед Первой мировой войной, чтобы заниматься семейным поместьем, и проживал в квартире в Санкт-Петербурге вместе с Бэрингом. После революции он решил связать свою судьбу с пролетариатом и поступил служить на Красный флот. Но его карьера там не сложилась ввиду подозрений, которые внушало большевикам его происхождение. В разное время он сидел и в Кремле, и в Бутырке – той самой тюрьме, в которой Мура провела две ужасные недели в сентябре 1918 г.[651]

Так как они были ветеранами-сидельцами чекистской тюрьмы и прогрессивно мыслящими аристократами, работавшими на большевиков, наверное, между ними и возникло взаимопонимание, которое повлекло Константина и Муру друг к другу. Как и Муру, некоторые русские эмигранты считали Кони советским шпионом[652]. Кое-кто считал, что знакомство с ним Муры предшествовало ее появлению на пороге его дома в Лондоне в 1930 г. Когда-то он служил пограничным комиссаром в Эстонии в то время, когда Мура пересекала ее границу[653].

Константин был похож на Ивана – невозмутимый, прямой и склонный к полноте. Но по темпераменту он был ближе Муре – прогрессивно мыслящий, либеральный, умеющий приспособиться к обстоятельствам и утонченный. Он был флейтистом и, уйдя с флота, поступил в оркестр, где и встретил свою жену Марию. Ему было сорок лет, ей – двадцать семь. Они бежали из России в 1924 г. и присоединились к графине Софье в Англии. Как и многие другие русские эмигранты, Кони не нашел себе дела в Англии и стал играть в азартные игры, предоставляя жене зарабатывать им на жизнь. Большую часть своего времени она проводила в Лондоне, устраивая свою карьеру, пока Кони жил в Лайм-Килн.

Через несколько месяцев после приезда в Англию Мура сумела растопить сердце Кони. У них начался роман, которому было суждено продлиться пятнадцать лет. Он был обаятельным человеком, вызывавшим симпатию и восхищение[654]. Когда Мура рассказывала о себе одному другу много лет спустя, она сказала: «Горького и Уэллса я любила. К Константину я испытывала физическую страсть, которую он удовлетворял»[655]. Его дочь Натали, которая знала об этом романе из семейных сплетен, росла, ненавидя Муру[656]. Когда ее в возрасте двенадцати лет в 1935 г. привезли на каникулы в Каллиярв, ее сильно раздражало общение с Мурой, и она возненавидела всю ее семью. И хотя она сочла Таню красивой, ей сильно не понравился Павел, а в Кире девочка увидела «религиозную маньячку, ежедневно ходившую на обедни, со странностями в голове»[657].

Разветвленная семья Бенкендорф, с которой Мура и без того была в натянутых отношениях, еще больше охладела к ней из-за этого романа. Константин тратил на Муру деньги – покупал ей драгоценности, водил в театр и на балет. Натали считала своего отца смелым, но морально слабым человеком и полагала, что Мура «его проглотила»[658]. Мура даже имела наглость приехать с Уэллсом в Клейдон навестить Кони. Только женщина таких моральных устоев, как Мура, осмелилась бы привезти одного любовника к другому на выходные[659].

В жизни Муры было много любовников. Горький в Сорренто, который все еще колебался, бросать ли свою любимую Италию и уезжать ли на родину навсегда, Константин – источник страсти и интриги, и Уэллс, которого она держала в неведении, и он думал, что у нее единственный. Уэллс считал, что Мура «не лихорадочно похотливая женщина, как Одетта», и может спать только с мужчиной, которого любит[660]. Это было правдой, но, как и ум Муры, Уэллс недооценивал ее способность любить мужчин.

На протяжении всего этого времени нить, которая связывала ее с Локартом, по-прежнему оставалась крепкой. И между ними существовала потаенная правда: будь это только возможно, она хотела не расставаться с ним, исключив все и всех остальных в мире.

Жизнь Локарта была полной неразберихой. Он по-прежнему вел свою колонку сплетен, по-прежнему был в долгах и мучился в своем развалившемся браке. Мура хотела помочь ему. Она пыталась внушить ему, что нужно взять себя в руки, разобраться с долгами и писать что-нибудь существенное. «Это женщина большого ума и великодушия», – записал он в своем дневнике в начале 1931 г.[661] Локарт знал, как с ним стало трудно и какого напряжения это стоило для женщины, которая все еще слишком любила его. Однажды она сказала ему, что он «немного сильный, но недостаточно силен, немного умный, но недостаточно умен, и немного слабый, но недостаточно слаб»[662]. Теперь убеждала его «перестать портить себе жизнь» и воспользоваться возможностями, которые открывались перед ним. «Ты должен иметь время, чтобы писать, и должен бороться со своими физическими проблемами… Почему ты меня не слушаешь?»[663] Время от времени они встречались и снова разжигали старое пламя, а иногда – очевидно, когда она сильно пила или доводила себя до страсти, – она писала ему бурные письма неровным почерком: «Мой милый, ты должен знать, как сильно я тебя люблю… вся моя любовь – тебе» – и клялась, что ее любовь ничуть не уменьшилась с 1918 г.[664]

В 1931 г. Горький почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы снова приехать в Москву. Мура занялась продажей его коллекции нефритовых статуэток, чтобы увеличить доход в Европе, но ее расстроило, что она получила лишь половину той суммы, какую хотела бы получить за нее[665]. На Рождество 1931 г. состоялась помолвка Киры. Ее женихом был Хью Клегг – врач и редактор «Британского медицинского журнала». Бракосочетание состоялось в русской православной церкви в Лондоне на следующий год[666].

К 1932 г. Локарт совершил хороший рывок в написании своих воспоминаний, основанных на его дипломатической карьере и шпионской деятельности. Желая, чтобы книга вышла надлежащего качества, а также стремясь контролировать то, что он в ней написал, Мура проявила к ней большой интерес и обратила на нее свой опытный редакторский глаз. В марте во время угнетающе скучного пребывания в Каллиярве («этой маленькой хижине»), в ответ на какое-то замечание Локарта, что все пропало, она мимоходом упомянула в письме, что «Р» не умер, как сказал наш друг»[667]. Еще один таинственный «Р». Это был явно другой «Р», не тот, который бесил Горького.

Почти наверняка Мура имела в виду Сиднея Рейли – агента SIS и бывшего сообщника Локарта в заговоре латышских стрелков. Рейли исчез во время выполнения своего задания в России в 1925 г. Предполагали, что он мертв – застрелен вскоре после перехода границы. Позднее выяснится, что Эрнст Бойс из SIS, который якобы был советским двойным агентом, намеренно отправил его в ловушку. Некоторые будут считать, что смерть Рейли была инсценирована, а агент украинского происхождения на самом деле перешел в лагерь противника[668]. Если это было правдой и если Мура знала об этом, то она, вероятно, была глубоко вовлечена в шпионаж, как и утверждали ее обвинители.

Это была правдоподобная идея. Рейли всегда был решительно настроен против большевиков, но в конце 1918 г. Локарт, который только-только вернулся из России, получил от него письмо. На этот раз Рейли остановился в лондонской гостинице «Савой» накануне возвращения в Россию с Джорджем Хиллом. В своем письме, которое держалось в секрете еще долго после смерти Локарта, Рейли писал, что большевизм «непременно в процессе развития завоюет мир… и ничто – меньше всего все ожесточенные реакционные силы – не может остановить эту нарастающую волну». Он высказал свое мнение, что «столь осуждаемые и плохо понимаемые «Советы», которые являются внешним выражением большевизма в приложении к практическому управлению страной, это ближайший известный мне подход к настоящей демократии, основанной на истинной социальной справедливости». Более того, он полагал, что «им, возможно, суждено привести мир к высочайшему идеалу управления государством – интернационализму»[669].

Рейли хорошо знал Локарта и, несомненно, был в курсе его симпатий к социализму, его недовольства английской интервенцией и, возможно, подозревал, что Локарт рассматривал возможность остаться в России ради Муры. Он вполне мог быть перебежчиком. Если Мура действительно сказала Локарту, что смерть Рейли была инсценировкой, то это было необычайным безрассудством или смелым доверием. Если и было что-то, чему Мура так и не научилась сопротивляться, то это побуждение дать людям понять, что она держит руку на пульсе того, что находится за пределами их знания.


В течение 1932 г. Муру и Уэллса все чаще видели вместе. Они проводили выходные в загородном особняке лорда Бивербрука (начальника Локарта) в Черкли-Корт, и Уэллс дал Муре ключ от своей квартиры на Бейкер-стрит. В апреле они вместе провели отпуск в Эскоте, остановившись в гостинице «Роял», которой управлял эксцентричный Джон Фотерджил, носивший зеленый костюм с медными пуговицами и башмаки с пряжками и державший на территории гостиницы трех слонов. Муре нравилось кормить их «еблоками», как она говорила, нарочно усиливая свой русский акцент.

Именно здесь Уэллс впервые заговорил с Мурой о браке. Неудивительно, что она была против этой идеи. Настаивала, чтобы у них все продолжалось как обычно, и была непреклонна в том, что не хочет ничего менять в их отношениях.

Уэллс был на грани разрыва с Одеттой Кеун, но, несмотря на разговоры о браке с Мурой, он все еще не положил конец этим отношениям. Его возмущало бурное поведение Одетты, но он, видимо, боялся сказать ей, что между ними все кончено. Когда годом ранее у Уэллса диагностировали диабет, Одетта приехала в Лондон, прошла короткие курсы медсестер и потребовала, чтобы ей разрешили ухаживать за ним, надеясь, что он женится на ней из благодарности. Уэллс сказал ей, что сам вполне способен позаботиться о себе и, безусловно, не желает ее вмешательства. Впервые увидев Муру в своей домашней обстановке, он понял, как мало у них общего и как его смущают ее экстравагантное поведение и нелепая одежда.

В конце 1932 г. Уэллс провел с ней зиму в Грассе последний раз. Становясь все более подозрительной, Одетта обнаружила письма от Муры. Она пригрозила самоубийством и сказала, что опубликует и продаст письма, которые Уэллс когда-то писал ей, и напишет книгу об их совместной жизни. Уэллс и Одетта расстались в марте 1933 г., а в 1934 г. она опубликовала книгу «Я открываю англичан», в которой фигурируют убийственные комментарии об отношении англичан к сексу. Уэллс воспринял это спокойно и сказал ей, что рад успеху ее книги. Одетта сказала ему, что очернила его имя на приеме с Ллойд Джорджем и Стэнли Болдуином. «Все они слушали о тебе и твоей Муре. Знаешь, я придумала для нее имя. Оно станет известным всему Лондону. Такое смешное имя. Весь Лондон будет смеяться над тобой. Я называю ее… баронессой Бедбаг (bedbug – постельный клоп по-англ.)»[670]. Если бы Одетта только знала, что мужчины в английском правительстве слышали и худшие сплетни, чем о Муре Будберг.

Уэллс был настолько увлечен Мурой, что ему было все равно, что делает Одетта. Он знал о ее недостатках (тех, по крайней мере, которые смог и хотел увидеть) и все равно любил ее. В 1934 г. он записал свои размышления о Муре, пытаясь разобраться, что же так его зацепило.


Это неряшливая женщина с морщинами на беспокойном лбу и сломанным носом… с седыми прядями в волосах. Она немного склонна к полноте. Ест очень быстро, кладя в рот еду огромными порциями. Она пьет огромное количество водки и бренди без каких-либо явных последствий. И у нее четкий мягкий голос, немного глухой, возможно, от чрезмерного курения сигарет. Как правило, она ходит с раздутой старой черной сумкой, которая редко бывает должным образом застегнута. Она держит ее руками очень красивой формы, на которые никогда не надевает перчаток и которые часто неопрятны. И все же редко случалось, чтобы в комнате, в которой помимо нее находились и другие женщины, она не была не только в моих глазах, но и по мнению многих других людей самой привлекательной и интересной из присутствующих[671].


Она не была фотогеничной: «Я не знал никого, к кому фотокамера была бы столь враждебной… Обычно фотоаппарат выдает просто уродство – лицо дикарки с широкими ноздрями под мясистым носом, сломанным в детстве»[672].

Уэллс относил притягательность Муры на счет ее бесстрашного выражения лица, сдержанности и спокойной уверенности. Ее карие глаза смотрели «твердо и спокойно», а «широкие татарские скулы» делали привлекательной даже тогда, когда она была не в настроении.

Пока Уэллс боролся со своими чувствами, Мура продолжала ездить по Европе, и ее отсутствие причиняло Уэллсу страдания, как и раньше Горькому.


В 1933 г. Горький наконец покинул Италию и поселился в России. В марте перед его отъездом Мура навестила Горького в Сорренто в последний раз. Это был очень важный момент. Она приехала в разгар дебатов о том, что делать с архивом писем и документов Горького, в которых содержался материал, который, по мнению Сталина, обличил бы их авторов – русских писателей-эмигрантов и интеллигентов, писавших Горькому в 1920-х гг., пытаясь убедить его перестать защищать советское правительство. Эти письма, полные антисталинских настроений и личной информации, включая замечания о людях, все еще находившихся в России, были собраны в чемодан, но никто не мог решить, что с ними делать. Сын Горького Максим знал об этом чемодане, знал, вероятно, и его секретарь Крючков. (А если они знали, то знали и Ягода, и его тайная полиция.) Но они не могли решить, то ли обличить людей, имена которых значились в документах (и, возможно, самого Горького), то ли разгневать Ягоду и Сталина.

Было принято решение доверить этот чемодан Муре вместе с ключом от ячейки для ценностей в Дрездене, в которой хранились другие архивные материалы[673]. Мура теперь обладала опасным оружием, которое могло привести к сотням смертей.

В тот же год в досье, хранившееся в МИ-5, был подшит отчет, в котором говорилось, что, несмотря на выдачу визы баронессе Будберг, она считается «политически подозрительной», и на нее был выписан ордер Министерства внутренних дел. В течение месяца ее пребывания в Великобритании перед поездкой в Сорренто почта Муры вскрывалась, ее передвижения отслеживались, а телефон прослушивался. Собранный материал, в котором не было ничего убедительного, был добавлен в ее досье, хранившееся в МИ-5.


Как будто у нее не было достаточно дел, чтобы занять время и тревожить совесть, Мура закрутила роман еще с одним новым любовником, и еще один виток добавился к шпионской спирали, в которую она была вовлечена.

Пол Шеффер был лондонским корреспондентом Berliner Tageblatt – либеральной антифашистской газеты. Возможно, она познакомилась с ним через «Эпоху» в Берлине или их общих знакомых в Лондоне. О Муре и Шеффере известно мало, за исключением нескольких документов, имеющихся у МИ-5, которая держала их обоих под наблюдением.

Шеффер начал свою карьеру в Москве, став там корреспондентом Tageblatt. После семи лет работы он стал известным и влиятельным автором. Его комментарии о российской жизни при большевиках были резкими и сильно злили Сталина. В 1928 г. он написал о принудительной высылке в Сибирь многих видных деятелей революции и предсказал, что сталинская насильственная коллективизация советского сельского хозяйства – которую поддержал Горький – будет иметь катастрофические последствия. Шеффер стал персоной нон грата, и ему был запрещен въезд в Советский Союз.

Был ли интерес Муры к Полу Шефферу личным или политическим? Ей была интересна внутренняя информация о руководителях нацистского движения, которые были на грани взятия реальной власти (она передала эту информацию Локарту, которому требовались «рассказы о Гитлере» для его колонки, особенно если они были дискредитирующими его сексуально). В период их отношений – с начала 1932 г. и по крайней мере до конца 1933 г. – предсказания Шеффера о коллективизации стали ужасающе сбываться на Украине. Неправильное руководство и конфликт с крестьянами, которые не хотели отдавать свой скот государству, вызвали страшный голод, в результате которого погибли миллионы людей. В апреле 1933 г. Шеффер написал статью в Tageblatt, в которой опубликовал репортажи о расследовании этого бедствия, проведенном британским журналистом Гаретом Джонсом (бывший секретарь Ллойд Джорджа по политическим вопросам), который разоблачил роль коллективизации, вызвавшей голод[674].

Но Советский Союз утверждал, что в этом была и скрытая сторона. В 1938 г. было заявлено, что Шеффер – фашистский шпион и он сам несет ответственность за этот голод. Советы бездоказательно утверждали, что он был посредником между Геббельсом и советским предателем Михаилом Черновым – комиссаром торговли на Украине. Чернов проводил политику, целью которой было вызвать голод, по указаниям фашистского режима, которые были получены им от Геббельса через Пола Шеффера[675]. Во время Второй мировой войны Шеффер улетел в Америку, где подозрения в том, что он нацистский шпион, привели к его аресту и допросу. Подозрения с него были сняты, и впоследствии он работал в Управлении стратегических служб (предшественник ЦРУ) и был экспертом обвинения на Нюрнбергском процессе.

Был ли Пол Шеффер тайным нацистом или был ли готов работать на них? Придя к власти в 1933 г., они стали владельцами Berliner Tageblatt, и, когда Шеффер стал главным редактором, Геббельс освободил его от обязанности печатать нацистскую пропаганду. Но от давления Шеффер не избавился; в конечном счете он ушел с работы и покинул Германию.

Быть может, это необыкновенное совпадение, что Мура и Шеффер были любовниками на протяжении всего времени, когда продолжался кризис на Украине. Или это не было совпадением. Они переписывались по-немецки, и некоторые их письма были перехвачены МИ-5. Помимо некоторых замечаний в отношении публикаций, это были в основном любовные письма. «Меня клонит в сон, – писала Мура, – но во сне я вижу твои искрящиеся глаза и твою нижнюю губу – и просыпаюсь. Я очень рада, мой милый, что все получилось так, как получилось… Мир вокруг меня пуст»[676].

В другом письме, написанном на ее именной бумаге («баронесса Мария Будберг, представитель автора, 3 Уиллоубистрит WC1»), она предлагала отдохнуть в окрестностях Лондона, катаясь на машине. Она говорила ему, что «ужасно» любит его[677]. В 1933 г. во время отпуска, который Мура проводила с Уэллсом в Зальцбурге и Вене, она нашла несколько минут, чтобы написать Шефферу. «У меня едва ли есть секунда для себя, – жаловалась она. – Мы видели так много людей – Цвейга, Фрейда и т. д. Маленький старичок – педантичен и требователен, как все великие люди маленького роста»[678].

То, что она отзывалась об Уэллсе столь безразлично и как бы отмахиваясь от него, могло быть лишь попыткой предотвратить какие-либо проявления ревности со стороны Шеффера. Или это могло быть проблеском ее настоящих чувств по отношению к Уэллсу. Он был предан Муре, и это иногда раздражало ее. Она могла быть жестокой. Однажды Уэллс повез ее посмотреть магазин на Бромли-Хай-стрит, где он родился в 1866 г. Когда машина медленно проезжала мимо, он указал на скромный обветшалый маленький магазинчик и сказал с некоторой гордостью: «Здесь я родился». Мура взглянула на магазин, на Уэллса и кисло сказала: «Меня это не удивляет»[679].

К 1933 г. Уэллс делал ей брачное предложение при каждом удобном случае. Горький умолял вернуться с ним в Россию. У нее все еще были страстные отношения с Константином Бенкендорфом. И к этому списку добавился еще и Пол Шеффер. За всеми ними шпионили разведывательные службы разных стран. Единственным мужчиной, который не испытывал отчаянной потребности в ней, был тот, кого она на самом деле хотела, – Локарт. Он пользовался дружбой с ней и их периодическим совместным времяпрепровождением и извлекал пользу из ее понуканий писать мемуары, но не отвечал на ее призывы сделать ее своей.

Время от времени Мура встречалась со своими давними друзьями, включая Мериэл Бьюкенен, которая сделала карьеру писательницы: она уже описала свои впечатления от жизни в России в трех книгах, первая из которых была опубликована в 1918 г., и в ней Мура фигурировала как «моя русская подруга». Мериэл была замужем за майором Уэльского гвардейского полка Гарольдом Ноулингом и имела маленького сына. На Муру ее муж не произвел никакого впечатления; она называла его «тот отвратительный муж Мериэл»[680].

Брак был больным вопросом. Будучи на отдыхе в Австрии, между осмотрами достопримечательностей и написанием любовных писем Шефферу Муре приходилось терпеть нескончаемый шквал брачных предложений от Уэллса.

«Это только начало нашей совместной жизни, – сказал ей Уэллс в Зальцбурге. – Очень скоро мы поженимся».

Муру это раздражало. «Но зачем же жениться?» – спросила она. Она чувствовала, что, женившись на ней, он надеется посадить ее в клетку, всегда держать при себе или до тех пор, пока не сочтет, что она причиняет ему слишком много беспокойства. «Я надоем тебе, если всегда буду с тобой», – сказала она ему[681].

Будучи в таком настроении, она и пожаловалась Шефферу на педантичного «маленького старичка». Отношение Локарта к Уэллсу было аналогичным; после званого обеда, на котором обсуждались вопросы российской политики, он заметил: «Г.Д. не впечатляет. Он похож на школьного учителя, у которого все факты располагаются в определенном порядке и который говорит банальности с видом великого мыслителя… Он тщеславный старик»[682]. Без сомнения, в его резюме были некоторые зависть и ревность – не ревность любовника, а зависть начинающего автора к великому и успешному писателю и профессионального дипломата с несостоявшейся карьерой – к непрофессионалу, с которым все носятся. Но Локарт не был одинок в своем мнении. Мыслитель-радикал поздневикторианской эпохи все больше выглядел оторванным от современного мира и все больше раздражался на то, что он отказывается следовать его советам.

Уэллс заметил, что Мура отправляла телеграммы в Россию, пока они были в отъезде, но в то время он мало думал об этом. Он не знал о других ее романах. Чем чаще Мура отвергала его предложение о браке, тем более зацикленным и одержимым этой идеей он становился. Своей подруге Энид Багнольд (автору романа «Национальный бархат») Мура сказала: «Я не собираюсь выходить за него замуж. Он только думает, что я собираюсь. Я не настолько глупа». Она не собиралась превращаться в домохозяйку[683]. Энид сама чуть не завела роман с Уэллсом несколько десятилетий тому назад и была навсегда очарована его привлекательностью – покорена его «необычными голубыми глазками», которые лучились улыбкой на «его грубоватом нешаблонном лице» с нахальным носом, как у Сирано; его глаза были «цвета первозданной морской синевы», и она чувствовала блаженство оттого, что стала объектом внимания «этого жадного мальчика». Но Энид нравилась Мура, и она восхищалась тем, как Мура обращалась с ним[684].

В конце их отдыха в Австрии в июле 1933 г., предоставив Уэллсу одному возвращаться на родину, Мура поспешила в Стамбул на встречу с Горьким на борту советского парохода, который вез его из Неаполя в Крым. Мура попрощалась с ним навсегда, и он отплыл в Черное море. Больше он никогда не вернется на Запад. Ему были подарены три сказочных дома, у него были обожавшие его поклонники, он получил доступ к своему богатству, но утратил свободу.

Лишь через пару месяцев после его возвращения в Россию Мура написала ему, что планирует короткую поездку, чтобы навестить его там. Она явно не сомневалась, что получит разрешение на въезд и выезд из страны, где это было практически невозможно. Так оно и оказалось. Как только Горький приехал на родину, Мура загадочным образом обрела возможность беспрепятственно въехать и выехать из СССР, как будто два этих события были каким-то образом связаны.

Тем временем воспоминания Локарта были завершены. Он отправил рукопись Муре на утверждение. Он считал, что она «очень хорошая», но хотел, чтобы Мура внесла изменения в главы, повествующие об их отношениях. Мура попросила его, чтобы она фигурировала как «мадам Бенкендорф». Он не выполнил этой просьбы, но все же уступил ее настоятельной просьбе убрать те отрывки о «шпионских делах», которые придавали ей «сходство с Матой Хари, что совершенно не нужно в этой книге… и совершенно невозможно для меня»[685]. Он также вымарал рассказ о заговоре с латышскими стрелками, отделяя себя от ядра заговорщиков в соответствии с версией, которая была придумана им, Мурой и Яковом Петерсом в Кремле в 1918 г.

Книга была опубликована в ноябре 1932 г. под заголовком «Воспоминания английского агента» и стала лидером продаж. На следующий год по ней был написан сценарий для фильма кинокомпании «Уорнер бразерз». В роли Стивена Локи был Лесли Ховард, а Кей Френсис в роли Елены Муры. Фильм носил название «Английский шпион», его режиссером-постановщиком был Майкл Кертис (который позднее снимет фильм «Касабланка»). Сценарий был слабым, и фильм имел меньший успех, чем книга. История любви между Локи и Еленой Мурой была простой и сенсационной. Елена – агент ЧК, которая должна шпионить за Локи, который планирует убить Ленина. Елена дает Троцкому (главному злодею) информацию, которая приводит ЧК в место, где прячется Локи, и Троцкий приказывает уничтожить здание вместе с находящимся в нем Локи. Но, влюбившись в английского шпиона, Елена жертвует собой ради него в момент конфронтации, предпочтя умереть вместе с ним. Однако оба оказываются помилованными, когда Ленин оправляется от ран и объявляет амнистию всем политзаключенным.

Муру не взволновал этот фильм, и, по-видимому, ей доставляла удовольствие та дурная слава, которую он ей принес. Один из самых интересных моментов фильма – изображение ее как шпионки ЧК, которая затем жертвует собой. Ни то ни другое не было широко известно в то время; Локарт вычеркнул это из книги. С учетом очень небольшого времени на съемки, возможно, сценарист Лайрд Дойл, работавший с Локартом над сценарием, получил доступ к информации, которой не было в книге.

Если что-то в этом фильме действительно тронуло или расстроило Муру, то, возможно, его конец, когда Елена и Локи вместе уезжают из Москвы, направляясь в Англию. И снова художественная «правда» превзошла эмпирический факт.

Локарт продолжал вести борьбу со своими пороками. В своем дневнике он посетовал, что должен сделать «одно последнее энергичное усилие вести воздержанную жизнь. Безусловно, к этому времени я достиг возраста, когда меня удовлетворят другие вещи помимо выпивки, потакания своим слабостям и распутства»[686]. Он никогда не достигнет этого возраста.

Пытаясь развить успех «Воспоминаний английского агента», он начал усердно работать над их продолжением. Когда Мура увидела рукопись, она сочла ее лучше предыдущей. Но ее привели в замешательство рассказы о его романах с другими женщинами в период между 1918 и 1930 гг. – их было семь («В бурном темпе!» – сказала она ему). И она была оскорблена, узнав, что ему предлагали два назначения в Россию в 1919 г., в то время как она делала все, что было в ее силах, чтобы соединиться с ним, а он отклонил оба. «Почему?» – спросила она[687]. Очевидно, она забыла (а Локарт не упомянул об этом в книге), что его ждал смертный приговор, если он когда-нибудь появится в России.


Глава 18. Любовь и гнев. 1924–1929 гг. | Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев | Глава 20. Изменница и лгунья. 1933–1934 гг.