home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 24. Киномагнат. 1946–1948 гг.

Когда поезд тронулся с плохо освещенного московского вокзала в ту октябрьскую ночь 1918 г., увозя с собой Локарта, жизнь Муры превратилась в череду концов. Двери закрывались, занавес падал, захлопывались замки на чемоданах, полных воспоминаний и тайн. В некоторые двери она продолжала стучать, хотя они были заперты от нее на засовы.

Отъезд Локарта был концом большого приключения в ее жизни. Она убедила себя в то время, что это всего лишь прелюдия, но на самом деле это был конец первого акта, который начался в тот январский день, когда она пришла в посольство Великобритании, расположенное на заснеженной Дворцовой набережной. Когда наступил финал? Возможно, тогда, когда в том влажном лесу в Терийоки она бросилась на сырую землю и зарыдала так, что сердце разрывалось, о своей утраченной любви. Или когда получила весть о том, что у Локарта родился сын, и мечта о маленьком Питере угасла.

Жизнь Муры как «русской среди русских» закончилась, когда она пересекла границу с Эстонией двумя днями позже. После того дня у нее больше никогда не будет дома на русской земле, и даже ее приезды будут мимолетными. Со смертью Максима Горького ее жизнь как русской благополучно закончилась; последние значимые узы были разорваны, и дверь закрылась.

Смерть Уэллса означала конец того периода ее жизни, когда она была любовницей, возлюбленной. Щелкнув, захлопнулась еще одна дверь, еще один жизненный путь закончился.

И так продолжится: двери будут закрываться, занавес опускаться, чемоданы захлопываться. Жизнь Муры становилась скромнее и более ограниченной. Но в ней по-прежнему пульсировала жизнь, в которой нужно было делать выбор, и были пути, по которым следовало идти.


Вечером в день смерти Уэллса Мура устроила небольшой прием с выпивкой для двух друзей – писателя Дениса Фримана и его приятеля – актера Невилла Филлипса. Она помогала Фриману с его военными мемуарами, а Филлипса знала по своей новой работе начальника сценарного отдела Александра Корды. Все, что ей хотелось делать весь вечер, – это пить водку и разговаривать об Уэллсе. Невилл в конце посиделок ушел домой, а Денис, знавший Уэллса, слушал ее всю ночь[796].

На следующее утро Мура чувствовала себя такой же одинокой, как и в 1919 г. Локарт все больше и больше ускользал от нее. После своего развода он стал жить с Томми Росслин в Суррее, и они с Мурой встречались лишь изредка, когда он приезжал в Лондон. Больше не было никаких званых вечеров на всю ночь, которые они так любили перед концом войны.

В возрасте пятидесяти четырех лет с Мурой произошла еще одна метаморфоза. Всю свою взрослую жизнь она привыкла быть частью огромного общественного круга, полного интересных людей. Так как она была связана с такими личностями, как Горький, Уэллс и даже Локарт, это давало ей доступ к знакомствам и влиянию, которых она страстно желала. Теперь Уэллса больше не было, и она оказалась почти в вакууме, который быстро принялась заполнять.

Мура начала культивировать для себя новый имидж матриархальной хозяйки. На протяжении многих лет она была устроительницей вечеринок с выпивкой, обедов и ужинов, организатором пикников и сборищ. Теперь это стало центром ее жизни. Она стала известной своим салоном. Используя ауру тайн и интриг и пуская в ход свое обаяние, которому поддавались почти все, но которое почти никто не мог объяснить, она превратила свою скромную и довольно неряшливую квартиру в Кенсингтоне в один из главных центров послевоенной общественной жизни. Актеры, писатели, режиссеры, политики, шпионы – приходили все. Их привлекали не только ее обаяние и интрига – ее связи. Казалось, что она знает всех, а ее салон давал ей большие возможности сводить вместе писателей, режиссеров, продюсеров и издателей.

Он также дал ей работу. Помимо кризиса в ее светской жизни, у нее была и другая проблема: ей были нужны дополнительные заработки, чтобы увеличить свои доходы. Уэллс кое-что оставил ей по своему завещанию, но не очень много. Она получила три тысячи фунтов, «не облагаемые налогом, пожизненно», в виде ежегодной ренты, еще тысячу фунтов наличными плюс две восемнадцатые доли от всего его имущества, что составило 6240 фунтов стерлингов[797]. Если бы она уступила ему и вышла за него замуж, она унаследовала бы почти все и была бы теперь состоятельной женщиной. Мура любила деньги, но свою свободу ценила больше.

Ежегодная рента давала небольшой доход, но недостаточный даже для скромной жизни. Для женщины с Муриными вкусами и привычками эта сумма не покрыла бы счета за ее выпивку, не говоря уже о плате за кенсингтонскую квартиру или какие-либо другие ее расходы. Вся сумма недолго у нее задержалась с учетом размаха ее трат.

Мура предвидела это и уже начала заниматься не только редакторской работой и переводом книг, но и работой над сценариями для фильмов. Ее знакомство с сэром Александром Кордой состоялось еще в 1930-х гг. Они были одного возраста, оба эмигранты, бежавшие от революций в Восточной Европе. Корда родился в Венгрии в 1893 г. и носил имя Шандор Ласло Келлнер. Он построил свою карьеру в кинорежиссуре и стал приверженцем левых взглядов в политике до своего бегства в Австрию в 1919 г., когда белые свергли социалистическое правительство. Он был честолюбивым и талантливым. Он поменял имя, взяв фамилию своей первой жены – актрисы Марии Корды, и вел жизнь богатого человека даже тогда, когда был беден. Он носил самую лучшую одежду; он верил в то, что, если человек выглядит определенным образом, он таким и становится. В 1920-х гг. он и Мария развивали свои карьеры сначала в Австрии и Германии, а потом в Голливуде. В 1932 г. Корда приехал в Великобританию и начал создавать свою собственную империю. К началу войны он был первым и величайшим в Великобритании киномагнатом.

Как он познакомился с Мурой – неизвестно. Возможно, их дороги пересеклись в какой-нибудь компании, быть может, в Германии в начале 1920-х гг., когда она вела переговоры о съемках фильма от имени Горького, или, возможно, это была политическая связь. До падения коммунистов в Венгрии он был вовлечен в проект съемок фильмов по мотивам произведений Горького и Толстого. Несомненно, Корда и Мура уже были друзьями к 1935 г., когда она представила его Уэллсу и помогала в съемках фильмов «Облик грядущего» и «Человек, который умел творить чудеса»[798].

Действия Корды часто раздвигали границы профессиональной этики. По воспоминаниям Френка Уэллса (сына Г. Д. Уэллса, который работал с Кордой), если тот считал, что уже снятый фильм не сделает достаточные кассовые сборы, то, вместо того чтобы выпустить его на экран, убирал на хранение как призрачный фонд, который затем использовал в качестве рычага, чтобы получить финансирование в банках[799]. Локарт тоже знал Корду и слышал много рассказов о его методах получения финансовой поддержки. В 1938 г. он познакомился с бухгалтером, который представлял кредиторов, когда кинокомпания Корды в Лондоне попадала в неприятные ситуации. Тот сказал Локарту, что киноиндустрия Великобритании должна банкам и страховым компаниям около четырех миллионов фунтов стерлингов. Большая часть этих денег была потрачена Кордой и его соотечественником-венгром Максом Шахом. По мнению бухгалтера, Корда был из этих двоих гораздо хуже – низкий мошенник[800].

В то время как Корда жил как лорд – выглядел как лорд и становился им, – его кредиторы часто теряли все. Это, по-видимому, его не волновало. Вместе со своим старым именем и браком с Марией Кордой этот человек, который начал со съемок коммунистических пропагандистских фильмов, давно уже забыл о своих левых взглядах. Он стал радикальным консерватором, и в 1942 г. его друг Уинстон Черчилль устроил так, что его возвели в рыцарское достоинство. Некоторые в Великобритании считали, что никуда не годится давать рыцарское звание разведенному венгерскому еврею, который снимает фильмы и этим зарабатывает себе на жизнь[801]. Он был продюсером и режиссером нескольких пропагандистских фильмов, включая популярный фильм «Леди Гамильтон», в котором заглавную роль играла Вивьен Ли, а Лоуренс Оливье – лорда Нельсона. Черчилль был восхищен этим фильмом. Аналогия Наполеон – Гитлер была очевидной, а одну линию развития сюжета в фильме якобы предложил сам Черчилль: «Наполеон не может стать владыкой мира, для этого ему надо сначала сокрушить нас – и поверьте мне, господа, он намеревается быть владыкой мира. Нельзя заключать мир с диктаторами, их надо уничтожать»[802].

Своевременные съемки фильмов не были единственным вкладом Корды в войну. Черчилль уговорил его принять участие в секретной деятельности во время его пребывания в Америке. В 1940 г. по указаниям Черчилля МИ-6 создала в Нью-Йорке секретный отдел, который назывался Координационный центр органов безопасности Великобритании; частью его работы было отвлечь общественное мнение в Соединенных Штатах от изоляционизма и склонить к вступлению в войну. Корда должен был выполнять роль тайного курьера между английской и американской разведками и предоставлять свой офис в Нью-Йорке для использования в качестве разведывательного информационного центра[803].

От империи Корды исходил нехороший душок. Те, кто уловил его, относились к нему очень настороженно. Среди этих людей был Локарт. В октябре 1947 г. – возможно, благодаря влиянию Муры – Локарт был приглашен на встречу в пентхаус Корды в гостинице «Клэридж»[804], на которой ему была предложена должность консультанта. Бывший работодатель лорд Бивербрук посоветовал ему потребовать жалованье в размере пяти тысяч фунтов стерлингов, раз уж Корда так богат. Но к ноябрю, хотя Локарт уже перестал вести колонку в «Таймс», он испытывал сомнения в отношении того, принимать ли ему это предложение. Друг Локарта Брендан Брэкен (бывший министр информации, друг Черчилля и неистовый противник программы национализации, предложенной правительством Эттли) предостерег его от того, чтобы браться за эту работу, и посоветовал отказаться от контракта, который тот уже подписал. По мнению Брэкена, с этими фильмами не все чисто. Или, по крайней мере, с Алексом Кордой. Локарт послушался и отказался от контракта, попрощавшись с зарплатой в размере двенадцати тысяч фунтов стерлингов[805].

Если Мура и заметила дурной запах, то он не встревожил ее. Женщину, которая была близка с Яковом Петерсом и выполняла распоряжения Сталина, вряд ли отпугнул бы слабый запашок, исходивший от «грязного» бизнеса. И в этом она была не одинока. Бухгалтеры и представители правящего класса, возможно, и затыкали носы в его присутствии, но сэр Александр Корда находился в центре послевоенной киноиндустрии Великобритании, и большинство великих имен того времени работали с ним или на него. Среди них были режиссеры-постановщики Кэрол Рид и Дэвид Лин, сценарист Теренс Рэттиген, а в список актеров входили: Ральф Ричардсон, Дэвид Нивен, Орсон Уэллес, Чарльз Лоутон, Роберт Донат и Джек Хокинс. Многие из тех, кто знал о его тайных делах, все равно любили его. Ричард Бертон, на котором он заработал пятьсот тысяч долларов, продав кинокомпании «XX век Фокс», называл его «милым вороватым сэром Алексом». На вырученные деньги Корда купил картину Каналетто и самодовольно показал ее молодому актеру. «Наслаждайся ею, мой мальчик, ты заплатил за это»[806].

Другим другом Муры, который работал на Корду – вполне возможно, что под ее влиянием, – был Сесил Битон. Он избегал работать в фильмах, считая создателей фильмов вульгарными (хотя обожал кинозвезд). Первый подход к нему Корды подтвердил это впечатление. «Я хочу купить вас», – сказал он. «Но я не хочу, чтобы меня покупали, – возразил Сесил. – И я ужасно дорогой». Но он был-таки куплен – за высокую цену (и это было к лучшему, так как он сильно нуждался в деньгах) и создал изысканные эскизы для фильма 1948 г. «Анна Каренина» с Вивьен Ли в главной роли (Мура была консультантом этого фильма). Сесилу в конечном счете понравился человек, который купил его[807].

Корде нравилась Мура, и ему нравилось слушать ее сплетни. Он дал ей работу в качестве постоянного литературного агента и редактора сценариев. Она также делала переводы, но, что самое важное, она была нанята, чтобы делать сэра Алекса счастливым[808]. Это было немного похоже на ее отношения с Горьким, но без требования вести хозяйство и быть его любовницей. А также, разумеется, без чувства пребывания рядом с великим, непостоянным литературным гением и национальным героем. И хотя Корда давал ей столь отчаянно необходимый ей доход и возможность расширять круг своих знакомых, для Муры это было ступенькой вниз.

Но она извлекла из этого знакомства максимум пользы для себя. Племянник Корды Майкл присутствовал на коктейльной вечеринке в номере люкс гостиницы «Клэридж» в 1947 г., когда ему было тринадцать лет. Это было типичное сборище с кинорежиссерами, актерами и политиками, включая Брендана Брэкена, несмотря на нечистую репутацию хозяина. (Мура пустила слух, будто Брэкен был незаконнорожденным сыном Черчилля.) Присутствовала Кэрол Рид, и ожидалось, что приедет Вивьен Ли (хотя переменчивый эмоциональный темперамент делал ее непредсказуемой). Даже в этой компании, когда приехала Мура, она сумела стать звездой. Едва дворецкий открыл дверь, она театрально ворвалась в комнату и кинулась обнимать Алекса и его брата Винсента, стискивая каждого из них в своих страстных медвежьих объятиях, которые стали ее коньком. На ней было надето нечто выглядевшее в глазах тринадцатилетнего Майкла как черная в пол палатка с газовой вставкой, а в руках у нее были расшитая бисером сумка и золотой лорнет. Ее акцент, который она культивировала всю свою взрослую жизнь, имел русский налет. «Дарагоооой, – сказала она удивленному Майклу, падая на стул рядом с ним, – дай мне немного вооооодки и икры на один укус, чтобы восстановить силы немолодой женщины, которая ужасно долго ехала в такси из Кенсингтона»[809]. Он выполнил ее просьбу и увидел, как «немолодая женщина» осушила стакан одним глотком и попросила еще один.

Весь вечер она делала себя центром внимания, удовлетворяя пристрастие Корды к сплетням. Все остальные тоже тянулись к ней. Ее резкий акцент, крупная фигура и глубокий гортанный смех, появившийся после лет интенсивного курения, делали ее скорее притягательным объектом, нежели объектом насмешек, а острый ум позволял ей удерживать внимание всех гостей на любом сборище.

После ужина компания перешла в гостиную, где Мура присоединилась к мужчинам, закурила большую сигару и стала слушать разговоры. В конце концов, распространитель сплетен должен их еще и собирать. Интересным было все, но больше всего политика, а у нее был талант, поддразнивая, добиваться неосторожных слов (как это выяснил Дафф Купер). Она никогда не пропускала и не забывала ничего, что было сказано, независимо от того, сколько водки выпила.

Майкл Корда, который узнал ее хорошо, после того как повзрослел, признавал, что Мура никогда не переставала любить Россию, но считал, что ее лояльность Великобритании велика. Она не изменилась по прошествии десятков лет. Майкл был очарован ее способностью удерживать внимание людей, особенно если гости были известными, могущественными или влиятельными людьми. Она развлекала их невероятными рассказами, приукрашенными и приправленными выдумками. Майкл чувствовал, что женщины ее интересовали меньше, чем мужчины, и в ней было что-то от saloniste или куртизанки. «Она была доброй, очаровательной, выдающейся женщиной снаружи, но внутри у нее был стержень из нержавеющей стали»[810].

Мура была saloniste в полном смысле этого слова, хотя избавилась от роли куртизанки. И свой салон, постоянно находящийся в доме на Эннисмор-Гарденз, она брала с собой, куда бы ни отправлялась.


Лояльность Муры Великобритании подверглась проверке в 1947 г. Все трое ее детей уже давно стали англичанами – Таня и Кира посредством брака, а Пол – натурализации. Мура, очевидно поняв только теперь, после более десятка лет, что Лондон всегда будет ее домом, наконец решила подать заявление о получении гражданства.

В ходе этого процесса с ней провели беседу сотрудники Особого отдела[811]. Она отнеслась к этой встрече лишь чуть более серьезно, чем к беседам со своими знакомыми. Не имея возможности предоставить ни свидетельство о рождении, ни свидетельство о браке, она рассказала о своей жизни, и в этом рассказе факты были приправлены ложью. В этом случае неправды было совсем немного. В возрасте шестнадцати лет она поехала в Берлин, где поселилась у своей сестры, и там познакомилась со своим первым мужем – это было правдой. После свершения русской революции она была арестована и находилась в тюрьме десять месяцев из-за ее связи с Локартом, что было смесью правды и вопиющей выдумки. Она описала свою жизнь с Горьким и переезд в Эстонию в 1921 г., где, как она утверждала, она работала на «голландца», продавая бриллианты и золото. Это был единственный раз в жизни Муры, когда она признала, что исполняла роль, навязанную ей Марией Андреевой и валютной программой.

На момент подачи заявления Мура еще работала на «Свободную Францию». За это она получала четыреста фунтов стерлингов в год и зарабатывала еще триста в своем литературном агентстве. На ее банковском счете был овердрафт 600 фунтов стерлингов. Она не стала упоминать свои заработки у Корды. Расследование МИ-5 в конечном счете благодаря «надежному источнику» установило, что баронесса Будберг получает у него хорошую зарплату – свыше двух тысяч фунтов стерлингов в год. Как отметил записывавший эти сведения агент, этого «более чем хватало на поток джина»[812]. В соответствии с положением в обществе Мура держала свое финансовое положение в тайне, производя впечатление, что живет в благородной бедности. Даже у Тани сложилось впечатление, что ее мать получала лишь небольшое еженедельное жалованье у Корды, несмотря на тот факт, что у нее был свой офис и секретарша[813].

По поводу политики Мура сказала представителю Особого отдела, что не интересуется подрывной политической информацией и не является членом Коммунистической партии, хотя и не отрицала, что многие ее друзья придерживаются «левых» взглядов и что советский посол Иван Майский и его жена – ее друзья. Нет, сказала она, когда ей задали этот вопрос, она не презирает советскую власть.

МИ-5 и Особый отдел продолжали следить за баронессой все военные годы и в 1944 г. пришли к выводу: «Нет ни малейшего сомнения в том, что эта умная женщина подпольно работает на русских»[814]. И при этом она не только ни разу не была арестована, интернирована или депортирована, но и ни разу не была официально допрошена сотрудниками МИ-5, помимо беседы для получения гражданства. Ее заявление было изучено, и на свет появился пятистраничный документ, в основном содержавший причины для отказа. Тем не менее в июне было получено разрешение на выдачу ей свидетельства о принятии в гражданство Великобритании[815]. Мура получила статус, который надеялась получить с 1919 г. Она стала подданной Великобритании.

Но МИ-5 по-прежнему наблюдала за ней.


Ближе к концу 1947 г. с новым паспортом в руках Мура совершила свою первую поездку в Соединенные Штаты. Журнал «Свободная Франция» прекратил существование, и Муре нужно было что-то, чтобы заполнить пустоту в жизни и брешь в доходах.

Тот факт, что ей выдали американскую визу, вероятно, наводит на мысль, что либо МИ-5 не проинформировала ФБР, ЦРУ или Госдеп о том, что она подозревается в ведении шпионской работы на СССР, либо в США были информированы об этом, но решили, что стоит впустить ее в страну и проследить, что она будет делать.

Ее главным контактом в Америке был Генри Регнери – известный издатель, публиковавший книги консервативного содержания, написанные такими авторами, как Виндхэм Льюис, Уильям Ф. Бакли, Рассел Кирк и Фрэнк Мейер. Регнери был сомнительной личностью; он издавал провокационные очерки и до 1941 г. был членом изоляционистского Первого комитета Америки. Он как раз только-только основал свое издательство «Регнери», когда в США приехала Мура. Его интересовало издание европейских книг с европейскими идеями, особенно тех, которые были с немецким уклоном.

Среди сотрудников издательства Регнери был Пол Шеффер – давний любовник Муры из Берлина. После ухода из «Берлинер тагеблат», связанного с вмешательством нацистов, он уехал из Германии и осел в Америке, где был интернирован как подозреваемый нацистский шпион. Его преследовали заявления, сделанные против него на московских процессах 1938 г. в связи с мнимым заговором Геббельса – Чернова с целью вызвать голод на Украине. Правительство США изменило свои планы в отношении Шеффера и взяло его на работу в свой отдел разведки и спецопераций – Управление стратегических служб, которое было предшественником ЦРУ. В конце войны он стал экспертом обвинения на Нюрнбергском процессе. Он начал работать у Регнери неофициально – читал рукописи и предлагал проекты. Почти наверняка именно по его предложению Мура посетила эту еще не успевшую развиться компанию. Она стала английским представителем Регнери и советовала ему, что, по ее мнению, ему следует издавать.

Вскоре после ее возвращения в Англию Регнери написал ей, сообщив добрые вести: по ее предложению был опубликован перевод книги Макса Пикара Hitler in uns selbst («Гитлер в нас самих»). Он также сообщил ей, что Шеффер вскоре свяжется с ней по поводу поиска европейских издателей для ряда книг, которые он собирается выпустить в следующем году[816]. В их число входили: «Немецкое сопротивление Гитлеру» Ганса Ротфельса, «Версальский договор и наши дни» Леонарда фон Муральта и «Мир» Эрнста Юнгера. В ответ Мура написала ему, что будет подыскивать для него какой-нибудь европейский «шедевр». Она также свела Регнери с британским книгоиздателем Виктором Голланцем[817]. По своим политическим убеждениям социалист Голланц был противоположностью Регнери, но его сильное сочувствие тяжелому положению Германии сделало его подходящим для списка издательства Регнери.

Если МИ-5 или ЦРУ вели наблюдение, то они взяли на заметку контакт Муры с Шеффером, его советскими связями и социалистом Голланцем[818].

В то время как ее издательский бизнес активизировался до предвоенного уровня, Мура продолжала работать на Корду. И хотя ей нравились острые споры, она часто жаловалась, что эта работа не всегда доставляет ей удовольствие.

В один августовский вечер 1948 г. Локарт повел ее обедать в ресторан «Плющ» в Вест-Энде. (Он был популярен среди киношных и театральных знакомых Муры.) Она была в подавленном настроении и пила необычно мало. Она призналась ему, что ей трудно стало работать с Кордой – один друг Локарта сказал: «Корда – интересный человек, чтобы иметь его в своих знакомых, но с ним невозможно работать», и Мура не могла с этим не согласиться[819]. Она много работала за свои две тысячи фунтов стерлингов в год – или, по крайней мере, ей было трудно заниматься этой работой наряду с углубляющимися издательскими интересами.

В тот вечер Мура, пребывая в дурном настроении, жаловалась на все – маленькое наследство, оставленное ей Уэллсом, подлость и тщеславие Джорджа Бернарда Шоу (которому было уже за девяносто) и больше всего на эгоизм Сомерсета Моэма. Он был ее другом, но она называла его «королем снобов», «хорошим, но порочным писателем». Больше всего ее раздражало то, как ужасно он обращался со своими любовницами; за одной несчастной женщиной он продолжал увиваться, «потому что она была очень умна», для того лишь, чтобы публично и жестоко разорвать с ней отношения. Мура и Локарт обсудили разных «практикующих гомосексуалистов», которых они знали, включая Моэма и их давнего друга Хью Уолпола (которого Моэм презирал и никогда не говорил о нем «без яда, ненависти и зависти»). Локарта позабавили едкие комментарии Муры. «Она, безусловно, смешала с грязью наших известных писателей», – записал он. «Большой ошибкой для читателя будет знакомство со своими любимыми авторами. Каждый писатель должен быть в какой-то мере эксгибиционистом, а эксгибиционисты – непривлекательны»[820].

Но даже в самом мрачном настроении она была верна памяти Г. Д. Уэллса, что трогало и производило впечатление на Локарта. Возлюбленные Муры были дороги ей, даже когда тревожили их память.


Часть пятая. Салон Муры. 1946–1974 гг. | Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев | Глава 25. Русская патриотка. 1948–1956 гг.