home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




* * *

Для Муры настали тяжелые времена. После смерти Алекса Корды в 1956 г. у нее больше не было постоянной работы, которая увеличивала бы ее доходы от издательской деятельности.

Ей немного помогал театральный импресарио Хью Бомон – король лондонской театральной жизни. Он часто заключал сделки с Александром Кордой; актеры, находившиеся у него по контракту, но не используемые сэром Алексом, отдавались Бинки взаймы для игры в его пьесах. Бинки был известен своей финансовой хитростью и чрезвычайной щедростью, и после смерти Корды он помогал субсидировать доходы Муры[854].

Были и другие ценные контакты, и Мура продолжала работать в фильмах с другими продюсерами и режиссерами, берясь за любые случайные работу и задания, какие только можно. В 1959 г. она была техническим консультантом в фильме «Путешествие» (с Деборой Керр и Юлом Бриннером) – драме, происходящей в коммунистической Венгрии. В 1961 г. Питер Устинов дал ей крошечную роль в своей комедии «Романофф и Джульетта» – роль поварихи Кивы. Продюсер Сэм Шпигель и режиссер Дэвид Лин, которые симпатизировали Муре, взяли ее на работу исследователя для фильма «Лоуренс Аравийский». Она часто была связующим звеном – ее обширная, тщательно сплетенная сеть друзей и знакомых приносила ей много разовой работы. Когда у Лина впервые появился порыв превратить роман Эдварда Моргана Форстера «Поездка в Индию» в фильм, он попросил Муру обратиться к Форстеру, который был в числе ее друзей, и попросить его продать права на съемку фильма. Он отказал ей, как отказывал всем. Форстер был «просто в ужасе от кинематографа», как считал Лин[855].

Переводческая работа Муры давала ей постоянный, но скромный доход. Она добилась значительных высот как переводчица произведений Горького и Чехова и получила яркие рецензии. Л. П. Хартли назвал ее одним из самых удачливых переводчиков трудов Горького и похвалил ее за ее прекрасный перевод его «Отрывков»[856]. Ее работа не всегда была хорошей; нуждаясь в деньгах, Мура бралась за все, что могла получить, к чему ее сердце лежало не всегда. Некоторые ее переводы менее значительных произведений были урезанными (иногда она пропускала целые предложения и абзацы, если они требовали слишком большого напряжения), и от этого страдала ее профессиональная репутация. Но работа по-прежнему поступала, потому что издатели не могли не поддаться на ее уговоры[857].

И хотя Мура всегда много работала, она так и не приобрела способность быть аккуратной – или даже просто ответственной – с деньгами. Без регулярной помощи от таких людей, как Горький, Уэллс или Корда, ей постоянно не хватало денег, и она не умела распоряжаться ими разумно, когда все же получала их.

В 1963 г. поднялась плата за ее съемную квартиру на Эннисмор-Гарденз, 68. Она больше не могла ее себе позволить. Мура не испытывала ни малейшего смущения по этому поводу; она стала одной из тех выходцев из высшего общества, которые превращают свою нужду в профессию. (Локарт был еще одним таким представителем.) У нее было много богатых друзей, и она никогда не терзалась угрызениями совести по поводу того, что за нее платят другие. Издатель и помощник Гамиша Гамильтона Роджер Мачелл однажды приехал к ней на Эннисмор-Гарденз на один из ее званых вечеров и увидел ее выходящей из такси. Она заключила его в свои медвежьи объятия и болтала с ним, стоя на тротуаре несколько минут, в то время как счетчик такси работал. Потом она повернулась и вошла в дом, оставив его одного со стоящим на холостом ходу такси и ожидающим платы водителем. Мачелл поступил так, как любой джентльмен, – заплатил за проезд[858]. Много раз Мура таким образом уклонялась от расплаты с таксистами. Несмотря на нехватку денег, Мура всегда обладала обаянием, наглостью и находчивостью, чтобы жить, не слишком ограничивая себя. Она никогда не ездила на автобусах и не отваживалась спускаться в метро.

Квартплата – другое дело. Поискав новое жилье, она нашла более дешевую квартиру на втором этаже симпатичного дома в стиле Эдвардианской эпохи по адресу 211, Кромвель-Роуд и в мае 1963 г. покинула квартиру, в которую въехала в 1939 г. Переезд был таким событием, что о нем сообщалось в колонке Пенденниса газеты «Обсервер»: «Стук стали по дереву эхом отдавался в пустой комнате… Мура Игнатьевна в халате в голубой горошек разбирала бумаги из старого дивана, которые не доставала, по ее словам, по крайней мере 20 лет». Переезд Муры, говорилось далее, означал исчезновение «еще одной лондонской достопримечательности». Имена тех, кого развлекали здесь на протяжении стольких лет, звучали как эпитафия: Уэллс, Моэм, Артур Кёстлер, Эрнст Хемингуэй, Андре Жид, Уиль ям Уолтон, Гарольд Николсон, Грэм Грин, Роберт Грейвс, Бертран Рассел… Все они приходили «не ради изыска ее обстановки, а ради ее общества и сердечных медвежьих объятий, которые она раскрывала от всей своей русской души»[859]. Некоторые мужчины ее возраста страстно желали чего-то большего. Бертран Рассел, который впервые встретил ее в квартире на Кронверкском проспекте в 1920 г., сказал после смерти Уэллса: «Буду рад, если она займет место в моей постели»[860].

Ее сфотографировали в новой квартире для газеты «Обсервер», утомленную, но неунывающую среди наполовину распакованных вещей.

Ее ближайшие друзья беспокоились за нее. Муре только-только исполнилось 71 год. Все знали, что ей всегда не хватало денег, но вынужденный переезд потряс их. Ее положение, вероятно, было серьезным. Питер Устинов показал пример: щедро внеся тысячу фунтов стерлингов, он предложил всем Муриным друзьям внести свой вклад. Деньги дали все, некоторые – довольно большие суммы, и в итоге набралось около шести тысяч фунтов стерлингов[861]. Устинов организовал собрание, на котором ей торжественно был вручен чек.

Мура была благодарна, растрогана и переполнена любовью ко всем своим добрым друзьям. Она расчувствовалась и тут же устроила с размахом несколько вечеринок. Три ночи подряд все ее ближайшие друзья, равно как и менее близкие друзья, случайные знакомые и все их постоянные спутники толпились в ее новой квартире и праздновали вместе с ней. Веселье закончилось, когда она спустила все деньги и осталась, как всегда, без гроша[862].

Когда Мура начала красть в магазинах, ее друзья встревожились еще больше. В декабре 1964 г. ее поймали на краже в универмаге «Хэрродс». Она взяла зонтик, футляр для очков и другие вещи (которые спрятала в зонтике) на общую сумму девять фунтов семь шиллингов. Она попросила мирового судью учесть предыдущую кражу «несессера и других товаров» из магазина на Слоун-сквер. В полиции оценили ее доходы – две тысячи фунтов стерлингов в год – как доходы обеспеченной женщины; соответственно на нее был наложен приличный штраф в размере двадцати фунтов стерлингов плюс девять гиней за расходы[863].

Вещи, которые она украла, были предназначены на подарки друзьям, как утверждала Мура, а у нее не было наличных, чтобы заплатить за них. Это благородное намерение было несколько подпорчено, когда в другом случае она жалобно сказала Бобу Бутби, что в зонтике «был всякий хлам». Бутби спросил ее, зачем же она воровала хлам. Это ее не развеселило. Гамишу Гамильтону она доверительно сообщила, что все это вызов – «чтобы противопоставить мои мозги их мозгам»[864]. Когда-то существовала ЧК, потом появились МИ-5, КГБ и объединенные мозги европейских разведывательных служб; теперь остались лишь лондонская полиция и сотрудники универмагов Найтсбриджа. В конечном счете ей пригрозили тюрьмой, и она пообещала бросить эту привычку. С той поры ее друзья получали меньше подарков.

Это было пагубное пристрастие. Когда жена Гамиша Ивонн заметила, что у нее не хватает одного предмета искусства, она сообщила об этом своему дворецкому, который сказал: «На вашем месте я бы поговорил с баронессой Будберг, мадам»[865].

Давний враг Муры Ребекка Уэст, которая раньше пыталась очернить ее в МИ-5, считала ее невиновной в кражах из магазинов на том основании, что, по ее мнению, Мура на самом деле не настолько нуждается в деньгах. «Мне она казалась очень надоедливой в своих постоянных заявлениях о собственной бедности, – писала Ребекка, – но этот порок затрагивает многих людей, которые страдают от других видов опасностей и не могут справиться с ними». Ребекка не уточнила, от какого вида опасностей страдает, по ее мнению, Мура[866]. Возможно, она была права, когда думала, что в подсознании Муры была более глубокая тревога; если так, то она была более близка к истине, чем Мурины друзья, которые считали ее просто чудачкой.


Всем, кто знал Муру, хотелось думать, что он или она владеют ключом к ее таинственной личности, но лишь избранные – включая Локарта и Уэллса – знали ее достаточно хорошо, чтобы судить, и даже они прилагали усилия, чтобы понять ее. Многие соглашались с хиромантом в том, что ее жизнь была интереснее, чем она сама. В 1950-х гг. в издательских кругах Муры людям начало приходить в голову, что ее жизнь может стать великолепными мемуарами.

Давно, во время переходного периода между Максимом Горьким и Гербертом Уэллсом, Мура начала сама писать книгу, которая, по-видимому, была воспоминаниями. В начале 1930-х, когда Локарт работал над «Воспоминаниями английского агента», Мура писала нечто, о чем она упоминала как «`A c^ot'e de la m^el'ee» и «Au milieu de la m^el'ee»[867]. Ничего из этого не вышло – то ли оттого, что она все время от нее отвлекалась, то ли из-за неспособности записать на бумаге свою версию собственной жизни, с которой она смогла бы спокойно жить. Было слишком много секретов, слишком много противоречивых историй, рассказанных разным людям. М^el'ee если когда-нибудь и была написана, то так и не вышла в свет.

В 1951 г. Бланш Кнопф – супруга и деловой партнер нью-йоркского издателя Альфреда А. Кнопфа – написала Муре льстивое письмо с просьбой подумать над написанием автобиографии и предложила ей аванс от европейских и американских издателей с продажей прав на публикацию по частям ее воспоминаний американскому журналу[868]. Мура согласилась, и, очевидно, аванс был выплачен. Она встретилась с Бланш в баре «Ритц» в Париже, чтобы обсудить книгу. В конце года Бланш написала снова, желая узнать, как продвигается работа. Прошел целый год, прежде чем она получила письмо от Муры. Ей пришлось бросить этот проект, потому что он мешал ее другой работе. «Не беда, – написала она, – я сделаю это когда-нибудь, и вы получите ее!»[869] Этого не произошло. Шли годы, ни набросков, ни книги по-прежнему не было, а аванс был давным-давно потрачен на такси и вечеринки. В 1956 г. Гамиш Гамильтон сказал Бланш, что Мура готова начать наконец писать автобиографию. На короткое время возникло ликование, но опять ни слова не было написано, и проект сошел на нет.

В 1960-х гг. эта идея снова всплыла. Кеннет Тайнен предложил Муре дать интервью о Горьком для его художественной программы «Темпо» для Ай-ти-ви. Она спросила разработчицу программы Джоан Родкер, не сможет ли та выступить в роли ее личного секретаря и помочь ей записать ее автобиографию. Джоан в какой-то мере была близка ей по духу – активистка левых сил со склонностью устраивать приемы для своих поклонников, которые были своего рода «коммунистическим салоном» в Лондоне. Она провела далеко не одно утро, сидя на постели Муры, слушая ее рассказы о своей жизни и Горьком. Но из этих посиделок книги не получилось[870].

При жизни Муры и после ее смерти Гамильтон делал несколько попыток сдвинуть с мертвой точки написание либо ее воспоминаний, либо биографии, но семья оказывала слишком сильное противодействие, а информации было слишком мало.

К Робину Брюсу Локарту – мальчику, рождение которого разбило ей сердце в 1921 г., много раз обращались авторы, нуждавшиеся в его помощи в написании биографии Муры Будберг. Он знал о ее шпионской деятельности от своего отца, но о большинстве периодов ее жизни существовало слишком мало информации, с которой можно было работать. Мура позаботилась об этом[871].

Мура любила быть окруженной тайной; ей нравилось, чтобы люди строили догадки в отношении ее. И она, вероятно, понимала, что именно о тех вещах, которые ей больше всего хотелось держать в тайне, ее друзья и знакомые больше всего хотели прочитать. Она была такой интересной, потому что была такой загадкой.


И хотя воспоминания так и не были написаны, другая работа Муры продолжалась. Ее усилия переводчицы и писателя расширились и стали охватывать не только книги, но и театр и кино. В 1962 г. она сделала новый перевод основополагающего произведения Горького – пьесы «На дне» для ее постановки драматургом Дереком Марлоу. В спектакле главную роль сыграл Фултон Макей и принимала участие молодая Прунелла Скейлз[872]. Помимо Горького она переводила Чехова, и в 1967 г. Лоуренс Оливье поручил ей перевести «Трех сестер» для спектакля Национального театра с Джоан Плаурайт в главной роли, Энтони Хопкинсом и Дереком Джекоби. Спектакль был хорошо принят, а перевод Муры выдержал сравнение с другими недавними версиями, которое оказалось в ее пользу[873].

В тот же год Мура написала сценарий к фильму Сиднея Люмета «Чайка», основанный на ее собственном переводе чеховской пьесы. Главные роли в нем играли Ванесса Редгрейв, Джеймс Мейсон и Симона Синьоре. Во время съемок фильма Синьоре – еще одна неотразимо привлекательная женщина, внешность которой ухудшилась с возрастом, – сильно невзлюбила Муру: «Старая карга утверждает, что она баронесса, но все мы подозреваем, что она старая русская обманщица»[874]. Это было заявление, которое, возможно, говорило больше об актрисе среднего возраста, нежели о пожилой русской сценаристке.

В 1972 г. Мура сделала свой последний вклад в фильм, когда была взята на работу в качестве «русского консультанта» для адаптации «Войны и мира» для Би-би-си. В этом фильме одну из главных ролей – роль Пьера Безухова сыграл Энтони Хопкинс. Ее работа, завершив цикл, вернула Муру к началу. Все соединилось благодаря ее связи с Горьким, для которого Лев Толстой был и учителем, и поклонником, а также через миры императорского Санкт-Петербурга и сельской России в те времена, пока все не смела революция. Мура родилась в том другом мире, который мало изменился за период со времен Бонапарта и Александра I до времен Распутина и Николая II.

Все кануло в Лету. Скоро наступит время последовать за ним во тьму.

Мура съездила в Россию. Все теперь было иначе, но несколько «бывших» людей еще были живы.

Это случилось после смерти Сталина, а Никита Хрущев начал ослаблять некоторые из самых репрессивных инструментов власти диктатора. Первая поездка Муры состоялась в 1959 г. – после перерыва в двадцать три года. Ее сопровождал Джордж Вейденфельд, который надеялся связаться с советскими авторами и издателями[875]. Пока он оставался в московской гостинице, Муру принимали в доме Горького. Он по-прежнему был на своем месте, тот дом, который она посетила в 1936 г., когда он лежал на смертном одре. Теперь в нем жили члены его семьи, над которыми главенствовала состарившаяся Екатерина Пешкова – законная вдова Горького. Дом остался маленькой людной коммуной. Был жив Корней Чуковский. Его оставшиеся волосы поседели, а кустистых усов уже не было, но он по-прежнему улыбался своей мягкой улыбкой, как и в тот холодный декабрьский день, когда впервые привел Муру познакомиться с Горьким и с изумлением наблюдал, как этот великий человек, как павлин, демонстрировал свой интеллект, чтобы очаровать молодую женщину.

Этот дом стал официальным музеем Горького Советского государства, и комнаты нижнего этажа в определенные часы были открыты для публики, пока семья удалялась на верхний этаж. По вечерам, как и в былые времена, они развлекались от души. Стол ломился от еды и вина. Гости приезжали с восьми вечера до того часа, когда закрывались театры, играли на фортепьяно, танцевали, пели и обсуждали обстановку в мире. «Все это было очень по-русски и очень элитарно», – вспоминал сбитый с толку Вейденфельд.

Екатерина радушно приняла Муру, но вела себя с ней осторожно даже после всех этих лет. Когда в 1962 г. Мура снова попросила разрешения приехать, Екатерина доверительно сообщила Чуковскому о своем беспокойстве в отношении бумаг Горького, которые все еще находились у Муры. Она слышала, что эти бумаги будто бы содержат много опасных документов, включая короткие записки Горького, где он высказывал свои истинные мысли о Сталине. Екатерина также слышала (на самом деле это не соответствует действительности), что Мура продала некоторые из этих записок британской прессе. И тот факт, что завещание Горького исчезло, все еще беспокоил ее. Она не знала, что Мура подделала подпись, но знала, что с этим делом что-то нечисто[876]. Но визит состоялся, и Мура с Екатериной и Тимошей поехали вместе в круиз по Волге.

В одном случае Муру сопровождал в Россию Питер Устинов, для которого это было путешествие в прошлое его родителей. В Москве он в изумлении наблюдал, как она сделала знак милиционеру и потребовала, чтобы он вызвал ей такси. Он отказался выполнять роль слуги. «Я милиционер, – сказал он, – и регулирую движение».

«Что за чушь, – ответила Мура. – Найдите для меня такси. Я старый человек, а как вы себя ведете?»

Милиционер «был доведен до слез», как вспоминал Устинов, «и нашел ей такси»[877].

Никто не знает, встречалась ли она в Москве со своим старым другом Гаем Берджессом. Но другой ее друг – Грэм Грин встретился с ним там и вспоминал об их своеобразном разговоре. «Я не знаю, почему он пожелал увидеться именно со мной, – писал Грин. – Мне он не нравился… Однако любопытство победило, и я пригласил его выпить». Берджесс отослал официальных сопровождающих Грина, сказав, что хочет поговорить с ним наедине, «но единственное, о чем он попросил меня, – это поблагодарить Гарольда Николсона за письмо и после моего возвращения передать баронессе Будберг бутылку джина!»[878].

Жизнь Максима Горького теперь уже стала историей, его дом – музеем, и в 1968 г. состоялась церемония празднования его столетия. На ней присутствовала Мура – его самая обожаемая и единственная живая возлюбленная и наперсница (Екатерина умерла в 1965 г., а Мария Андреева лежала в могиле с 1953 г.).

В Англии то же самое произошло с Гербертом Уэллсом, но с гораздо меньшей помпезностью. В 1966 г. на доме номер 13 по Ганновер-Террас была установлена синяя мемориальная доска, и на денек дом был открыт для посетителей. Собралась огромная толпа. Новый владелец дома, слегка встревоженный, заметил пожилую даму, оглядывающуюся по сторонам в одиночестве, и решил «вежливо перекинуться с ней словом». Пожилой дамой оказалась Мура, решившая воскресить в памяти прошлое. «Я знаю это место, – сказала она. – Господин Уэллс однажды ущипнул меня за задницу»[879].

Он ущипнул ее гораздо сильнее. Какими бы неустроенными ни казались их отношения, между ними существовала связь. Сын Герберта Уэллса Энтони Уэст вспоминал то сильное влияние, которое оказала на него и его отца Мура:


…я не могу забыть тот захватывающий момент, когда однажды днем в 1931 г. я впервые увидел, как она сидит и разговаривает с моим отцом в саду в Истон-Глиб. Ее фатализм позволял ей излучать безмерно обнадеживающее спокойствие, а ее благодушие делало ее присутствие скорее удобным, нежели причиняющим беспокойство. Я всегда с нетерпением ждал своей следующей встречи с ней и последнюю вспоминаю с удовольствием. Я безоговорочно верил в ее bona fides и никогда не сомневался, что без ее сердечности, любви и спокойного стоицизма мой отец был бы более мрачным и пессимистичным в те годы, которые прошли между его семидесятым днем рождения и смертью. Всякий раз, когда я видел их вместе, я был уверен, что они действительно счастливы[880].


Жизнь Горького, Уэллса и ее собственная – все это стало уже историей, музейными экспонатами. Двери закрываются, занавес падает… ничего не осталось, кроме воспоминаний и секретов.

Один набор воспоминаний, один жизненный путь, тот, который затмил и перекрыл остальные, закончился в 1970 г.

В 1948 г., пожив недолгое время с Томми Росслин, Локарт женился на своей секретарше военных лет Молли Бек. Она была практичной женщиной, которая попыталась решить его финансовые проблемы. Она увезла его из Лондона, и они много лет прожили в Эдинбурге, а затем Фалмуте в Корнуолле. Но он по-прежнему не мог быть вдали от Муры. Всякий раз, когда бывал в Лондоне, встречался с ней и часто совершал долгую поездку в столицу с этой единственной целью.

Они старели – иногда вместе, чаще порознь. В марте 1953 г. она написала, чтобы напомнить ему, что скоро у нее «большой шестидесятилетний юбилей», и они договорились встретиться, чтобы отпраздновать это за ужином[881]. Она по-прежнему была его любимой Мурой, а он – ее Малышом. С возрастом у них прибавилось болезней и немощи. Как и во всех других аспектах их жизни, именно Мура оставалась неунывающей. Она пережила рак груди, тогда как в 1960-х гг. здоровье Локарта, которое было слабым после его возвращения из России в 1918 г. и ухудшилось благодаря его многолетним вредным привычкам, начало резко сдавать. К концу 1960-х гг. у него началось слабоумие. Его блестящий ум и неотразимая донкихотская личность разрушались. Его сын и невестка ухаживали за ним дома в Хоуве до тех пор, пока его не поместили в местный дом для престарелых.

Мура навещала его там и была с ним в последние часы его жизни[882].

Сэр Роберт Брюс Локарт умер во сне 27 февраля 1970 г. Ему было 82 года. Некролог в «Таймс» был очерком о его приключениях, и в нем говорилось, что «он был дважды женат»[883], но нигде не была упомянута женщина, которая значила для него больше всех, делила с ним самые страшные опасности, продала себя, чтобы спасти его жизнь, и любила его с пылкой страстью, которая была сильнее смерти.

Через два дня после его похорон в Хоуве Мура заказала по нему поминальную службу в русской православной церкви в Эннисмор-Гарденз, Кенсингтон, недалеко от своего бывшего дома[884].

Служба началась в полдень, и, как было оговорено, пел хор, курился ладан, и проходил полный церемониал православной заупокойной службы под священным позолоченным куполом церкви. Не хватало только паствы. Мура поместила объявление в «Таймс», но она была единственным человеком, присутствовавшим на службе. Его родственники не одобряли ее действия, а его друзья не пришли из уважения к ним. Это прекрасно устраивало Муру – служба была не для них, а для нее и ее Малыша в память об их любви, о маленьком Питере, который так и не появился на свет, в память о мужчине, которого Мура любила так, как, по ее мнению, никакая женщина еще не любила мужчину. Наконец в смерти она обрела его.


Мура совершила свою последнюю поездку в Москву в 1973 г. Ее здоровье ухудшалось. Артрит годами преследовал ее, и ей уже сделали две операции по протезированию тазобедренного сустава. Она едва могла обходиться без выпивки, чтобы взбодриться.

Близился ее час. Все двери уже закрылись, ей почти незачем оставалось жить. Были ее дети и внуки, которых она любила, но они – это будущее. Мура вступила в тот возраст, когда все, что по-настоящему имело значение, – это прошлое.

В 1974 г. Мура уехала из Лондона в Италию. Она собиралась навестить Пола. Теперь, когда ему едва перевалило за шестьдесят, он оставил фермерскую деятельность на острове Уайт и поселился вместе с женой в Тоскане. Гамиш Гамильтон считал, что Мура намеренно «решила уехать умирать»[885]. Она забронировала номер в маленькой сельской гостинице рядом с домом Пола и отправилась в путь.

Другой ее близкий друг – поэт Майкл Берн написал стихотворение для нее под названием «Мура Будберг: на ее отъезд из Англии»[886]. Он любил Муру. В ее круг его ввел Гай Берджесс, который был его сожителем; позднее он женился на давней подруге Муры и был тронут добротой Муры к ней в ее последней болезни, когда сама Мура плохо себя чувствовала. Она обладала «способностью облегчать страдания», вспоминал он[887]. Из всех Муриных друзей в последние годы ее жизни Майкл Берн, возможно, был тем, кто любил ее сильнее и искреннее всех.

В своем стихотворении он мягко высмеивал мифы, которые Мура и все, кто ее знал, сочинили о ней:

Разве не факт,

Что вас обожал Талейран,

И за отсутствие у вас такта

В коммуне 1870 г.

Вас хвалил Маркс и осуждала Женни?

Блестящие пузыри

Выдумок и сплетен

Раздуваются до легенд.

…Насколько хорошо вы знали Соломона?

Был он мудр? В Берлине, несомненно,

Кайзер приглашал вас на «Царицу Савскую».

Вы родились

И были воспитаны

В глубочайшем пурпуре,

Вы предпочитали красный цвет.

Серый – не для вас,

Лондон не ваш город, чтобы свить в нем гнездо,

Не сейчас, уже никогда.

Слишком много крыс. Куда же тогда,

Баронесса, в каком новом месте вы обретете покой?[888]

Для Муры не было такого места – она была везде, делала все и все видела. Италия была страной, где какое-то время жил Горький. Они оба любили ее. Она станет последним местом, где ей можно обрести покой, если не свить гнездо.

Рассказывали, будто, уезжая из Лондона в 1974 г., она взяла с собой некий чемодан. Где-то между итальянской границей и домом Пола автоприцеп, в котором перевозили ее вещи, загорелся. По загадочной причине. В равной степени таинственным было то, что старая баронесса не разрешила тушить пламя[889].

Бумаги Горького, письма, дневниковые заметки, фотографии – все, что она утаила от Сталина и Ягоды, ушло со столбом дыма в небо Италии. С этими документами сгорели и все бумажные мелочи ее жизни – письма Локарта, Уэллса, Горького, возможно, рукопись ее книги M^el^ee, если она еще существовала. Никто, если Мура имела к этому отношение, никогда не проникнет в тайны ее жизни. Она дала указания своим детям уничтожить все, что у них от нее оставалось. Все, что останется, – это лишь то немногое, что сохранится у других людей в письмах, их воспоминаниях и сердцах.


31 октября 1974 г. баронесса Будберг умерла в Италии. Пол и Таня были с нею в ее последние дни жизни. Ей было 82 года.

Мура позвала священника, когда поняла, что конец близок. Она попросила, чтобы для нее персонально была проведена заупокойная покаянная служба[890].

Ее тело было отвезено в Англию – страну, в которую она приехала с надеждой и честолюбивыми планами в тот далекий день в конце лета 1929 г. Ее отпевали в русской православной церкви в Кенсингтоне. Церковь была полна народу. Там были ее дети и внуки – уже взрослые к этому времени и почти все семейные, Кира и ее сын Николас. Список друзей был длинным: французский посол, барон Боб Бутби, леди Диана Купер, Гамиш Гамильтон, Алан Прайс-Джонс, Том Драйберг, Кеннет Тайнен, Алан Мурхед, Кэрол Рид… Ее похоронили на кладбище Нью-Чизвик. На ее могильной плите сделана надпись:


МАРИЯ БУДБЕРГ

урожденная Закревская

(1892–1974)

спаси и сохрани


Человека, который больше всех значил для нее, на похоронах не было. Он ушел раньше. Он вернул ее к жизни в русские морозы, любил и оставил ее, но она любила его и продолжала жить ради него. В суровую зиму 1919 г., когда почти невозможно было купить дрова, а люди в Петрограде с трудом доставали себе пропитание, Мура написала ему письмо:


Мой самый дорогой на свете Малыш!

Помнишь, как ты говорил: «Наша любовь должна выдержать шестимесячное испытание». Ты думаешь, твоя любовь выдержит его? Что касается моей, то ей не нужно испытание, она жива, она будет со мной до самой моей смерти и, быть может, после нее.

Мне показалось бы странным слышать, как ты говоришь: «Ты все еще любишь меня?», словно ты спросил бы: «Ты еще живешь?» И эти месяцы ожидания – как прекрасны они могли бы быть… ведь есть красота в расставании, восторг при мысли о том, что настанет день, когда можно будет предложить тебе душу, очищенную страданиями, сильным стремлением и горячим желанием конца разлуки… Ах, Малыш, чего только я бы не отдала за то, чтобы ты был здесь рядом со мной, обнимал бы меня, утешал, прижимал к себе так, чтобы я забыла весь этот кошмар…

…Сладких снов, мой Малыш, да хранит тебя Господь.

Целую тебя в дорогие мне губы.

Спокойной ночи.

Твоя Мура[891].


Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев


Глава 26. Конец всего. 1956–1974 гг. | Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев | Принятые сокращения