home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть III

Фокусник

Ее тело вырабатывает один только холод, вот почему ей никогда не надоедает зной.

Она внимательно наблюдала, как другие, в том числе десятилетний сын, жмутся к стенам домов, держатся полоски тени, еле передвигая ноги, сгорбленные, придавленные пеклом. Она же шагала по освещенной стороне, по битому стеклу солнцепека, энергичная, бодрая — солнечный зомби. Ей никогда не бывало слишком жарко — даже в раскаленных, скворчащих тропических городах она натягивала на свое худое тело джинсы и лишь потом обрезала штанины до середины ляжек, скорее для того, чтобы не выделяться в толпе, чем из-за жары. Походка — носки наружу, бедра вперед; плоский живот (и каким чудом она родила в свое время этого мальчика?), маленькая грудь — скорее символическая. Сухая кожа, как у ящерицы. В сущности, она, наверное, и есть человеческая ящерица. Поднимая защищенное темными очками лицо к солнцу, она воображала, как солнечные лучи просвечивают ее наподобие рентгена, как сияют отраженным блеском кости.

Ехали через джунгли, по шоссе, прямому как стрела. В небольшом автобусе с незастекленными окнами сидели они с сыном и еще группа любителей подводного плавания из Сингапура — юноши с загадочной восточной мимикой. В разноцветных спортивных сумках ныряльщики везли свое снаряжение. Клубились под скользкой тканью гибкие трубки, одноглазые циклопьи маски, скатанные в рулоны неопреновые костюмы, которые таинственным образом умудрялись хранить человеческое тепло. На заднем сиденье — она и ее ребенок, овеваемые встречным ветром, молчаливые.

Покрытая джунглями земля была холмистой — они поднимались на пригорки и спускались в долины, но впереди неизменно вырисовывалась бескомпромиссная прямая шоссе — шоссе, что приемлет лишь конкретные цели, никогда не плутает, никогда не лжет. Такие дороги строили японцы, с маниакальным упорством стремившиеся на юг, — объяснил им один из ныряльщиков. Он сообщил это заговорщицким тоном, словно само собой разумелось, что в генах белой женщины и ее сына жива память о японской одержимости. По обочинам сидели, роясь в горах пластикового мусора, обезьяны. Иногда вдоль шоссе тянулись сонные, полузаброшенные плантации мелких бананов или плотные ряды каучуковых деревьев с рельефно изрезанными стволами. Ни души. Только в попадающихся по пути городках они видели миниатюрных малайцев. Все казались изнуренными жарой, вездесущим солнцем, что рассекает кожу, точно острые края сухой бумаги.

Они двигались все время на восток; выехали на рассвете, когда солнце театрально выскакивает из-за горизонта, чтобы потом столь же эффектно опуститься — легкое рождение, легкая смерть.

По дороге было две или три остановки, всегда в поселках, прилепившихся к шоссе на отвоеванных у джунглей клочках земли. Пассажиры тут же располагались за столиками некоего подобия кафе — без стен, прямо на утоптанной земле, в лучшем случае прикрытого цветным зонтом с надписью «Кока-кола», где ластились к ногам бесчисленные худые бесхвостые коты и летали крупные назойливые мухи. Ныряльщики шумно рассаживались, несколькими лаконичными словами заказывали еду — едва верилось, что в этих коротких покашливаниях заключен какой-то смысл, — и ждали, громко болтая. К ним с сыном подсел водитель, рядом пристроился еще кто-то. Они собирались поесть, но меню не оказалось; перечисленные хозяином названия блюд ничего не говорили, так что она заказала сыну колу, а себе — густой, сладкий чай с жирным молоком, в большой кружке, ностальгическое напоминание об английском колониальном прошлом.

Жара отбивала аппетит, сладкие напитки деликатно оживляли мысль, обостряли зрение. Они зашли под бамбуковую крышу какого-то базара по соседству с кафе и ошеломленно уставились на кровавые куски мяса, развешанные наперекор зною и роям мух.

Во время одной из таких стоянок женщина и длинноволосый мальчик потерялись, заблудились среди прилавков, среди посеревших от солнца бетонных навесов. Она в панике глядела на часы — ныряльщики, небось, уже поели и теперь курят перед автобусом, высматривая их в разноцветной толпе. Но не уедут же они без них. Наверное, обсуждают на своем лаконичном гортанном языке, куда подевалась женщина с ребенком, не застряла ли в очередной тесной лавчонке, выбирая дешевые вьетнамки или плетеные корзинки из травы.

Она оглядывалась в поисках кого-нибудь, кто мог бы показать им дорогу к кафе у базара. Увидела стоявшего в стороне мальчика в небрежно повязанном на бедрах саронге и в белой футболке с эмблемой раковины и надписью «Shell». Подошла и лишь тогда поняла, что ошиблась — мальчишеской была только фигура, а лицо — старым, несмотря на буйную шевелюру и белизну редких зубов. На глазах совершившаяся перемена ее потрясла. Возраст зависел от расстояния, каждый шаг, приближая ее к малайцу, добавлял тому лет.

Она пыталась объяснить, что ей нужно. Мужчина со спокойным любопытством смотрел, как она беспомощно повторяет: «базар», «прилавки», не находя в памяти других ориентиров. Потом махнул рукой куда-то за спину, но словно бы наобум — словно мог с таким же успехом указать противоположное направление. Безразличие к ее вопросу и ее растерянности смахивало на сознательный и обдуманный протест — по каким-то причинам малаец отказывался помочь. Ей вспомнились странные сингапурские нищие — несуществующие, поскольку клянчить деньги у туристов запрещено законом; они никогда не протягивали за милостыней руку, не ели тебя глазами, но стоило с ними заговорить, пусть даже извиниться, толкнув в толпе, как во взгляде зажигался какой-то азарт, будто у охотника, и безобидно начатая беседа загадочным образом сворачивала в сторону финансов. Оплати мне эти несколько слов, требовали глаза. Заплати, потому что я — это я, а ты — это ты. Вот и из вопроса о том, как пройти к остановке, нежданно-негаданно получилась торговая сделка. Она вынула купюру и протянула малайцу. Тот посмотрел почти враждебно, но деньги взял, после чего нехотя двинулся вперед и вывел их на перекресток. Низкорослый, мелкий — маленькие детские ступни в пластиковых вьетнамках опять превратили его в ребенка.

Завидев их, аквалангисты облегченно вздохнули.

После обеда добрались до запруженного людьми маленького порта. Главным образом там были малайские семьи с детьми, которые сидели на руках, в перекинутых через смуглые женские плечи платках, в колясках, сновали среди частокола взрослых ног. Из неуютного ресторанчика доносился вездесущий запах пережаренного прогорклого жира.

Осознав, что эта зеленоватая беспредельность воды — Южно-Китайское море, она на миг ощутила панику, на секунду дух захватило от какой-то страшной клаустрофобии: вот она передвигается по шарику, точно муха, описывает круги; не где-то «вне», а всего лишь «напротив» — словно перешла на другую сторону улицы. Южно-Китайское море — не более чем отдаленная точка, находящаяся в том же измерении, то есть «здесь»: его можно представить себе на глобусе, на карте; пустое синее пространство между континентами, пробел между словами.

На секунду, как по мановению волшебной палочки, вновь всплыло воспоминание об ощущении холода, вечно мерзнущих ладонях и ступнях, о разлитых вокруг бесконечных сумерках. Чудо снега, который днем превращается в хлюпающее месиво, чтобы ночью вернуться к совсем иной структуре. Стоял ведь конец февраля.


Паром — это громко сказано. Подошел маленький кораблик, чуть ли не рыбачий бот — сначала один, потом, почти сразу, другой. Вскоре оказалось, что малайцы с детьми облепили тот, второй, а они с сыном, по-прежнему обреченные на общество ныряльщиков, устроились на палубе старого суденышка, прямо перед облупленной дверью, на которой от руки было выведено «WC». Аквалангисты — наконец притихшие, видимо, от усталости — заталкивали свои яркие сумки под сиденья. Она обменялась неуверенной улыбкой с одним из них, высоким худым юношей с нечистой кожей. Непроницаемость узких глаз — она не умела прочитать их выражение. Начинать разговор было уже поздно — катер тронулся, с брызгами рассекая воду. Все заглушил гул мотора. Сперва кораблики плыли друг за другом, но, едва покинув маленькую бухточку, тот, с детьми, свернул налево и спустя несколько минут растаял на нечеткой границе воды и воздуха. Впереди на горизонте вырисовались очертания островов. Маленькие, средние и довольно крупные, они были разбросаны по воде — словно гигантские бесформенные кукурузные хлопья в тарелке с молоком. Почти все одинаковой вулканической формы — вырастающие из моря конусы, огромные крутые груди. Мальчик, менее терпеливый, чем она, перегибался через борт и, указывая на острова рукой, пытался перекричать шум двигателя. Мать догадывалась, что он каждый раз повторяет: «Наверное, этот. Этот точно наш». На лице у него оседали капли соленой воды. Она с тревогой подумала, что не намазала сына кремом и светлая кожа, отданная на растерзание лезвиям солнца, покраснеет и обгорит. Стала искать в рюкзаке косметичку, но надо было все распаковывать, так что пришлось оставить эту затею. Сама она защитными кремами почти не пользовалась. Воображала, как солнечные лучи проникают сквозь ее тело, пробиваются вглубь, мягким серым свечением озаряя кости. «Сожги меня, солнце», — с мазохистским злорадством нередко думала она, и, похоже, это действовало как заклятие: солнце не причиняло ей вреда. Лишь окрашивало кожу в коричневый цвет.

Острова, один за другим, исчезали за спиной. Манили издали язычками пляжей, изобилием зеленой бесконечности и прячущимися среди пальм крышами отелей. Цеплялись за воду когтями молов и пристаней, у которых колыхались немногочисленные лодчонки и ослепительно белые яхты.

Вода была мощная, живая, беспокойная, вся в зеленых и синих отблесках. Синее море. Море индиго. Графитовое море. Когда же его поверхности коснулось нетерпеливое тропическое солнце, по воде расплылись пурпурные и фиолетовые пятна — опускающаяся ночь вливала в нее гектолитры чернил.


Причалили уже в темноте; опробовали ступнями нагревшиеся за день доски мостков. Ныряльщики тут уже бывали. По хрустящему песку они зашагали вглубь острова — по вымощенной плоскими камнями дорожке прямо к большой крытой террасе. Гостиничный холл без стен, с полукруглой бамбуковой стойкой и несколькими уютными закутками радовал глаз. Густая тропическая темнота была расшита множеством красных и желтых цветов — развешанными под крышей бумажными фонариками.

Мальчик моментально отыскал бильярдный стол и с восторгом рассматривал огромные раковины, расставленные повсюду и служившие цветочными горшками, контейнерами для бильярдных шаров, пепельницами. В глубине, у маленького бара, полки которого были заставлены бутылками колы и шоколадными батончиками, сидела пара, едва различимая в красноватом свете ламп: красивая худенькая девушка и молодой рыжеволосый мужчина. Они молча смотрели друг на друга, выдыхая сигаретный дым прямо в лицо. Улыбнулись вновь прибывшим.

Те уселись на заваленный подушками диван, оглушенные тишиной, мощь которой подчеркивало нежное стрекотание, что доносилось из глубины острова. Тысячи маленьких цветных будильников, спрятанных под пальмовыми листьями.


Хозяин — владелец гостиницы — вышел к гостям торжественный, почти праздничный, словно те приехали на свадьбу. Вынырнул внезапно из влажной тени, в коротких шортах сафари, сандалиях, светлой футболке. Раскинул в приветственном жесте руки — женщина смутилась, но, похоже, зря, потому что старыми клиентами оказались аквалангисты, а не она, незнакомка с ребенком.

Хозяин — десяток бунгало и этот ресторан без стен, да еще склад снаряжения для подводного плавания. Островной король. Представившись — «Майк», — он энергично схватил рюкзак женщины. К ключу от домика была прицеплена раковина-брелок. Они поднялись немного в горку — к ближайшему, самому лучшему домику с видом на мол и море.

Мужчина вошел первым, зажег свет и оглядел скромный интерьер. Мальчик сразу плюхнулся на одну из двух кроватей.

С величественной улыбкой, точно владелец четырехзвездочного отеля, Майк объяснил, как работает душ — теплая вода бывает только днем, потому что подогревается солнцем. Поправил на кроватях простыни, наконец вручил им ключ. Постоял еще на террасе, словно собираясь добавить к этим инструкциям что-то важное, но в последнюю минуту раздумал. Спустя мгновение он превратился в красный огонек сигареты, спускавшийся вниз по каменным ступенькам.


Она пошла в душ первой. Вода вовсе не была холодной, отдавала золотое солнечное тепло, смывала пыль и пот целого дня, успокаивала кожу. Свежая одежда, пусть символическая — шорты да футболка, — но сухая и еще хранившая запах автоматической стиральной машины предыдущего отеля, — заслуженная награда для тела. Длинные волосы мальчика были влажными, когда через час они спускались в темноте к сигаретному огоньку Майка — на столах под бамбуковой крышей ждал ужин.

Остальные уже были там: ныряльщики — за самым большим столом, оживленные, разговорчивые, дырявившие вечер своей резкой обрывистой речью. Дальше всех, у парапета, за которым начиналось море, — та парочка из бара, сцепившаяся взглядами, словно в недвижном, незримом для окружающих танце; и они — женщина с мальчиком — в самом центре: мимо постоянно сновали официанты. Один принес миску с белоснежным рисом и пиалки с густыми соусами; их аромат не ассоциировался с пищей, поэтому мальчик ел только рис, а мать осторожно пробовала всего по чуть-чуть. Официант остановился у нее за спиной и, как только она отпивала немного воды, с необъяснимым усердием вновь наполнял стакан. Сын ни с того ни с сего поинтересовался насчет «Макдоналдса».

— Есть, — ответил официант, — на материке, в трех часах езды отсюда, сначала катером, потом машиной.

Мальчик понуро отделял друг от друга рисовые зернышки и с завистью смотрел на ныряльщиков, которые изящно управлялись палочками.


Еда, эта обременительная потребность. Поддержание унизительной связи с миром, невольное производство навоза, а здесь вдобавок дегустация несъедобных на вид блюд, осторожное опробование нёбом новых, экзотических форм, испуганно жмурящиеся глаза, когда под языком вдруг взрываются ароматом упругие китайские грибочки, треск ломких ростков бамбука, вездесущий соевый соус, от которого на тарелке остаются коричневые подтеки.

Она всегда ела без особого аппетита, а в тропиках тем более — жара изменила обмен веществ. Зной, солнечный свет питали клетки, поддерживали их статус-кво. Отсутствие пищи позволяло не смещаться ни в прошлое, ни в будущее. Если ничего не брать в рот, время останавливалось. Она вбирала в себя пространство, путешествовала, едва к нему прикасаясь. Это было приятно. И мальчик тоже ел мало, миниатюрный и легкий, как мать.

В путешествиях у них сложились свои привычки. Из многоцветия вывесок и реклам они быстро научились выхватывать взглядом простой знак «Макдоналдса» — единственного места, где сын соглашался перекусить. Желтые фонтаны, извергающиеся из крыш, вознесенные на столбы при бензоколонках, сулившие удовлетворение. Кондиционеры, мурашки на вечно обнаженных руках и ногах, уютное воспоминание о зиме, холоде. Знакомый запах без экзотических примесей.

Мальчик всегда заказывал одно и то же, и каждый раз с неизменным энтузиазмом. Тяга к привычному. Куриное мясо, картофель-фри, соус и кола. Мать смотрела, как он ест. Здешние гамбургеры ничем не отличались от тех, что подают во Франкфурте или Варшаве. Даже на прямом как стрела японском шоссе было то же самое. В Малайзии знаки «Макдоналдса» взвивались над джунглями — волшебные оазисы, чудесные колодцы, исполняющие желания. Мальчик всегда замечал их первым — словно сказочный герой, которого ведут к цели приметы.

Молчаливый малаец подливал им воду. Ныряльщики уже покуривали, громко перешучиваясь и вольготно раскинувшись на стульях. Вид у ребят был довольный, словно грядущие подводные картины обещали вожделенный покой. Потом они один за другим направились к бильярду, куда с тоской поглядывал и мальчик. В конце концов он присоединился к ним, а мать попросила чаю. Официант скрылся, она пересела на тахту, обтянутую коричневой клеенкой, которая изображала кожу.


Она взяла со стола вполне прилично сделанный буклет — на мелованной бумаге, испещренный фотографиями с видами моря, пальм и пляжа; пригодится для путеводителя. Здесь эти картинки не производили впечатления, казались очевидными. Там, в стране зимы, они наверняка будут восприниматься как воплощение реликтового рая. Она узнала склон с домиками и ресторан.

Остров выглядел небольшим. Конусообразный — вероятно, бывший вулкан, что вынырнул из моря, изрыгая лаву, отчего вокруг образовались мелкие заливы и рифы. На карте в буклете Майка отель, вопреки реальности, занимал непропорционально много места. Овальная береговая линия заканчивалась на востоке длинными щипцами залива, оберегавшими эту часть острова от внезапных перемен морского настроения. Несколько нарисованных домиков и название — здесь была еще какая-то рыбацкая деревушка, хотя верилось в это с трудом. Проложенный красным пунктиром прогулочный маршрут — по периметру. Внутри — гладкий зеленый цвет, не тронутый ни буквой, ни рисунком. Остров, оказывается, существовал только по краям.

Вторая карта изображала небольшой архипелаг — десяток островов, в основном небольших, скалистых и необитаемых. Только два из них цивилизованные (так выразился хозяин: «цивилизованные») — остров Майка и второй, самый крупный и самый роскошный. Сейчас, ночью, она видела его со своего места. Очерченный огнями — одни были геометрически выстроены вдоль фасадов двух огромных современных отелей, другие — хаотические, мерцающие, раскачивающиеся; наверное, пристань.


Через некоторое время появился хозяин, этот Майк, и бесцеремонно подсел к ней на краешек дивана.

— К сожалению, чая у нас тут нет. Никто не заказывал, я и перестал возить с материка. Сезон уже кончается. Но я могу подать кофе. А чай завтра велю привезти. Скажите, какой вы любите, черный или зеленый? Китайский или индийский?

Она сказала, что черный, китайский. Хозяин улыбнулся. Минутку помолчал.

— А мальчик — сколько ему лет?

— Одиннадцать.

— Похож на девочку. Волосы длинные.

Она спросила про огни, которые, казалось, плыли по воде — далекие, едва различимые.

— Это пароход с туристами. Видите отели на острове? Там есть бассейны и кондиционеры.

Он сказал, что корабль заходит туда раз в три дня. Привозит одних пассажиров и забирает других. Потом как можно медленнее, самым кружным путем плывет в сторону Сингапура. Это все из-за казино. Чтобы было побольше времени насладиться запретным плодом. В Сингапуре азартные игры — вне закона.


Ночью она почти не спала. Остров шумел. Откуда-то сверху доносилось чавканье, печальный плач ночных птиц. Женщина засыпала на несколько мгновений, потом просыпалась от внезапного топота, шелеста, пробежек трусцой по крыше домика. Прямо под ухом раздался треск, словно очередь из игрушечного автомата. Она в испуге села, звук убежал по стене и замер. Она зажгла свет и, преисполнившись вдруг отвращением, принялась осматривать свое разгоряченное полуобнаженное тело. Насекомые, ящерицы, скорпионы. Прикосновения стремительных конечностей. Беззащитность спящего, детский страх перед уховерткой.

Мальчик спал в одних трусиках, раскрывшись — тонкая простыня была как тяжелое одеяло. Кожа блестела, казалось, от нее исходит пар. Дыхание навязывало ритм темноте, попрятавшейся по углам от поддельного света маленькой лампы.

Она закурила сигарету, но слишком густой воздух не хотел смешиваться с дымом, было трудно дышать. Краем глаза заметила какое-то движение на стене, но не успела повернуть голову — там уже ничего не было. Ничего, но на сетчатке все же отпечаталась какая-то картинка, смутная, размытая. Неизвестно что. Ничто.

Она достала из рюкзака первую попавшуюся книгу, одну из тех нескольких, что таскала с собой по миру. Спокойный рассказ о северном городе, вечно влажном, дождливом, холодном, ветреном. Улицы выходили там прямо на каналы, соединяющие город с морем, набережные поскрипывали от брошенных на произвол судьбы портовых кранов, стук шагов отдавался на блестящем обледеневшем тротуаре. Она начала читать с середины, лишь бы остановить на чем-нибудь взгляд, отвлечься от ночи — ведь повесть эту она уже знала. И, читая, поняла, что ей нет дела до рассказывавшейся в книге истории. Значение имело скорее обилие хорошо знакомых предметов, серебряных ложечек, латунных водопроводных кранов, фарфоровых чашек — благодаря им она постепенно успокаивалась.

К ней приплыла зима. Мягкость зимних сумерек, водянистость утра. По мостовой далекого северного города застучали шаги, ожили воспоминания о шершавом прикосновении шерстяного пальто. Она заснула, раскинувшись среди привычных предметов, которые вдруг выросли в ней, образовав в просвечивающем деревянном бунгало какой-то антимир, альтернативный, робко существующий с изнанки, под спудом, под ногами, перевернутый. Он не простирался ни влево, ни вправо, ни на восток, ни на запад, но уходил в глубину, под землю, и потому казался темным, словно царство Гадеса, словно засыпанные катакомбы, холодные и сырые, сооруженные из липких мыслей, навязчивых воспоминаний.


Большой плоский город, поблескивающий под тонкой ледяной глазурью, которая покрывает крыши и улицы. Запах камня, кирпича и бензина. Пожалуй, искусственный, синтетический. Усиливающийся по вечерам, словно днем сторонится света и прячется в подвалах. С деревьев опадают последние листья, их золотая роскошь моментально превращается в бурое месиво, несмотря на солнце — последний солнечный день перед зимой. Люди рассеянно затаптывают их.

Что-то ее беспокоит — может, замерзли ноги в слишком легких сапожках, а может, болит зуб или заложен нос? С солнечной стороны подъезжает такси, она садится, машина трогается — раковина движется по дну океана. На остановках она видит людей, щурящихся на солнце, что отражается в стеклах витрин и автомобилей, вспыхивая ослепительными беззвучными взрывами. Размеренное движение, человеческие потоки, струящиеся под высоким небом, всем и каждому обещающим бездну времени.

Она просит водителя переехать через канал и свернуть в ту тенистую улицу, обсаженную каштанами. И остановиться — вот здесь. «Мне надо подождать одного человека, мы договорились», — объясняет она таксисту, который послушно тормозит, явно сомневаясь, что этот кто-то придет. Возится с радио.

Улица мощеная, у края тротуаров расцвеченная желтыми и красными листьями. По обе стороны — отступившие в сады дома. Она смотрит на один из них, в темные окна. Представляет, что могла бы его увидеть, — так и думает: «он», не позволяя мыслям скатиться к имени. Иначе она немедленно принялась бы его звать, более того — подняла бы камешек с этой каштановой улицы и бросила в окно, а может, сразу пошла бы к дверям, пробежала два этажа и постучала, подергала за ручку. Она опасается, что и в самом деле поступила бы так, поэтому вынуждена сидеть в машине, глядеть на равнодушный дом сквозь стекло и думать «он» — что означает и теплое волнение внутри, приятное шевеление в животе, очень уютное, и радость от возможности побыть вместе в одном времени и пространстве, и бессильную свинцовую тяжесть, словно падаешь, потеряв равновесие. И внутреннее рыдание, сдавленный скулеж, сжавшийся где-то внутри в темный шершавый шарик.

Когда-то, в детстве, она видела такие шарики, разложенные на горячих камнях. Комочки из шерсти, мелких косточек и коготков. Старательно изготовленные доказательства чьей-то невиновности. Это «погадки», сказала мама. Совы избавляются от того, что не в состоянии переварить.

Они стоят так около четверти часа, наконец она велит таксисту ехать — человек, которого они ждут, наверное, уже не придет. Таксист делает такой жест, словно хочет что-то сказать, но, видимо, не хватает язвительности и куража. Заводит мотор.

Уже слишком поздно, а может, слишком рано, чтобы кого бы то ни было увидеть на этой улице. И все же, когда такси направляется к центру, она замечает этого человека, фигуру настолько дорогую, что захватывает дыхание, — безымянного мужчину, ведь выговорить его настоящее имя — катастрофа; и она видит его, так сказать, глазами воображения, то есть отчетливо, но осознавая, что происходящее не относится к их общему времени, это только ее время и ее улица, и каштаны тоже — все только ее. Это внутренний личный фильм. Закрытый просмотр.

Он идет по тротуару, в темных брюках и синей рубашке, чуть поношенных ботинках — да-да, она замечает даже такие мелочи: маленькие металлические круглые очки на прямом носу, форму губ, веснушки на лице, короткие светлые волосы, и каждая деталь, каждая мелочь глубоко ее трогает, вызывает непонятное волнение, мягкое и сладкое, тающее во рту, молочное.

Ей хочется удержать эту картинку перед глазами подольше, но та уже растекается и капает на землю. Исчезает. Воображение еще путается в деталях, подбрасывает новые, но оторванные от целого, а потому беспомощные, и постепенно теряет уверенность в себе и в конце концов умирает. Слишком часто она ее воскрешала, и теперь картинка износилась, стерлась и утратила свою силу. Такси въезжает на мост и катит дальше по сверкающим на солнце центральным улицам. Свет сжигает последний шанс вызвать то любимое лицо.


Следующий день запускает распорядок их новой жизни.

Еще до завтрака, взяв ласты и маски, они спускались на пляж. За ночь песок не успевал остыть, но и нагреться тоже — температура человеческого тела. Сразу за песчаной полосой начинался риф. Вплывая в фантастические коралловые строения, они каждый раз испытывали шок. Мир вдруг затихал; опуская голову под воду, они переключали реальность на другой канал. Мальчик высматривал на дне крупные раковины, а потом ловко нырял и возвращался на поверхность с добычей в руке. Мать предпочитала, вооружившись маской, покорно лежать на воде. Волнистые актинии, кораллы, стайки рыб — вся эта странная и уродливая подводная жизнь внушала ей ужас. Черные шары морских ежей с синим глазом посредине, разросшиеся набухшие губки, стремительное змееобразное движение какой-то рыбы — чуждость их мира пугала. Глубинная жизнь казалась совершенно самодостаточной, погруженной в себя.

Потом они относили раковины в бунгало, раскладывали на террасе для просушки и, уже усталые, смывали под холодным душем соль. Спускались на завтрак и без аппетита ели. После кофе ее тело становилось мокрым от пота, и она снова шла под душ, чтобы моментально, еще не успев надеть скудную одежду, высохнуть.

Она пыталась читать, лежа в гамаке. Фразы, приносившие такое облегчение ночью, днем утрачивали смысл. Понятия из книги здесь были неприменимы; буквы, на мгновение оживленные взглядом, тут же отмирали, не образуя картинок, не рассказывая историй, оставаясь лишь мудреными знаками, выведенными типографской краской.

Она лениво бралась за дела. Сначала задавала мальчику урок — по математике или географии. Каждый день ему полагалось писать маленькое эссе на придуманную матерью тему. Пока сын сочинял, она включала ноутбук и работала. В компьютере были карты и маршруты, расстояния, цены, информация об отелях. Она переписывала данные из буклетов и добавляла свои комментарии. Потом английский. Собственно, отрабатывать приходилось только грамматику — говорил сын уже более бегло, чем она.

На ланч мальчик бежал сам, приносил матери снизу ледяную минеральную воду и какой-нибудь фрукт, к которому та зачастую даже не притрагивалась; вечером его утаскивали обезьяны. Затем погружалась в липкую дрему.

Пока она лежала в полусне, сын снова мчался вниз и занимал бильярдный стол. Медленно двигались в густом влажном воздухе шары. Сквозь волны сна она слышала их нетерпеливый перестук.

Когда солнце перебиралось на противоположный берег острова, они возвращались к морю, в крайнем случае меняли место и ныряли по другую сторону мола. В сумерках шли ужинать. Тогда появлялись и китайские аквалангисты, и та пара. Все норовили сесть подальше друг от друга, не выказывая желания брататься. Просвеченные насквозь.


Вечер все обычно проводили на диванах возле бара или — подобно мальчику и ныряльщикам — за бильярдом. Не потому, что это было так уж здорово, а из-за ночных бабочек. Стоило зажечь лампу в бунгало, туда слетались всевозможные насекомые. Они неслись к свету, словно исступленные членистоногие духи, протискивались через щели в стенах, сквозь старые дырявые москитные сетки, в неплотно закрывавшиеся форточки. Их шелестящий гипнотический танец можно было вынести только на открытом пространстве террасы. Майк охотно подавал коктейли, порой подсаживался к гостям, чтобы обменяться с ними парой фраз.

Однажды вечером она поболтала с этими ребятами, что не сводили друг с друга глаз. Вблизи они уже не выглядели парой. Бросалась в глаза неприятная диспропорция. Он — большой, грузный. Она — смуглая, тоненькая, юркая. Он говорил громко, с явным австралийским акцентом. Она — тихо, мелодично, на чистом английском. Он — так казалось — надувался, напоминая донную рыбу, подавлял окружающее пространство, разбухал. Она — съеживалась, как будто становилась меньше, но когда вставала, чтобы купить пачку сигарет или принести очередной коктейль, оказывалась высокой, красивой и до неприличия самодостаточной.

Втроем, собственно, им было не о чем разговаривать. Вежливые вопросы и формальные ответы. Прозвучавшие слова загадочным образом возвращались обратно — влюбленные искривляли пространство: все сказанное относилось только к ним.


Утром следующего дня, когда они с мальчиком собирались спуститься на пляж, она увидела, как те занимаются на террасе любовью. Девушка сидела на парапете, обхватив приятеля ногами. Лицо подняла к небу, будто загорая. Влюбленные двигались медленно, лениво, подобные актиниям, колеблющейся морской траве.

Она спокойно загородила эту картину и — уверенная, что сын ничего не заметил, — осторожно повернула его голову к морю.


По вечерам с мола они смотрели на огромный, освещенный, точно витрина роскошного магазина, прогулочный теплоход. Он проплывал медленно и величаво, непоколебимо уверенный в своем курсе на главный остров. Людей с такого расстояния видно не было — только оранжевое сияние верхней палубы, которое с каждой минутой все больше затмевало блеск заходящего солнца. Потом лайнер сливался с другими огнями и растворялся в них.


На четвертый вечер к молу пристал катер, тот, на котором они сюда приплыли. Мальчик уже спал. Мать сидела на террасе бунгало, разложив на испекшихся коленях тетрадь. Читала маленькое сочинение по польскому, заданное сыну накануне. На очень конкретную тему. А именно: «Что я вижу, когда закрываю глаза».

За Майком шла группа людей. На мгновение все остановились у стойки, где хозяин раздал ключи. Она разглядела четырех женщин среднего возраста и одного из официантов, который с утра отправился за продуктами. Голоса донеслись с темного склона, а спустя мгновение в соседних домиках зажегся свет. У нее возникло неприятное ощущение, будто она окружена.

Она видела Майка: посвистывая, тот шел обратно по дорожке, потом встал за стойку бара и принялся вытирать стаканы — поджидая гостей. Те спустились, и влюбленная пара тоже, и сразу, с коктейлями в руках, погрузились в нагревшиеся за день дряблые тела диванов. Четыре незнакомки шумно кокетничали с Майком, то и дело разражаясь смехом, который моментально разбивался о стену равнодушной тьмы.

Она отвернулась к лопочущим зарослям, так, чтобы совсем не видеть огней. Подняла глаза к небу. Более темному, более убогому. Невольно поискала на нем знакомые созвездия. Она умела ориентироваться по Большой Медведице и ее сломанной ручке. Там были две звезды, но это секрет. Не каждый их разглядит. Она видела и научила этому сына. Надо отвлечься от темноты, окружающей большую звезду, тогда та, маленькая, появится сама.

Но тут не было ни Большой Медведицы; ни маленьких трогательных Волос Вероники, ни Полярной звезды. Чужое небо — странное, не заслуживающее внимания.


Утром, ныряя возле пристани, они увидели маленькую почтовую моторку, что каждый день приплывала с главного острова. Из покачивавшейся лодки с помощью перевозчика высаживались двое: юноша и мужчина постарше, очень худой, явно нездоровый — он опирался на молодого спутника, позволяя тому поддерживать себя под руку. Из моторки вытащили еще два больших пластиковых чемодана обтекаемой формы, которые тут же забрали официанты. К гостям вышел хозяин, как всегда с приветливой улыбкой. Слова заглушал ритмичный плеск воды. Мальчик окликнул Майка и помахал ему из воды рукой.


За завтраком хозяин торжествующе подал ей чай.

— Черный. Китайский, — сказал он.

От Майка она узнала, что эти женщины — европейки, путешествующие вокруг света. А мужчина, приплывший сегодня на моторке, — иллюзионист, который каждый сезон выступает на большом острове и на корабле-казино. Но, говорят, ему стало плохо и он велел отвезти себя туда, где поспокойнее. Ассистент вернулся на остров, чтобы отменить представления и упаковать декорации. Заказать билеты. Связаться с врачами.


Во время ланча она услышала, как женщины разговаривают между собой — кажется, по-немецки. Мужчина, застегнутый наглухо, сидел за крайним столиком. Перед ним была разложена малайская газета. После еды он проглотил таблетки, щелкнула жестяная коробочка.

Мальчик взмок от пота, светлые волосы склеились над лбом. Он пошел к Майку, и теперь они подбирали ласты и маски для ныряния.


Ей казалось, что Майк как-то ее выделяет — хотя в отношении хозяина не было ничего эротического, скорее сочувствие. Если женщина путешествует вдвоем с ребенком, значит, кто-то ее бросил — они с мальчиком отбились от стада, оказались ничейными, будто потерянные, разрозненные карты из колоды. Такая женщина — проблема. С этим надо что-то делать. Инстинкт. Она думала, что именно поэтому хозяин предложил им съездить на Остров черепах. Других Майк тоже приглашал, но скорее для проформы, так что в назначенный час на пристани встретились только они трое. Подождали еще пятнадцать минут, обсуждая неизбежную перемену погоды в ближайшие недели, после чего сели в лодку и направились к острову.

Плыли полчаса, не больше. За спиной открылась роскошная панорама вулканического острова — фотография из буклета, воплощенное совершенство, рай. Море у берега имело тот лазурный оттенок, каким восторгаются туристы во всем мире. Зелень джунглей выглядела отсюда свежей и буйной, словно в оранжерее. Покрытые листьями пальмовые бунгало ассоциировались с популярной, романтической версией приключений Робинзона Крузо. Майк с гордостью поглядел на свой отель и, похоже, хотел что-то сказать, но рокот мотора отбивал желание болтать.

Пристать к берегу было невозможно из-за окружавших Остров черепах скал. Лодка остановилась в нескольких десятках метров от каменистого пляжа. Женщина вопросительно взглянула на Майка.

— Придется добираться вплавь, — сказал тот и первым спустился в воду, держа над головой герметичную пластиковую коробку.

Она неохотно последовала его примеру, потом с тревогой подала руку мальчику. Уже оказавшись в воде, подумала, что не нравится ей это путешествие — пожалуй, лучше было бы лежать в гамаке перед домиком.

Выбираться на берег оказалось неприятно и небезопасно. Рифы были острые, а волны безжалостно подталкивали нежные человеческие тела. Она, видимо, слишком поспешно коснулась ступнями скалистого дна, потому что сразу вскрикнула и неловко упала на колени.

— Хорошее начало, Майк, — сказала она. — Теперь еще бешеные черепахи на нас нападут.

Мальчик с помощью Майка добрался до берега целым и невредимым. Мать осматривала пораненное колено. По ноге стекала струйка крови.

Зато остров был потрясающий. В центре — заросли сухого кустарника. Переплетенные стебли, одеревеневшие от соли и ветра, белесые, словно костяные. Исхлестанный ветрами растительный скелет стелился по земле темными влажными лабиринтами. Мальчик радостно бегал по маленькому пляжу и приносил матери огромные красивые раковины, какие никогда не попадались ему возле отеля.

Майк ее удивил. Достал из пластиковой коробки белую скатерть, разложил на песке и теперь расставлял белые фарфоровые чашки. Она изумленно смотрела на хозяина.

— Пикник, — весело объявил Майк — Я устроил вам пикник.

Появились термос и шоколадные пирожные. Шоколад моментально начал таять, стекая на дно тарелки.

Она, довольная, опустилась на колени перед скатертью. Улыбнулась, увидев, как Майк наливает в чашки чай из термоса.

— Смешно, — сказала она. — Зачем тебе это? Шоколадные пирожные, пикник?

— Сахару? — спросил тот с улыбкой и открыл коробочку с рафинадом.

— Я пью без сахара.

Мальчик подсел к ним и длинными худыми пальцами осторожно отклеил от тарелки пирожное. На спине у него уже белели кристаллики соли.

— Я подумал, что вам, наверное, скучно. Остальные гости не слишком расположены к общению.

— Нет. Это очень мило, Майк, но мы не нуждаемся в компании.

— А черепахи где? Появятся? — спросил сын. Он не знал, что делать с вымазанными шоколадом ладонями. Майк подал ему бумажную салфетку.

— Если повезет, сейчас мы их увидим. Они огромные. — Майк широко развел руками.

— Такие большие? Не верю. Таких черепах не бывает.

— Сам убедишься.

Мальчик отошел на несколько шагов — его внимание внезапно привлекла большая симметричная раковина. Она напоминала зиккурат.

— Я все думаю, чем ты здесь занимаешься. Путешествуешь по свету?

— Кости грею, — рассмеялась она и тут же добавила: — Работаю; такая у меня работа. Делать путеводители для яппи. Я и о тебе напишу. И о твоем пикнике, и об этих пирожных. А ты здесь постоянно живешь? — сменила она тему.

Майк сказал, что на материке у него жена и дети, в не сезон они живут вместе, а сейчас ему надо заработать на весь год.

Она допила чай и встала. Решила обойти остров вокруг. Ноги по щиколотку утопали в горячем песке. Она шла по полосе прибоя, так что волны сразу размывали следы. Обернувшись, увидела маленькие фигурки Майка и сына — они склонились над выступавшим в море, облепленным устрицами скалистым утесом. Ветер доносил обрывки слов.

С противоположной стороны остров уже не казался таким гостеприимным. Кусты спускались к самой воде; пришлось через них продираться. Корни деревьев обросли крошечными ракушками, среди которых кишели какие-то юркие существа. Остров с отелем скрылся из виду — теперь перед ней простиралось только гладкое море, подернутое от зноя легким маревом, не синее и не лазурное — молочно-серое, неинтересное. Монотонный, ритмичный грохот. Резкое, слепящее солнце. Затылком и спиной женщина чувствовала его булавочные уколы и вспомнила про крем — намазала ли она сына? Да и самой не мешало бы. Втирая после купания ароматное молочко, она пальцами чувствовала под кожей собственные кости и сухую, шершавую от солнца кожу. Она ускорила шаги, почти бежала. К счастью, остров был меньше, чем казался. В следующее мгновение на скалах выросли две маленькие фигурки, и она решила не идти по пляжу, а срезать наискосок. На секунду нырнула в ненадежную тень кустов, а потом заметила черепаху.

Черепаха и правда была огромной, напоминала холмик, груду камней. Майк с мальчиком не могли ее видеть — мешала тень за скалой. Взволнованная, она подошла поближе и поняла, что это только панцирь. Внутри висели на костях остатки мяса, облепленные мухами, шевелившиеся от червей, серые, заскорузлые. Обглоданный череп лежал рядом, высохшее сухожилие еще удерживало вместе приоткрытые челюсти. В нос ударил смрад падали. Она вскрикнула и зажала рукой рот. Майк и мальчик подбежали, встревоженные. Она схватила сына за плечи и развернула лицом к морю. Лучше бы он этого не видел. Но опоздала. Должно быть, слишком сильно прижала голову мальчика к груди, потому что тот вырвался и побежал обратно.

— Все в порядке, — сказал Майк. — Идите на наше место. Это всего лишь мертвая черепаха. Ничего страшного.

Он принялся засыпать песком труп животного. В воздух поднялась туча мух.

Мать догнала мальчика и взяла за руку.

— Почему она была мертвая? Что с ней случилось? Она заболела? — спрашивал сын взволнованно.

— Может, от старости умерла.

— Жалко. Вот бы увидеть такую черепаху живой. А знаешь, Майк ел устриц прямо со скалы.

— А ты? Ел?

— Я — нет. Гадость. Фи, — скривился он.

Мать отпустила его вперед.


Майк вернулся, смущенный. Вынул из коробки рацию и что-то проговорил на языке ныряльщиков.

— Сейчас за нами приедут, — сказал он.

Они молча сидели и глядели на остров с отелем Майка. Женщина вдруг затосковала по их примитивному пустому бунгало.

— Прости, но это всего лишь мертвая черепаха.

— Да ладно, ничего ведь не случилось.

— Это всего лишь мертвая черепаха, — спустя мгновение повторил за Майком мальчик, прятавший в плавки самые красивые раковины.


Море состоит из слоев — нежных, эфемерных, незримых. Их можно ощутить только телом, всей кожей. Проникая между ними, испытываешь облегчение, словно возвращаешься в давно утраченный дом, полузабытое общее тело, большое и знакомое. Зеленовато-синий цвет воды — компресс на исколотые солнцем глаза. К поверхности поднимаются откуда-то мелкие пузырьки, словно материализовавшиеся признаки радости.

Они плывут на метровой глубине, перебирая ластами. Мол остался позади, уже видно, как пустое и песчаное дно постепенно перетекает в чудо рифа. Сначала они замечают отдельные звезды и ежей, потом появляются раскрытые, танцующие актинии, а между их волнообразными щупальцами — фантастические цветные рыбки. Время от времени приходится останавливаться, чтобы продуть трубку, и тогда выясняется, что небо наверху белое и раскаленное, как сталь, поверхность моря состоит из мерцающих пластинок стекла, а воздух вибрирует от рокота моторки, человеческих голосов, грохота волн. Слишком шумно.

«Уж лучше в воду», — думает она и вслед за сыном опускается немного вниз. Видит его стройное светлое тело, которое в море обретает отсутствующую на земле грацию, — и зеленые ласты кажутся ей естественной частью этого нового, подводного воплощения. Мальчик протягивает руку и показывает матери что-то на дне — она переводит туда взгляд и встречает яркий черно-синий глаз ежа.

Им хочется опуститься пониже, но где-то там проходит очередная невидимая граница: в ушах неприятный шум, в голове разбухающая пустота, грозящая взрывом, стерегущая сокровища, что покоятся на дне. Сонные пастельные актинии колышутся в такт неслышной музыке — болельщицы на соревновании морских течений. На живых скалах маленькие наросты — чудесный узор, повторяющийся, многократно умноженный, собранный в кисти и сосульки. Кремовые строения города навещают лишь рыбы-обманки с глазом на хвосте да оставляющие на песке правильный след странные неуклюжие существа, по форме напоминающие огурец. Может, они странствуют во сне? Но каждый раз наступает мучительный момент, когда приходится вынырнуть, позволить вытолкнуть себя на поверхность, будто пробку, затянуться тяжелым свинцовым воздухом, закачать в кровь кислород. И потом уже никогда не удается вернуться на прежнее место, в ту же точку — мир внизу, похоже, зыбкий и волнообразный, все в нем условно и обманчиво. Чем дальше они плывут, тем коралловый город делается пространнее, больше и интереснее, но и отдаленнее, заповеднее. Вскоре они видят его, так сказать, с высоты птичьего полета — далекие поднебесные зрители, истребители, спутники, способные только поглощать взглядом, ни на что не оказывая влияния.

Итак, они наблюдают мир невообразимый, мир, который не увидишь во сне, ибо нет в нем ничего знакомого: он выстроен по совсем иным законам, не ведает ничего, им не являющегося. Отделенный от неба зеркальной пленкой воды, вглядывается в себя. У него свои течения и тропки, по которым путешествуют равнодушные стаи рыб. Пришельца извне он игнорирует, обходит стороной, точно неодушевленный предмет, обломок скалы или дрейфующую деревяшку. Вторгшееся сюда снаружи разве что окинет рассеянным взглядом и предоставит самому себе. Лишь кораллы могут польститься на пришельца — поселиться на нем, переварить, растворить. Формы непостоянны, ненадежны. Живое притворяется мертвым, а мертвое — живым.

Женщина и мальчик зависают над этим распахнутым вглубь космосом, словно две кометы, большая и маленькая, неся благую весть, на которую тому наплевать и которая никогда не осуществится. Этот мир бесконечен и неповторим. Он не нуждается в спасении.


Ее тело вырабатывает холод. Когда она проскальзывает между теплыми ленивыми слоями воды, когда плывет, у самой кожи образуются крошечные кристаллики льда. Чужеродное тело из мира зимы, привнесенное в этот теплый океан; она — пластинка холода, заражающая все вокруг, образующая студеное течение, которое двинется теперь мимо нагретых лагун, медленно меняя климат. Раковины скорчатся, а их спиральный размах съежится в хаотические лабиринты, сожмутся актинии, кости рифов ревматически захрустят, стайки рыб обратятся в колкие сверкающие опилки льда.


Мужчина, этот фокусник, почти всегда сидел за самым дальним столиком. Втиснутый в ратановое кресло, наглухо застегнутый, в длинных брюках, он казался призраком. Усеянная родинками загорелая, некрасивого землистого цвета кожа, заостренные — как у всех стареющих красивых мужчин — черты лица. Волосы — курчавые, с проседью, подстриженные коротким бобриком — издали выглядели маленькой облегающей шапочкой. Он прятал их под соломенную шляпу, которую надвигал на глаза. Когда иллюзионист сидел вот так неподвижно за столиком, поднося к губам стакан с соком или каким-то фруктовым напитком, чудилось, что он пристально и внимательно наблюдает за всем, точно хищник, смущенный тем, что оказался на острове вегетарианцев. Именно такое слово напрашивалось: «хищник». Ее преследовало ощущение, будто человек этот ей знаком, и она пыталась вспомнить — откуда. Спросила сына, не напоминает ли ему кого-нибудь фокусник.

— Может, ты его в газете видела?

— D'ej`a vu, — сказала она, — у меня d'ej`a vu.

— Ошибка в матрице, — ответил мальчик.

Будь он плотнее, а его тело — мягче и белее, он был бы похож на отца. Щеки, линия рта так же устремлены к земле — признак долгой и проигранной борьбы с отрешенностью. От этого поединка осталась ироническая гримаса, притворяющаяся улыбкой, и постоянная, беспредметная готовность к нападению. Подобные люди всегда вызывают сочувствие. Принимают они его благосклонно, как будто так и надо, а после щиплются и колются — по невниманию, по рассеянности, просто потому, что заняты прежде всего собой.

После ужина мужчина попросил разрешения пересесть за их столик. Представился. Сказал, что его фамилия Киш, и это прозвучало фальшиво, словно инициалы, ФИО. По-английски он говорил с американским акцентом, но в голосе слышались и экзотические нотки, какая-то твердость, шершавость. Она в ответ буркнула:

— Майя.

— Поляки? — спросил фокусник.

— Да, — ответила она неохотно и стала думать, под каким бы предлогом уйти.

Он смотрел на нее блестящими глазами, с едва заметной улыбкой, которая открывала сеть морщин, разбегавшихся из уголков рта. Киш был старше, чем сначала показалось Майе.

— Я узнал язык. У меня были друзья поляки.

К ним подсели четыре веселые женщины; видимо, экскурсия, которую устроил им Майк в тот день, получилась удачной. Мертвая черепаха закопана, шоколадные пирожные съедены.

Мальчик заскучал и отправился к бильярдному столу разыгрывать одинокую партию. Майя с Кишом проводили его взглядом. Он придумал какие-то свои правила — устанавливал шары в два ряда, словно для сражения. Может, это была игра в войну.

Майя запомнила их имена: Трис, Ольга, Марике и Ингрид. Разговаривали женщины не по-немецки, а по-фламандски. Они путешествовали и с энтузиазмом рассказывали о своем вояже, намеченных дальше остановках. Некоторые авиалинии предоставляют такую возможность: кругосветное путешествие, со специальными скидками на перелеты, в несколько этапов. Единственное условие — двигаться в одном направлении. Сразу выбрать: восток или запад. А потом все уже просто. Голландки решили — к солнцу, на восток.

Женщины небрежно выговаривали экзотические названия пунктов назначения. Обсуждали билеты и бронирование рейсов. Незнакомые названия вызывали только одну реакцию — вопрос, не опасно ли там. Это ведь последние часы прежнего, знакомого и надежного мира, утверждали они. Последний шанс вдоволь попутешествовать, пока не поздно. Скоро границы захлопнутся, аэродромы захватят террористы. Так что ноги в руки — и в путь. Пока есть время.

В местах, подобных этому острову, все рано или поздно становятся похожими друг на друга. Чужеземцы, путешественники, скитальцы всегда имеют преимущество, поскольку не привязываются ни к одному месту, а стало быть, не сдаются в плен. Дома, из которых они вышли, временно забываются, погружаются в небытие. Их родные края тоже утрачивают реальность, о них не пишут местные газеты, никто ими не интересуется. Та жизнь, из которой они ненадолго эвакуировались, перестает существовать, давая иллюзию свободы. Ни места, ни имени, никому не ведомо, как выглядят их постели, платяные шкафы, утренняя суета, косметика на полочке в ванной, проклятия и любимые сайты в Интернете. А как еще обрисовать человека? Он становится повторяемым, многократно умноженным. Чем менее ты очерчен, чем менее зависим — тем сильнее иллюзия неограниченности выбора, голова идет кругом от возможных вариантов самого себя, от потенциальных, еще не развившихся цепочек событий.

Это искусство — раскрывать и поддерживать подобное состояние подвешенности, ничему не отдавая предпочтения, уподобляясь препарату в формалине, что плавает в прозрачной жидкости, не касаясь стенок и равнодушно позволяя себя осматривать, словно во сне. Позволить себе сниться — вот зачем нужны путешествия.

Глядя на проплывавший мимо освещенный лайнер, одна из женщин сказала, что надо обязательно съездить на самый большой остров. Другая вспомнила, как однажды играла в рулетку и даже выиграла — интуитивно чувствовала, на что ставить, точно кто-то подсказывал ей цифры. Теперь уже каждая ждала своей очереди, чтобы рассказать какую-нибудь коротенькую историю о себе или своих знакомых. Какое-нибудь происшествие. Без всяких правил, даже тема не имела значения, постепенно дрейфуя к опускающейся ночи.

Самой разговорчивой была миниатюрная голландка с коротко стриженными пепельными волосами и круглым лицом. Похожая на постаревшего ребенка. Она сидела, выпрямившись, положив руки на бедра и приподняв плечи, словно как раз набрала в легкие воздуха, но что-то помешало ей сделать выдох.

— В таком случае послушайте, что случилось со мной, — каждый раз вставляла она и, будто педантичная до маниакальности пряха, распарывала сказанное другими и вывязывала собственное рукоделие, свои шарфики, выговаривая английские звуки в нос, поспешно, чтобы никто не успел ее прервать. «Я, меня, у меня, мое, со мной, мой, моя», — склоняла она с наслаждением поэта, смакующего само звучание слов. Вытягивая шею, поднимая голову, она в сущности показывала, что обращается не к собеседникам, примостившимся на продавленных диванах: слушателем является некто высший, картина под самым потолком или чье-то незримое присутствие — огромное внимающее ухо.

Майе не следует больше пить, нет. Алкоголь осторожно отодвигает ее в сторону, окружает тонкой стенкой из газа, из муслина.

Майе показалось, что все невольно копируют позу этой женщины — Ольги или Марике, — тянутся к пальмовому потолку, чуть приподнимая головы, словно тусклый свет фонарика способен подарить их коже загар; и даже Киш с его усталой обвисшей физиономией выпрямляется, но нехарактерная поза вдруг придает лицу фокусника трагическое выражение, и оно становится маской с темно-красными губами и глазами, увеличенными коричневыми тенями.

Тут Майя отключается — ее начинает преследовать навязчивая картина: морская вода льется на песок и, тихо просочившись под деревянным помостом, сантиметр за сантиметром захватывает пляж, освобождает раковины от их песчаной неволи, стирает нечеткие человеческие следы. Доски сдаются перед потопом, вода добирается до человеческих ног и поднимается выше в наполненной ужасом тишине, незаметно заливает присутствующих, вот она уже по колено. Но никто этого не замечает, все увлечены беседой или монологом. Разве что тела начеку — ноги ищут опору, не желая уступать натиску воды, стремясь уцепиться за диваны, обхватить ножку стола; выпрямляясь и вытягивая шеи, люди, в сущности, подсознательно пытаются спастись, не захлебнуться — да, вода действительно останавливается, достигнув подбородка, — не подозревая о том, они разговаривают над самой ее поверхностью. Взгляд из-под полуопущенных век и рты, выговаривающие фразы, которые начинаются с «я», гнусавые интонации, дрожащие от напряжения губы. Звук отражается от спокойной глади воды. Внизу телами безмолвно завладевают кораллы и актинии.

Нырнуть, проникнуть в зеленоватое пространство, где за столами, судорожно, инстинктивно цепляясь за подлокотники кресел, сидят безголовые тела, послушные мягким, теплым колебаниям воды. Проплыть между ними, рассмотреть вблизи кожу, как разглядывают коралловый риф. Восхититься отблесками слабого света на пуговицах и кольцами на морских звездах их рук. Поразиться существованию столь странных созданий, как ноги в сандалиях. Оставить их и двинуться дальше. В открытое море.


Днем любовь тех двоих не мешала, если не выходила за пределы бунгало. Появляясь в ресторане, они держали друг друга на привязи, на поводке взгляда. Порой молодой человек, будто ненароком, заслонял девушку от китайских аквалангистов, укрывал в своей тени.

Однако ночью они занимались любовью шумно, слаженно, словно гибкие автоматы. Она стонала. В их бунгало горел свет, вероятно, у них была потребность постоянно видеть друг друга. Назавтра за ланчем пару встречали любопытные взгляды. Любовь их, следовательно, совершалась на сцене, но и этого было мало, раз каждую ночь им приходилось проникать друг в друга, исследовать, посылать внутрь тел зонды.

Майя зачастую не могла уснуть или просыпалась среди ночи, мокрая от пота. Прислушивалась — эта любовь невольно обрекала ее на бессонницу. Не помогала ни северная книга с ее ложечками и чашками, ни далекое присутствие зимы. Спать было невозможно.

Поэтому однажды во время завтрака она подошла к Майку и указала пальцем на домики победнее — подальше, повыше. Хозяин удивился.

— Те, что ближе к морю, лучше. И кафе рядом.

— Нет, — сказала Майя. — Мы хотим туда, наверх.

Они получили ключ и теперь вместе с мальчиком перетаскивали два своих рюкзака.

Домик оказался еще меньше, а щели в стенах — еще больше. Похоже, тут реже бывали гости — душ выглядел приличнее. По гладкому белому кафелю цепочкой сновали муравьи. Через трещину в двери надуло сухих прутиков и травы. Майя тщательно обследовала кровати — матрасы новые и целые, туда явно никто не пробрался и не свил гнездо. Теперь любовные стоны были не слышны — только хохот, а может, плач блуждающих по ночам маленьких обезьян. Зверьки заглядывали в небольшие окна. Удивленные старческие личики. Один был посмелее, пожалуй, даже надоедливый. С бакенбардами. Небось, самец, вожак. А может, у них матриархат? Обезьяна в вальяжной позе усаживалась на подоконнике и с нервным подмигиванием, выдававшим скрытое напряжение, следила за каждым их движением. Ей бы еще сигарету — получился бы вылитый Богарт. Майя прикрикнула на незваного гостя и взмахнула синей скатертью, чтобы спугнуть.

— Зачем ты ее прогнала? — воскликнул мальчик. — Можно было бы ее приручить, они такие умные.

— Они могут быть опасны, — сказала мать.

— Ну конечно, у тебя все может быть опасным. Это же маленькая зверюшка, забавная и дружелюбная. Почему надо делать из нее врага?

Мальчик развешивал на террасе свои гирлянды из раковин. Отсюда был виден целиком мол и все остальные домики, и даже краешек маленькой рыбачьей деревеньки в соседней бухте. Открытое море — гладкое и светлое. Справа вдалеке — берег большого острова, по ночам озарявшийся огнями.

Она обошла домик вокруг, обнаружила мертвую, сухую, словно палочка, ящерицу и кучку почерневших ракушек — кто-то до них сложил здесь холмик. Склонившись над ним, Майя почувствовала на себе взгляды множества глаз. Медленно выпрямилась и увидела: обезьянки размером с кошку сидели на деревьях и разглядывали женщину с любопытством, словно будущего соседа.

Она стала относиться к ним дружелюбнее. Ей пришло в голову, что это нерожденные северные дети, из страны ложечек и чашек, которым за неосуществленную возможность жить человеком подарили необузданность жизни обезьяньей. Иная цивилизация. Сын подозрительно легко подхватил теорию реинкарнации, видимо прельщенный ее нехитрой справедливостью. Потом с логикой десятилетнего ума сделал вывод, что каждая боль, каждое страдание — своего рода дезинфекция.

— Сожжение кармы, — подсказала мать.

— Тогда почему люди не хотят страдать? — задал мальчик риторический вопрос, когда они спускались к морю.

— Тебя это удивляет?

Сын молчал.

— Не удивляет, — ответил он и лег на лазурную, сказочно сверкающую воду, походившую в тот день на мармеладку.


Книга, которую она пытается читать, полна деталей. Автор, похоже, страдал какой-то психической морской болезнью — рот у него наполнялся слюной, и он цеплялся за предметы, чтобы заглушить тошноту, подробно описывал каждый, желая, наверное, проглотить, заполнить желудок этим содержательным балластом, сделаться увесистее, устойчивее. Это передается читателю — он тоже превращается в магнит, притягивая ложечки, серебряные соусники, часы с боем, пряжки, пуговицы. Билеты, жетоны, игральные карты. Солидное имущество. По этим краям постоянства тоскует женщина. Посылает туда открытки.

Но есть и другая память о тех местах. Жизнь, складывающаяся сплошь из исключений и случайностей. Женщина обитает в нелюбимом городе. Тоскует по ненайденным местам. Мечты никогда не исполняются. Сбывается лишь нежеланное. Поэтому существование ее состоит из сломанных будильников, когда необходима пунктуальность, из недоговоренностей, когда имеет значение каждое слово, из неснятой телефонной трубки, когда на том конце провода ожидает важная новость, не поддающаяся пересказу, из утерянных не вовремя квитанций, из неожиданно обнаруживающихся в самом интересном месте пустых книжных страниц, из сорвавшихся путешествий, которые могли бы наконец привести куда нужно.

Майя медленно открывает смысл всех этих злоключений, и перед глазами всплывает образ дырявого пространства, расплывчатая страна без названия и границ, край заик, где господствует язык, каждое слово в котором обладает бесконечным рядом значений, бездонный колодец.


Этот мужчина, без сомнения, болен. Он передвигался медленно и осторожно, словно осознавая, что тело его слишком непрочно для обычных движений, ему не выдержать прыжка с последней ступеньки деревянной лестницы, слишком резкого удара кием по шару, энергичного рукопожатия. Фокусник часто беседовал с кем-то по рации Майка, но потом стал показывать тому знаками, что не хочет говорить. Выходил из своего бунгало (люкса, единственного каменного и с кондиционером среди прочих, деревянных) только после обеда и все время сидел неподвижно, просматривая газеты, которые ежедневно привозила с большого острова почтовая моторка. Всегда вчерашние. Произойди там конец света, здесь об этом станет известно на следующий день. В надвинутой на глаза шляпе фокусник напоминал предмет мебели, манекен, выставленный перед баром, чтоб завлекать клиентов. Руки его никогда не знали покоя. Длинные тонкие пальцы крутили пинг-понговый шарик или монетку, маленькое живое существо, отлично уживающееся с застывшим худощавым телом. Видимо, ему не мешали ни жара, ни душный бриз с океана, напоминавший облако пара над кипятком. Однажды Майя видела, как, подвернув брюки, он у берега бродит по колено в воде. Кожа на голенях у Киша была белой, словно худые ноги никогда не знали солнца.

Мальчик не сводил глаз с его рук. Следил за движениями шарика, пытался поспеть за монетой.

— Этот человек обещал мне показать фокус.

Киш подождал, пока уберут тарелки, после чего достал из кармана монету и каким-то образом пропустил ее сквозь ладонь.

— У меня дырявые руки, — сказал он и улыбнулся с напускной грустью.

Майя обратила внимание, что у Киша очень белые и ровные зубы, новехонькие. Он выговаривал гласные слишком округло, слишком певуче и старательно, будто устал от гортанного американского выговора.

— Я сотворяю нечто из ничего, — вновь заговорил Киш, и в ладони его появился цветной резиновый шарик. Фокусник запустил им в мальчика. Тот поймал шарик на лету и принялся внимательно разглядывать.

— Обычный мячик, — сказал он разочарованно.

— Я наколдовал тебе обычный мячик, а теперь гляди. — Киш допил сок, завернул пустой стакан в газету, потом скомкал сверток в ладони; стакан исчез.

Мальчик смотрел с восхищением.

— Я обучу тебя нескольким фокусам, хочешь?

— Еще бы, — сказал мальчик, глаза его заблестели.

— Ты читаешь по-английски?

Мальчик кивнул.

— У меня есть книжка о самых знаменитых трюках. Могу дать почитать.

— О, я бы очень хотел.

— Завтра принесу. Она у меня в бунгало. Посмотри еще раз и подумай, как я это делаю, ничего сложного тут нет, смотри. — Киш положил шарик на одну ладонь и прикрыл другой. Майя не поняла, как это вышло, но в следующее мгновение шарик исчез. Мальчик потрясенно ахнул.

— А теперь смотри, я его наколдую, — и под ладонью Киша вновь появился шарик, на этот раз зеленый.

— Куда девается то, что исчезает? — спросил мальчик.

Киш улыбнулся с таинственным и невинным видом, как священник. Майк рассмеялся.


— Ты же знаешь, что это невозможно. Нельзя создать нечто из ничего или пропустить монетку сквозь ладонь, — сказала Майя, когда они лежали во влажном зное опускающейся ночи.

Она думала, что сын обидится, но тот сонно ответил, что знает. И добавил, что было бы здорово верить, будто это возможно. Майя догадывалась, что он заснет, сжимая в ладони твердый зеленоватый шарик.


Она замечала, как изменился сын за несколько месяцев их путешествия. Мальчик взрослел. Тело его потихоньку крепло. Колени и запястья вдруг увеличились, стали непропорциональными, тяжелыми. Ступни росли настойчиво, по миллиметру в день, так казалось Майе, — а может, и быстрее. Теперь их глаза были на одном уровне, никогда уже ей не придется присаживаться перед ним на корточки, чтобы заглянуть в лицо, никогда больше она к нему не склонится. Пальцы рук похудели и пока не знали, что делать со своей силой, ладони оставались мягкими, детскими. Движения постепенно утрачивали быстроту и ребяческую порывистость. Делались сонными, медлительными. У Майи было странное ощущение, что он засыпает, что созревание — это, в сущности, дрема, состояние, близкое к лунатическому. Теперь мальчик часто ложился сразу после захода солнца и спал до рассвета. Ночь была ночью, день — днем. В отличие от взрослых, он пока не нарушал границ этого универсального водораздела, подчиняясь ему с безошибочностью животного. Спящее тело выделяло новый, удивительный запах, незнакомый матери, словно в домике находился посторонний. Во сне сын говорил на языке, имитировавшем настоящий, но бессмысленном, во всяком случае для нее. В нем ощущались некие грамматические законы; окончания, казалось, подчинялись правилам склонений и спряжений, но рваные ночные слова, выговариваемые мальчиком, ничего не значили. Майя сонно думала, что надо бы записать их и разглядеть при свете дня; может, тогда удалось бы нащупать загадочный смысл, но, ослабев от тяжелого потного сна, она не находила в себе сил встать, чтобы взять ручку и листок бумаги.

Всю ночь напролет возле домика шумели обезьяны — а может, то были другие животные? Порой они стремительно проносились друг за дружкой по крыше. Майя просыпалась и засыпала, отмечая попутно равнодушное стрекотание прилипших к потолку ящериц. Под утро, когда начинало светать, все затихало. Рассвет успокаивал, хищное восходящее солнце фотографировало мир и заставляло его цепенеть в долгом густом ожидании, прежде чем день начинался по-настоящему.


Мальчик встал рано и сразу побежал завтракать. Он ждал Киша, но фокусник не появлялся. Сверху Майя видела, как хозяин с голландками садится в моторку, собираясь вкусить комфорта на ближайшем цивилизованном острове.


После занятий ей пришло в голову совершить экскурсию в деревню, по берегу моря. Мальчик сопротивлялся, он все еще надеялся, что Киш принесет книжку, но потом нехотя согласился. Они надели шляпы и намазались кремом от загара. Майя положила в маленький рюкзак бутылку с водой и немного сладостей.

С берега остров казался декорацией к романтическому фильму. Он был бы чудесен, если исключить жару, тяжелый зной. И запах разлагающейся рыбы, гниющих водорослей. Прекрасен, если бы отрезать эти неприятные детали и вклеить остров в холодный альбом памяти. Что Майя и намеревалась сделать.

Около километра они шли пляжем, по щиколотку в воде. Здесь было множество фантастических раковин, которые, как предупредил Майк, вывозить нельзя. Национальное достояние. Впрочем, раковины были слишком велики, чтобы складывать в карман или рюкзак и куда-то нести. Так что женщина с мальчиком только рассматривали их и, устав от однообразия узоров, оставляли на месте. Потом они поднялись на берег и двинулись по узенькой тропе. Вскоре миновали маленький вонючий порт — пара примитивных моторок, которые были привязаны к вбитым в дно шестам, да развешанные на просушку сети. Море выплевывало отходы — те же, что и повсюду: полиэтиленовые мешки, фольгу от сладостей, обрывки стаканчиков от мороженого, автомобильные покрышки, — словно очищалась огромная рана.

Мать и сына сосредоточенно разглядывали несколько полуобнаженных малышей. Но на приветствие они не отреагировали. Вся деревня — десяток деревянных домиков, вроде их бунгало. На двух, правда, виднелись спутниковые антенны, прямо, почти вертикально устремленные в небо. Стало так жарко, что походка сделалась плавной, словно бы замедленной. Глаза смотрели только вперед, никаких резких движений. Мальчик начал жаловаться на усталость и проситься обратно. Окунуться в воду, хоть на миг, оказалось невозможно. Море здесь было вонючее, изуродованное мусором, обломками лодок, изрезанное маленькими дырявыми молами. И ни души — жители, похоже, сидели внутри ажурных домиков в тени антенн.

Они еще немного побродили под деревьями и собрались было отправиться в обратный путь, когда заметили на выступе скалы необычную постройку.

Это была каменная часовня, даже не часовня, а алтарь — в тени деревьев, обращенный к морю, напротив убогого мола с привязанными к нему лодками, перед полосой каменистого, пропахшего рыбьими отходами пляжа. На двух уровнях старательно расставлены фигурки божеств — будды, многорукие богини, тонкая статуэтка в богатых одеждах, напоминающая какого-то католического святого, — трогательный в своей простоте синкретизм.

Возле фигурок лежали свежие фрукты, всегда в символическом количестве — один банан, одно манго; была там и пачка жевательной резинки «ригли сперминт», и маленькая упаковка ментоловых леденцов. И еще кое-что, сразу привлекавшее внимание, — пластиковая бутылочка с соской, до половины наполненная молоком. Божество, маленький божок, которому предназначалась эта молочная жертва, был без сомнения ребенком — большая голова, неловкие ручки и ножки, веселое пухлое личико. Широкая улыбка и что-то вроде доспехов, имитация доспехов для детской борьбы, понарошку, не всерьез. Кто же захочет сражаться с ребенком? Майя сфотографировала божка, а оживившийся мальчик положил к его босым стопам эвкалиптовую конфетку.

Радостный бог звал поиграть, смешил. Своим мечом он мог разве что пощекотать. Надо посмотреть в энциклопедии, кто это такой, обещал себе мальчик.


Они вернулись настолько измученные, что мальчик сразу уснул. Есть не хотелось, только пить. Майя лежала на кровати и слышала, как ровно в полдень жара приглушает все вокруг — убавляет звук. Подумала, что можно было бы подолгу обходиться без еды. Здесь, в тропиках — гораздо дольше, чем там, на севере, где холод остужает даже самые стойкие тела. Стоило бы попробовать. Получать чистейшую энергию прямо из солнечных лучей; вдруг кожа способна выделять человеческий хлорофилл? Она бы питалась, лежа на пляже. Свет имел бы различный вкус. Отблески на воде — соленые и пряные, светлые пятнышки под деревьями — сладкие. Солнце лилось бы с неба, точно молоко, огромная небесная грудь с ее бесконечными молочными потоками. Зубы покрылись бы пленкой, словно зачехленная мебель, язык стал чистым, полированным, занятый одним лишь вылепливанием слов. Гортань бы заросла, исчезла. Тело замкнулось, ничто чужеродное больше не имело бы к нему доступа, — поистине совершенная монада.

В путь, сосредоточиться на одной мысли, плане путешествия, приготовить паспорта, проверить сроки действия виз, расписание автобусов, поездов и самолетов. Наметить очередную цель. Выбрать места, где жизнь недорога, во всяком случае не дороже, чем дома, а лучше — гораздо дешевле. Тогда можно сэкономить — на перелеты. Существование с нулевым балансом.

Еще нет, еще чуть-чуть. Пока даже мысль о каких бы то ни было действиях внушает отвращение. Это из-за жары, ни на чем не сконцентрируешься, каждое действие застывает в полужесте, каждый план размывается, едва будучи придуман. Вид авторучки, давно отключенного сотового телефона и ключей не вызывает никаких ассоциаций. Фальшивые, ни к чему не пригодные предметы. Странные, словно существа со дна иного моря.


Он снова сидел там, неподвижный манекен. Майя знала, что фокусник смотрит на нее, чувствовала его сухой, жесткий взгляд на своих худых ногах, на плечах. Она отвечала таким же холодным взглядом, даже когда он на нее не смотрел. Киш тоже притворялся, что не замечает этого внимательного наблюдения. Такое взаимное рассматривание — украдкой — сразу сделало их врагами. Они были противниками по определению, изначально.

Несмотря на обычный рост, в нем было что-то от карлика, гнома. Может, виной тому сгорбленная спина и худая сморщенная шея. Голова всегда слегка вытянута вперед, как у черепахи, или как будто он подсознательно провоцирует окружающих. Порой Киш выглядел стариком, но потом, в более благосклонных лучах солнца, в тени пальм казалось, что ему едва за сорок. Майя старалась не смотреть на его ноги, которые вызывали у нее непередаваемое отвращение, — из сандалий торчали длинные пальцы, такие тонкие, что ступня напоминала ладонь. Ногти были неприятного желтоватого цвета.

Она старалась устроиться за другим столом. Это не всегда удавалось. Вот и теперь, за чаем, он подсел к ней. Майя демонстративно углубилась в чтение туристического буклета.

— Можно подумать, что вы от чего-то убегаете, — произнес вдруг Киш.

Майя не подняла головы. Она слышала эти слова не один раз, и прежде всего они означали: а я не убегаю, у меня все как надо, я чист. Или: а я тебя поймаю.

Что может быть хуже этих оседлых ленивых племен, которые время от времени снимаются с места, подменяя путешествие туризмом, которые волокут за собой дом, вросший в их тела и мозги, символически свернутый до размера багажа: всех этих косметичек с необходимыми кремами, ватными шариками, таблетками и свечками; блокнотов с адресами других домов, заполненных цифрами, знаками, адресами; кредитных карточек — пластиковых якорей, вроде бы неприметных, но на самом деле хищных и опасных. Сначала точные часы искромсали время на маленькие безжалостные кусочки, а теперь кредитки в тиши банков рассекают жизнь на аккуратные отрезки и оценивают минуты по условленному тарифу. Мы оплачиваем бесконечный абонемент: все имеет цену — и пробуждение, и засыпание тоже, и действие и бездействие, начало и конец, любовь и одиночество. Прих

Эти люди — лишь случайные путники, что передвигаются по прямой между двумя точками. Они цепляются за сушу, каждая стоянка для них — пусть мгновенное, но завладевание клочком земли: они обустраивают его — вот хоть развешивая в гостиничном шкафу одежду и расставляя на полочке в ванной зубные щетки. Их путешествие — видимость, потому что направлено к заранее намеченной цели; они или ищут общества других людей, или тянутся к вещам. Наносят визиты или осматривают достопримечательности.

Только не она. Она прозрачна, ступни не касаются почвы. Парит — поэтому тем, кто твердо стоит на земле, кто пускает корни, едва успев остановиться, — таким людям кажется, будто она убегает.

Нет, она не убегает. Ее дом — дорога, она живет в пути. А путь — не линия, соединяющая две точки в пространстве, — это иное измерение, особое состояние. Ничто в нем не очевидно, все возможно; маршруты плотные, перепутанные, внезапно обрывающиеся, а карты врут и каждое утро показывают новую картинку. Она плывет над землей, словно дух, не оставляя следов. Встречается лишь с себе подобными, спутниками, и расстается с ними без жалости; прочих не замечает, они кажутся ей расплывчатыми, размытыми — слишком уж медлительны.

— Вы тоже, — сказала Майя.

И добавила мысленно: «Единственное твое достоинство».

Тогда мужчина коснулся указательным пальцем ее предплечья; Майя удивленно взглянула на это место.

— У меня нет шансов убежать.

— Принести вам что-нибудь выпить? — спросила она и отодвинулась.

Киш резко встал и заковылял к своему домику. Майя подумала, что он больше не вернется, и пошла к бару за коктейлем. Солнце балансировало над горизонтом — большое, красное, опухшее. Она обменялась парой ленивых фраз с одной из туристок.

Но Киш явился через какие-нибудь полчаса, совсем другим. Расслабленным, порозовевшим.

За ужином Майе удалось сесть подальше. Она видела, как фокусник что-то рассказывает четырем неутомимым путешественницам. Оттуда набегали волны оживленной беседы. Киш спокойно улыбался, глаза блестели, словно у коммивояжера, который наконец настиг потенциальных клиентов. Майя видела, что взгляд его время от времени обращается к ней и сыну, к их самому дальнему столику.

Тогда она поняла, что смотрит Киш не на нее, а на мальчика.


Майк не знал, что это за маленький божок. Он целыми днями готовил снаряжение для подводного плавания к долгому хранению. Сушил тросы, выпускал кислород из баллонов.

Сказал, что он католик и в богах не разбирается.

— Скоро океан зацветет, и надо будет трогаться. У меня масса работы.

Майя спросила его про Киша.

— Этот сезон его явно вымотал. Он очень болен. Говорят, ассистент сворачивает дела на большом острове и они возвращаются домой.

— То есть куда?

— Понятия не имею. У него американский паспорт.

— А что с ним?

— Наверное, подхватил одну из этих тропических болезней, которые подцепляют здесь северяне.

— Она не заразна?

Майк пожал плечами.

— Вы ведь сделали прививки перед отъездом, верно?


Майе снится сон.

Мать говорит ей:

— Умерла моя мать.

— Да ведь она уже давно умерла. Почему ты мне об этом сообщаешь? — отвечает она.

— Нет-нет, она умерла теперь. Та смерть была не взаправду. Оказывается, она все эти годы жила в Голландии и только сейчас умерла.

— Почему же она ни разу не дала о себе знать?

— У нее было масса работы под конец сезона.


Она вспомнила, как много лет назад мать привезла домой бабушку. Та умирала спокойно, неторопливо; устроилась в своем умирании, словно в комфортном купе трансконтинентального экспресса. Эта чужая женщина, которую внучка видела второй раз в жизни, заняла материнскую кровать. Она велела положить подушки повыше, так что почти сидела, равнодушно взирая на происходящее. Делала вид, что это всего лишь минутное недомогание. Мать тоже — ни разу не произнесла слов «смерть» или «умирать». Прежде чем отдать в больницу, пеленала это исхудавшее, ставшее детским тело, которое под одеялом как-то по-своему менялось, ссыхалось, беззастенчиво, нагло линяло. Мать отказывалась признать очевидное, только отворачивалась и слегка морщила нос. Чистила ей яблоки, терла на терке и кормила с ложечки; заставляла есть витамины, которые бабка выплевывала на новенький халат из голубой фланели.

Ее, внучки, это не касалось. Майя только думала: какое благо — умирать так долго, чтобы хватило времени поразиться, вспомнить. Чтобы хватило времени ужаснуться и раздробить этот ужас в мелкую крошку, которую можно назвать разве что неудобством, но не смертью.

Потом, когда все закончилось, после похорон, которые для внучки совпали с пересдачей «хвостов», мать сидела в голубом бабушкином халате, откинувшись на те же подушки, и продолжала чистить яблоки, теперь уже для себя. Ходила по квартире в тапочках покойной. Сказала, что и халат, и тапки новые — жалко выбрасывать.


Проснувшись, Майя попыталась сразу записать этот простой диалог из сна и долго искала в рюкзаке фломастер. Когда он наконец нашелся, оказалось — что-то забылось. Майя набросала несколько фраз, но это было не все. Почти голая, она сидела на кровати и смотрела на свою ладонь, зависшую над листком бумаги. На фломастер, который готов был сдвинуться с места и повести за собой беспокойную кривую. Ждала, не опуская руки, надеялась, что та догадается сама, что она лучше запомнила прозвучавшие во сне слова.


Что позволяет человеку видеть себя? Кто смотрит на него и на кого смотрит он? Кем на самом деле является тот, кого именуют «я», — наблюдающим или объектом наблюдения? Невозможно, чтобы оба они были «я», — нелогично, парадоксально. Это означало бы двойственность, а может, даже множественность человека. Но ведь существует нечто, разглядывающее тело, внимательно наблюдающее дрожь рук или мешки под глазами. Это нечто — больше тела, пронзительнее глядит сверху. Но и оно не остается без присмотра. Кто следит за потерей сознания, обмороком? Кто видит сон? Кому он снится, а кто его записывает? Кто говорит: «Со мной что-то не так» или «Я боюсь»? Кто боится, а кто это фиксирует? Существуем ли мы в двух экземплярах, словно сиамские близнецы — коварный случай срастания спинами? Они никогда не увидят друг друга, не посмотрят в лицо, но нести друг друга обречены до конца.

«Я» и «я» — их отношения туманны и загадочны. Выражены сбивчивыми внутренними монологами, где лишь отдельные слова продуманы тщательно, скрупулезно; все прочее совершается в их контурах — обобщенных, размытых, рано или поздно поглощаемых картинкой. Этот язык, которым «я» объясняется с «я», — монолог из образов, что наплывают лавой, застывают в четкие, чудовищные формы идентичности. Вулканические острова, вырастающие из воды и окаменевающие на ее поверхности, удивляющиеся сами себе, сухие и мертвые.

А когда «я» обращается вовне, к «ты», внутренний театр монологов вынужден уступить место ритуальным диалогам. Диалог кладет конец неясным знакам, сонным символам, смутным предположениям. Приходится изъясняться четко и конкретно. Подгонять мысли к словам. Перекидываться мячиками, никогда не будучи уверенным, что тебя поймут. Шансы взаимопонимания выражаются бесконечно малой величиной. Если не вышло, можно сделать хорошую мину и поскорее заверить: я знаю, о чем речь. Да не знаешь ты, не можешь знать. Научные эксперименты оказались бессильны. Мы разные, но понятия не имеем насколько. Оптимистически предполагаем, что самую малость.

Отношения «я» к «ты» — наиболее болезненная дробь. Дискомфортная. «Я» попадает в зависимость от «ты», вынуждено постоянно себя очерчивать, не теряя бдительности и трезвости. Границы расплывчаты, реагируют на каждое прикосновение, поизучают и спрячутся — улиткины рожки. Когда неуверенность становится нестерпимой, «я» прячется под маски, иные из которых застывают, превращаясь в тюрьму. «Я» всегда слишком приближается к «ты», приходится отстаивать дистанцию, контролировать ее.

Так что лучше сделать из «ты» «он», такие отношения наиболее безопасны, не позволяют «ты» подойти слишком близко. «Я» обязано быть прагматичным, сосредоточенным на собственной гладкой округлой поверхности, которая демонстрирует — да-да — свою форму окружающим, но прежде всего отражает внешний мир, не пропуская ничего внутрь. При том, что само способно осматривать объект со всех сторон, оценивать — принимать или отвергать. Одно уменьшать, другое увеличивать, регулируя восприятие. Превратить мир в «он», чтобы можно было пользоваться им как вещью и перекидывать из руки в руку, словно мячик, колдовать, создавать и исчезать.


Майк развесил вокруг главного бунгало, ресторана и возле некоторых домиков сверкающие подвески — чтобы отпугивать обезьян, становившихся все более агрессивными, особенно днем. Подвески представляли собой кусочки зеркал на нитках.

Они беспокойно шевелились на ветру, ничего не упуская из виду, точно лишенные век, вечно трезвые глаза. Отражали мир, разъятый на части, искромсанный, зыбкий и мерцающий мираж, плод жары; блик на воде, обращающийся в случайные колебания света, в формы, кажущиеся усталым глазам знакомыми. Всё заполонили подвижные солнечные пятнышки. Они быстро и жадно облизывали каждый предмет.

Майя не спускала с мальчика глаз. Сидела, положив ноги на стул, который день с одной и той же книгой на коленях, открытой на случайной странице, — она и не думала читать. Подмечала каждое движение сына. Видела, как он встает на цыпочки и с любопытством следит за отраженными в зеркальных зрачках крупицами света. Как, потеряв интерес, снова принимается за фокусы с исчезновением пинг-понгового шарика или завязыванием узлов на веревке, которые потом распускаются при одном взмахе палочки.

Киш сидел на своем обычном месте с пачкой газет и журналов; после обеда он все время проводил на этом диване, порой поля его шляпы немного приподнимались, и тогда — Майя была уверена — он снова смотрел в их сторону. Словно волк на опушке леса. Когда она спускалась с сыном понырять, надо было пройти мимо, произнести «добрый день» или равнодушное «привет». Киш поворачивал голову им вслед.

— Как книжка? — бросал он мальчику.

— Супер. У меня несколько вопросов. Можно я попозже зайду?

Она спиной чувствовала его взгляд — мужчина наблюдал, как они шагают по молу и погружаются в воду.

За ужином голландки рассказывали о своей экскурсии на большой остров. Кофе стоит десять долларов. В море никто не купается — есть ведь бассейны с прозрачной лазурной водой. Одна дама проиграла там вчера кучу денег.

— Смотри, — сказал мальчик, — это самый хитрый трюк на свете. «Sawing a woman in half»[14].

Он показал ей ряд фотографий из книги Киша. На них была изображена женщина, лежащая в ящике: с одной стороны торчит голова, с другой — ступни. На втором снимке ящик закрыт, а демонический маг в черном сюртуке распиливает его пополам большой блестящей пилой. На следующем — ящик распадается надвое. Затем, на последней фотографии, он снова цел, а женщина с улыбкой воскресает.

— Это фокус. Там два человека, один — где голова, второй — где ноги.

— Здесь не написано, как это делается, но Киш наверняка знает. А ты как догадалась?

— Это всем известно. Старый трюк.

— А Киш говорит, нет — все происходит по-настоящему. Он сказал, что мы можем устроить прощальный магический сеанс. В честь китайского нового года.

— Он наступил уже месяц назад.

— Ничего, — радостно закончил мальчик и убежал.

— Ты уроки сделал? — крикнула Майя ему вслед.

Сын что-то пробормотал в ответ.


После отъезда голландок Майк стал привозить на своей лодчонке странных молчаливых людей, которых селил в домиках победнее, за рестораном. Миниатюрные узкоглазые женщины, тихие дети. Хозяин помогал заносить в бунгало багаж, вернее, узелки. Три женщины были старые, седые, две — помоложе, наверное, матери этих детей. Майя разглядывала их, когда те развешивали белье на перилах террасы. Питались они отдельно от других гостей. Официант приносил продукты в двух больших мешках. Они ели все вместе, на террасе, устроившись прямо на дощатом полу.

С одной из молодых женщин Майя случайно столкнулась, спускаясь с холма. На шее у той был большой шрам, словно от ожога. Рифленая кожа оттягивала лицо вниз. Проходя мимо, женщина потупила глаза. Майя подумала о них «жертвы», потому что быстро заметила, что у каждой имеется какой-нибудь дефект, старая рана, рубец. У детей тоже — экзема или рахит. Из какого же мира они сюда прибыли? Из ада? Майк просил не спрашивать.

— Ты не задаешь вопросов, я не рассказываю. Мы ничего не знаем, и дело с концом.

Ночью она слышала, как подошел какой-то катер и женщины исчезли, но спустя несколько дней в домиках у кухни появились новые постояльцы. Майя и не расспрашивала.

Мальчик, который теперь бегал вверх-вниз, к Кишу и обратно, сказал, что они беженцы. Это внесло ясность. Беженцы откуда-то, беженцы куда-то.

Сын взял у нее для фокусов хлопчатобумажный платок и просил не выбрасывать спичечные коробки.

Майя велела ему не исчезать.

— Чтобы я все время тебя видела. И в домик Киша не заходить. Договорились?

Он кивнул, но посмотрел так же удивленно, как когда она прогнала из бунгало нахальную обезьянку.


В баре у Майка она купила пять открыток, все одинаковые: безмятежный залив, желтый песок и пальмы на берегу. Синее небо и зеленая вода, просто глянцевые фотографии из «Нэшнл джиогрэфик». Разложила их перед собой, точно карты для пасьянса. Одну написала матери. Предыдущую, почти такую же, Майя послала ей на Рождество. Перечислила — через тире — этапы путешествия. Открытка наверняка лежит у нее на столе. Четыре оставшиеся невозмутимо дожидались своей очереди; Майя подумала, что можно отправить их голландкам. Они ведь оставили свои визитки. Открытки будут томиться в холодных северных домах, среди прочей почты, телефонных счетов и банковских квитанций, пока путешествие на восток не опишет круг и странницы не вернутся в исходную точку. Матери она еще дописала: «Должны прислать счет за страховку, заплати, пожалуйста, я отдам, когда приеду».

Пустые квартиры, воздух в которых застыл в мутное желе с застрявшими пылинками; не в силах пробиться сквозь него, свет тает и стекает по оконным стеклам. На столе в маленькой кухне лежит связка ключей и трамвайный билет. В коридоре на полу валяются детские кроссовки, на подошвах присохшая грязь. Дверь в ванную чуть приоткрыта, а за ней в темноте, оставляя скользкий след, кочует чешуйница — капля органического металла. Усиками обследует клубок волос на сетке слива. В комнате на ковре, у самой стены, сто двадцать четвертый день образуется комок пыли; он уже величиной с орех. Это загадка, аномалия, хронологически обратный процесс, потому что все вокруг скорее норовит раскрошиться и рассыпаться. На кровати в спальне еще заметно небольшое углубление — кто-то тут сидел, давным-давно. Рядом лежит одинокий тощий носок.


Она глядела на обезьян, которые, пользуясь ее неподвижностью, осмелели и теперь подходили к самой террасе. Бросали на Майю быстрые хитрые взгляды, на пробу скалили зубы. Некоторые несли цеплявшихся за грудь малышей, доверчивых и равнодушных к материнским безумствам. Порой между обезьянами вспыхивали ссоры — тогда они начинали пискливо орать и злобно кидаться друг на дружку, чтобы через секунду позабыть об инциденте. Однажды, отправившись обедать, Майя легкомысленно оставила окно в ванной открытым и по возвращении обнаружила, что вся косметика перевернута вверх дном. Мыло исчезло.

Любопытство было обоюдным. Обезьяны обступали домик неровным кольцом и вглядывались в каждое Майино движение. Стоило ей подняться, животные издавали испуганные предостерегающие крики; когда она снова усаживалась в свое плетеное кресло, успокаивались и начинали искать друг у друга блох. Майя попыталась представить, какой они ее видят — бледная женщина, всегда в темных очках, подпоясанная цветным саронгом. Замечают ли ногти ее ступней с остатками голубого лака, худые коричневатые колени, маленькие складки кожи на животе, пупок? Обращают ли внимание на морщинки в уголках глаз — светлые полоски на загорелом лице? А плоский глазик сережки в ноздре? Капли пота на лбу, стягивающую волосы синюю резинку? Кажется ли она им страшной, уродливой — неловкое подражание их обезьяньей красе? Или всего лишь смазанным пятном, некой смутной опасностью, двуногой чуждостью?


Мальчик больше не хотел ни нырять, ни сидеть с матерью перед домиком, раскладывая раковины. Он неохотно делал задания по математике, неохотно записывал в дневник события минувшего дня. Ничего не читал, кроме книги Киша. Как-то раз Майя в нее заглянула — иллюстрированное, с фотографиями, пособие иллюзиониста. Теперь сын или играл с ныряльщиками в бильярд, или отрабатывал с Кишом фокусы. Когда тот надолго исчезал в своем бунгало, бежал в кухню и пытался приготовить гамбургер. С позволения Майка он донимал любимым лакомством двух поваров. Мальчик объяснил, чего хочет, и для него специально разделывали мясо, потом пережаривали с луком — все с иронически-снисходительной улыбкой. Он требовал картошки для фри и, когда наконец ее доставили на лодке, резал каким-то особым образом и жарил в китайской сковороде, давая поварам указания. Они объяснялись на примитивном английском, эквивалентами фраз.

Мальчик принес от них стишок:

Это Бог победил смерть,

Которая убила мясника,

Который выпил воду,

Которая погасила огонь,

Который сжег палку,

Которая побила пса,

Который разорвал кота,

Который убил козу,

Которую купил мой отец за два доллара.

Он декламировал серьезно, подсматривая в шпаргалку, — несколько слов, написанных на тыльной стороне ладони. Майя взяла его за руку и прочитала: «смерть, мясник, вода, огонь, палка, пес, кот, коза».

— Нужно запомнить порядок. Иначе пропадет смысл, — сказал сын, довольный собой.

Он забрал у матери шляпу и саронг. Зачем, не объяснил. Около пяти часов Майя спустилась вниз по дорожке и увидела, что Майк сооружает маленькую сцену и занавес из покрывал. Сын, в белых бермудах и белой футболке, очень сосредоточенно раскладывал на столике какие-то предметы. Киш сидел в кресле спиной к ней. Майя слышала его голос — он отдавал какие-то распоряжения то мальчику, то Майку. Несколько дней они сколачивали ящики, подмостки, развешивали фонарики. Майк даже привез петарды и вкопал маленькие ракетницы в песок на пляже, у входа в ресторан.


Под вечер, впервые за долгое время, на небе появились облака — правда, державшиеся вдали от острова, приклеенные к горизонту, словно клочья грязной ваты. На закате солнце погрузилось в них, подсветив фантастическими красками — розовой, ядовито-зеленой, фиолетовой. На диванах сидели только четверо — Майя с мальчиком, Киш и Майк: аквалангисты на пару дней поплыли к какому-то необыкновенному рифу. Киш выглядел спокойным и расслабленным. На лице его вновь появился румянец. Майя даже заподозрила, что это грим. Да, фокусник, небось, встает в ванной перед зеркалом и размазывает румяна в тонкие тени кирпичного цвета. Или принимает какие-то таблетки.

Киш разложил перед мальчиком игральные карты и велел загадать какую-нибудь. Потом перетасовал, вытянул одну и показал ему:

— Эта?

— Да, эта, — тот удивленно взглянул на фокусника.

— Как вы это сделали? — спросил Майк.

Киш, довольный, собрал карты.

— Я открою секрет в самом конце, если вы обещаете никому не рассказывать.

Майк принес из бара коктейли и тарелочку с экзотическими орешками.

— Откуда вы, господин Киш?

— Киш — венгерская фамилия.

— Вы венгр? — спросила Майя.

— Какая разница? Скажем так: мы — из Центральной Европы. Вы — в большей степени, я — в меньшей, потому что меня унесла более ранняя волна эмиграции. Я уехал в семидесятом году.

— В год моего рождения.

— Вот видишь, детка, мы — человеческий склад западного мира, инкубатор ready-made[15] людей. Готовой одежды. Фабричные модели: серия 56, серия 68, серия 81. — Киш сделал большой глоток и удовлетворенно улыбнулся. — Мне не следует пить. Но мы — люди хорошего качества, сделаны на совесть, — продолжал он, — так что позволяем себе больше других.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— О, думаю, можно не объяснять, вы же знаете историю.

— Везде плохо, — сказал Майк и задумчиво поглядел на домики за рестораном. Свет там давно погас. Тему никто не подхватил.

В этот момент в озаренное закатом море бесшумно вплыл освещенный величественный левиафан, посланник скрытого за горизонтом мира. Мощный и чуждый. Они молча смотрели на него.


Мальчик подошел к столику и показал фокус с исчезновением шарика.

— До чего же я был глупый, не знал, как это делается, — проговорил он серьезно. — Думал, волшебство.

— Нельзя так говорить, — предостерег его Киш. — Помнишь? Для других это и есть волшебство.

Мальчуган кивнул.

— Это будет мой фирменный знак, чтобы меня по нему узнавали, — сказал он. — У каждого ведь свой знак, правда? — обратился он к Кишу. — А у тебя, Майк? У тебя какой знак?

После минутной паузы тот выгнул большой палец так, что он коснулся предплечья.

— Браво, — оценил мальчик. — А у тебя, мама?

Майя, не задумываясь, соединила перед собой руки, потом перекинула через голову и уперлась ими в спину. Теперь они напоминали бутоны крыльев.

— Ого, — засмеялся Майк, — ты прямо гимнастка. Гибкие кости.

Он пошел к бару за коктейлями, а Киш взял у мальчика книгу, перелистал и ткнул в какое-то место худым пальцем:

— Прочитаешь?

Тот взглянул на указанный фрагмент и начал читать, спотыкаясь на трудных словах:

— Тогда фокусник взял в руки деревянный шар со множеством отверстий и привязанными к нему ремнями и бросил вверх. Шар поднялся в воздух и пропал из виду. Когда в руке мага остался только конец ремня, он что-то сказал одному из своих учеников; и вот человек этот схватил ремень и полез по нему вверх, пока не скрылся вовсе. И хотя фокусник трижды звал его, не отвечал. Тогда фокусник схватил нож и, имея очень разгневанный вид, стал взбираться по ремню и тоже исчез. На землю упала рука мальчика, потом его нога, вторая рука и вторая нога, затем туловище и наконец голова. Фокусник спустился — он громко сопел, а одежда его была в крови. Тогда эмир отдал ему новый приказ, и маг собрал все члены мальчика, сложил их, после чего пнул ногой, и юноша встал, целый и невредимый. Такое в этот миг охватило меня изумление, что сердце забилось, как во время моего пребывания при дворе индийского короля, где мне случалось видеть подобные чудодейственные фокусы…

— Достаточно. — Киш прикрыл книгу ладонью. Взглянул на женщину, сидевшую напротив.

— Это может быть моим фирменным знаком. Прочитай еще вот тут, — попросил он мальчика. Майя попыталась отобрать у сына книгу.

— Не надо. Жуть какая-то, — запротестовала она.

Но Киш оказался проворнее, снова раскрыл учебник на нужной странице и торжествующе поглядел на Майка, который как раз вернулся с напитками.

— Еще немного, — сказал он. — Речь здесь идет о магах, так называемых мотетеки, что означает «разрезающие себя». Мотетеки кромсал себя на кусочки, складывал их за ширму, после чего пронзал ширму и почти сразу выходил, целый и невредимый. Ага, и вот еще, дальше… подобными вещами занимались бенгальские фокусники: рассеченного на куски человека прикрывали сукном, маг проводил по нему рукой, и в следующее мгновение разрезанный человек вставал…

— Прекратите читать эту чушь, — резко сказала Майя. Вы его пугаете.

Киш рассмеялся и откинулся на высокую спинку дивана.

— Мам, да я ни капельки не боюсь, — возразил мальчик.

— Пойдем, сынок, поиграем, — отозвался Майк и повел его к бильярдному столу, бросив Майе через плечо короткий взгляд.

Она вертела в ладони стакан, продумывая путь отступления.

— Неужели вы не видите? Не заметили? Я болен. Вот, — Киш приподнял брючину, — саркома Капоши. Знаете, что это такое?

Майя почувствовала, как кровь ударяет ей в голову, но взяла себя в руки.

— Так почему, черт возьми, вы не в больнице? Почему не лечитесь? — спросила она зло.

Киш сказал:

— Это ведь всего-навсего вопрос времени, а не места. Вы тоже умрете. И он умрет. — Фокусник указал на мальчика, который, высунув от усердия кончик языка, пытался справиться с шарами. — И они. — Он кивком указал на официантов, убиравших со стола. — Почему я должен придавать особое значение какому-то будущему октябрю или апрелю? Что такого нового, необыкновенного может произойти? Еще одно путешествие? Выигрыш в казино? — И после небольшой паузы добавил: — Я свободен и могу это сделать в любой момент.

— Не понимаю.

Киш взглянул на нее иронически:

— Отлично ты все понимаешь. — И тут же заметил: — Ты меня интригуешь. Любовная неудача, верно?

Майя смутилась. Отхлебнула, лед уже растаял.

— Поэтому ты такая худая, серая и омертвевшая. Скукоженная. У тебя же есть деньги на хорошую еду, на массажиста. Ты должна цвести.

Майя почувствовала, как горло жалобно сжимается, как накатывает слабость, точно слова Киша оторвали ее от земли, на мгновение подняли в воздух и бросили, как мусор.

— Отстань, — сказала женщина, и это помогло: чувство обиды сменилось бешенством. — Отстань.

Но Киш схватил Майю за руку и, вцепившись в нее своими ужасающе худыми пальцами, перегнулся через стол.

— А что в этом стыдного? Плохого? Кто-то тебя бросил? Ну и что? Ты тоже кого-нибудь брось. Неужели ты еще не поняла, что всего-навсего звено в цепи брошенных и бросающих?

Майя вырвала руку, а потом спокойно сказала:

— Успокойся, иди спать. Ты накурился.

Рука, за которую Киш ее держал, горела. Майе хотелось встать и пойти вымыть руки. Прикосновение другого. Отвратительное, насильственное, демоническое. Но она продолжала сидеть. Закурила и глубоко затянулась.

— Это же очень просто, — продолжал Киш язвительно, — люди связаны друг с другом, мы звенья одной цепи, скованы, словно каторжники. А любит В, но В любит не А, а С. Зато С неравнодушен скорее к D, a D — к некоему F или G. И так далее. Порой встречается и взаимность, тогда колечко на время отделяется от цепи и дрейфует в своем направлении. Но рано или поздно оно вернется в игру. В этой нехитрой последовательности есть одна грустная закономерность. Кто-то находится в самом низу пирамиды: скажем, некий А, который обращается к другому, а тот — к кому-то еще. Но к А никто не тянется. Понимаешь? Бедный А. Имеется также Z — на самой вершине, — к нему, напротив, направлено множество векторов, но сам он ни в ком не заинтересован. Архетипический Нарцисс, предмет поклонения. Будь Господь справедлив, он соединил бы Z с А, замкнул круг и позволил ему вертеться до бесконечности. Но людей слишком много, взаимодействие чересчур сложное. Можно ли воспроизвести эту систему из шести миллиардов элементов при помощи какого-нибудь компьютера? Кто выйдет в фавориты, а кто останется ни с чем, ничтожный червь?

— Спокойной ночи, — сказала Майя, поднимаясь.

— Знаешь, в чем заключается магия? — спросил Киш и ответил, не обращая внимания на то, что она собралась уходить. — В назывании увиденного. Нужно заставить человека назвать то, что оказалось у него перед глазами. Так создаются факты. Каждый норовит держаться какой-то одной версии действительности, пусть даже ложной.

Подталкивая сопротивляющегося сына, Майя нетвердой походкой возвращалась наверх в бунгало. Алкоголь перекашивал дорожку.

Она легла навзничь; на соседней кровати читал обиженный мальчик.


Издали надвигался гомон, гам, какофония: лай, грохот, глухой рокот. Он доносился откуда-то сверху, из глубины острова, где Майя никогда не была, из джунглей, заполненных лианами, гниющими листьями, мертвыми деревьями, шелестом и призраками. Она села на кровати — сердце колотилось, подступало к горлу, Майя задыхалась, словно тело стало дырявым и воздух через отверстия вырывался наружу. Ей слышался вой, казалось, она чувствует, как земля содрогается под тысячами шагов, вибрирует под тяжестью дикой неуправляемой армии, спускающейся с гор в долину, к морю. Трещали сломанные ветки, падали под натиском слепой толпы деревья. Обезьяны кричали и ворчали, как, бывало, возле бунгало, когда они щерили зубы, как маленькие злобные собачонки. В этом шуме Майе чудились зачатки слов, голоса — получеловеческие, невнятные, хриплые. И глухие удары о стволы, словно кто-то колотил по ним палками, и вой, похожий на долгое «у-у-у». Помертвев от страха, она не могла пошевелиться, закрыть окна и двери, повернуть маленький изящный замок, захлопнуть неплотно притворенные створки.

Майе казалось, что она наблюдает этот штурм откуда-то сверху, видит стекающую вниз темную подвижную лаву, которую способен остановить лишь океан. Взбесившиеся обезьяны, потоки гремучих ящериц, вереницы змей, извивающихся червей, мелких грызунов, а над ними, будто флотилия истребителей, — трепещущие птицы и нежные ночные бабочки; все, что уцелело, что хранилось дотоле во мраке влажных времен. И какие-то существа покрупнее, чьи силуэты напоминали человеческие, гномов, химеры — полуживотные-полулюди, големы, слепленные из мокрой грязи, разлагающиеся в лужах останков: все это катится вниз, уже не шагает, даже не бежит, но летит кувырком — беспорядочная завывающая стая. Ей почудилось, что сквозь все это проступает едва различимый звук флейты, две простые настойчивые ноты, сменяющие одна другую, — вплетенная в грохот монотонность. И хохот — ибо было в этом шальном шествии отвратительное веселье, наслаждение безумием, счастливое предчувствие близости моря, радость вытаптывания, насилия и истребления.

Одним прыжком она бросилась на кровать мальчика и прикрыла сына своим телом, прижала его голову к матрасу и замерла в такой позе, слушая, как орда проносится мимо, сотрясая тонкие ажурные стены домика. Она чувствовала резкий звериный дух, смрад из разинутых пастей — травянистый, перебродивший — и зловоние гниющей воды, заполненных головастиками прудов, сладкий запах разлагающейся крови, болезни, спермы, резкий запах пота. Она не смела пошевелиться или поднять голову, но знала, что в маленьких окнах увидела бы теперь искаженные морды, плоские волосатые лица, белки глаз, нитки слюны, губы, зловеще приподнятые над острыми клыками. Это ломилось в темноте, вытаптывая все вокруг, вбивая в землю аккуратно разложенные раковины, ломая перила, обрывая веревки с развешанным бельем, а затем переворачивая ратановые стулья и дырявя когтями диваны. Звон битых бутылок, раскрошенное стекло рюмок, мигание раздавливаемых ламп.


Мальчик вырывался из ее объятий, потом с силой оттолкнул, и мать наконец пришла в себя.

— Мама, что с тобой? Что ты делаешь? — кричал он.

Сын стоял над ней, потный, злой.

— Что с тобой?

Майя сидела на полу.

— Извини. Уже все в порядке, все хорошо. Извини.


Майк мастерил для выступления небольшой столик: деревянный каркас, столешница из пальмовых листьев. Вернулись ныряльщики — они возились со снаряжением, загорелые, осоловевшие от воды и солнца.

Вместе с хозяином Майя наметила день отъезда. Майк связался с материком, чтобы заказать автобусные билеты и гостиницу.

— Куда теперь? — спросил он, держа в зубах гвозди.

Майя сказала, что домой, и почувствовала облегчение.

До обеда Киш внизу не появился. Майя подумала, что он умер ночью. И теперь лежит на узкой кровати в щелястом бунгало, а шелестящие ящерицы совершают на нем свои гремучие погребальные ритуалы. Не помог морфий.

Однако после обеда фокусник пришел. Сел на свое место в углу дивана и стал наблюдать за действиями Майка. Обрадовавшийся мальчик подбежал к нему. Они разложили свои магические приспособления, и теперь сын тренировался под присмотром Киша. Майя тоже спустилась, но ее заставили пообещать, что она отвернется и не станет подглядывать.

К вечеру появился молодой ассистент Киша, принес коробку с аксессуарами для представления. Улыбка на его лице была какой-то застывшей, он слегка покачивался. Может, перебрал по случаю прощания с большим островом. Мальчик, взволнованный, примерял пелерину и цилиндр, который гротескно венчал полуобнаженное тело на фоне пальм и песка.


В роли главного фокусника собирался выступить мальчик, это он должен был стать героем дня. Киш в черных брюках и наглухо застегнутой черной индийской блузе сидел в кресле. Майя видела его вытянутые ступни, на этот раз упрятанные в черные лакированные ботинки, и ладони, бессильно покоившиеся на подлокотниках.

Зрителей было чуть больше десятка: они с Майком, официанты, несколько аквалангистов, австралийская пара и беженцы — миниатюрные женщины и четверо детей, видимо приглашенные Майком. Солнце опустилось в воду, и сразу сделалось темно. Майк зажег красивые красные фонарики. Потом их погасили, и только в центре импровизированной сцены возникло пятно света, которым управлял ассистент Киша. Это, очевидно, и было снаряжение, которое они привезли с большого острова: прожектор, отбрасывавший светлый круг, цвет которого мог мгновенно меняться от красного до фиолетового.

И вот на сцене появился мальчик. В первый момент мать его не узнала — лицо сына было загримировано, а губы накрашены темной помадой; Майю поразило гротескное сходство с Кишом. Длинные светлые волосы туго стянуты и убраны под слишком большой цилиндр. Он внимательно посмотрел на публику и наморщил лоб. Следом появился Киш, вновь с румянцем на щеках, в гриме, некрасивый.

— Перед вами величайший маг островов Южно-Китайского моря. Кто не верит, тот сейчас сам убедится, — воскликнул он.

Мальчик в ответ взмахнул пелериной и извлек неведомо откуда ворох ярких платков, которые театрально, один за другим опустились на песок. Тогда Киш заглянул ему в ухо, и в руке у фокусника оказался белый шарик.

— Любой уважающий себя маг носит в ушах уйму шариков, — сказал Киш, и австралиец громко засмеялся, — любой умеет творить нечто из ничего и превращать ничто в нечто.

Он положил мячик на стол перед мальчиком. Тот прикрыл его кружкой.

— Где шарик? — спросил Киш; голос его прозвучал пискляво.

— Под кружкой спрятан, — отозвался из зала Майк.

Мальчик быстро поднял кружку — шарика, разумеется, там уже не было. Ему громко зааплодировали. Потом он показывал фокусы со связанными платками, с узлами, распускавшимися волшебным образом, извлекал яйца из цилиндра или карманов Киша.

Майя успокоилась.

Один из официантов, тот, которого сын когда-то спрашивал про «Макдоналдс», выбрал карту, которую затем вернули в колоду. Мальчик подошел к зрителям в первом ряду и попросил Майю и подругу австралийца перетасовать карты. Матери он заговорщицки подмигнул. Сделал над колодой несколько пассов и безошибочно вытянул загаданную официантом карту. Снова раздались аплодисменты. Мальчик показал еще несколько фокусов в таком роде. Киш отошел в тень и теперь стоял, прислонившись к деревянному столбику, скрестив на груди руки. В темноте его лицо выглядело лишь более светлым пятном.

Показанного вполне хватило бы на приличный сеанс магии. Зрители начали хлопать, но оказалось, это еще не конец. Киш вынырнул из тени, и по его знаку ассистент установил в центре круга длинный ящик из толстого картона, по форме напоминавший гроб.

— А теперь, господа, апофеоз искусства чернокнижия. Наш юный коллега покажет свое истинное мастерство. Такое не каждому под силу, так что прошу затаить дыхание.

Ящик заслонили занавесом из блестящей синей материи, концы которого придерживали мальчик и ассистент. Киш скрылся за ним. Спустя мгновение занавес поднялся. С одной стороны коробки торчала голова, с другой — обутые в лакированные туфли ступни Киша. Мальчик взял поданную ассистентом блестящую пилу, изобразил минутное колебание и принялся распиливать ящик пополам. Киш строил гротескные рожи, вращал глазами, наконец вскрикнул, высунул язык и замер. В заднем ряду нервно захихикал замурзанный ребенок. Из-под острия пилы, уже коснувшейся земли, стекла на песок красная струйка.

Мальчик, видимо, ждал аплодисментов, но раздались только неуверенные покашливания. Ассистент — нетвердо стоявший на ногах, но веселый — проворно накрыл коробку тканью; мальчик сделал над ней несколько волшебных пассов. И когда занавес поднялся, улыбающийся Киш воскрес. Теперь зрители захлопали, и вся троица стала кланяться с нарочитой театральной грациозностью. Когда они покинули сцену, там еще мгновение оставалось круглое яркое пятно; потом Майк выключил прожектор.

Майя испытала облегчение, что все закончилось.

Потом был торжественный ужин. По случаю праздника даже беженцы присоединились к остальным гостям. Правда, они сидели за отдельным столом; дети ручками таскали лакомые куски.

Мальчик неохотно снял пелерину и сидел теперь рядом с матерью, делая вид, что ест. Его поздравляли, похлопывали по плечу. Сын взглянул на Майю с торжеством победителя. Ковыряя вилкой в рисе, мысленно он явно повторял магические действия: вот в пустой ладони появляется шарик, вот воссоединяются куски разрезанной веревки, а вот связываются воедино разбросанные платки. Он видит это по-другому, изнутри — там все выглядит иначе. Этот урок мальчик усвоил: существуют две истины — то, что есть, и то, что нам кажется.

Майк принес еще вдоволь банок легкого пива, а австралиец попросил шампанского. Устроили фейерверк.

От фокусов разговор постепенно перешел к другим сюжетам — наступил Год Деревянной Обезьяны. Подобно этому животному, он будет странным и непредсказуемым. Майя встала и подошла к Кишу, который снова забился в свое кресло, как перед выступлением: ноги в лакированных туфлях, неподвижные ладони на подлокотниках.

— Мне тоже пора, — сказал фокусник.

Они попрощались, не подходя друг к другу: она стояла, он сидел. Майя помахала рукой. И отошла. Потом к Кишу приблизился сын. Краем глаза Майя видела, что они обменялись несколькими фразами. Слов она не разобрала. Только заметила, как Киш наклонился к мальчику и нежно поцеловал его в лоб. Мать вздрогнула и почувствовала, как у нее закипает кровь. Но сдержалась и взяла сына за руку. Они вернулись наверх. Майя долго мылила его и оттирала под душем.

— Оставь меня в покое, ты что, спятила? — протестовал мальчик, а потом расплакался, словно боялся, как бы вся его волшебная сила не уплыла вместе с водой.


Майя медленно и тщательно паковала рюкзаки. Одежду сворачивала в рулоны — так она занимает меньше места. Разложила на столике паспорта, свидетельства о прививках, расписание рейсов, пачку банкнот в трех валютах, кредитные карты и прочие мелочи. Сунула в карманы рюкзака несколько красивых раковин — контрабанда — и пару отполированных океаном кусочков светлого дерева. Мальчик с сожалением перебирал свою коллекцию раковин. Он решил отнести их на пляж.


Когда сын заснул, она поставила рюкзаки у порога и вышла с книгой на террасу. Села, вытянула ноги, закурила. Вдалеке была видна фигурка Майка — хозяин гасил свет. Домики притаились в тропической чаще — убежища маленьких, беззащитных человеческих тел, растворяющихся во сне.

Майя открыла книгу. Читала она невнимательно, и в конце концов северный холодный город стал таять. Сначала он умолк — трамваи двигались бесшумно, номера их смазывались, не слышался больше влажный звук шагов на сверкающей от дождевых капель мостовой, шум проезжающих по улицам машин, безмолвствовали колокольчики над дверями магазинов. Стрелки часов на башнях немо двигались по кругу.

Потом начали стираться детали, мельчайшие и, пожалуй, не столь существенные: цепочка — символическое ограждение газона, — годившаяся скорее для бижутерии, деревянные рамы витрин и ценники на товарах, железные парапеты балконов с пятнами ржавчины, занавески на окнах, провода, соединяющие дома с лесом антенн. Растворялись во влажном воздухе крыши и колокольни. Под порывами мокрого ветра город делался хрупким, рассыпался, словно пугливая мозаика из микроскопических пикселей, а из-под него все явственнее просвечивала еще плохо различимая, но уже знакомая, почти статичная картинка морского дна, колонии актиний, незаметно пульсирующих в такт морским течениям, и одиноких ежей с их сине-черным глазом, неподвижно уставившимся в несуществующее небо.

Чистый невинный край, место, свободное от мыслей, людей, воспоминаний. Край, где царят простые законы, не требующие понимания, где время есть волна — рождающаяся и исчезающая.

Обитатели его в полной безопасности.


Очень рано, до завтрака, закончив сборы, они пошли на пляж. Оттуда Майя увидела какую-то суету возле домика Киша. Там были Майк, тот ассистент и двое незнакомцев. У мола покачивалась моторка. Чуть погодя молодой ассистент и другой мужчина вынесли тело Киша и стали спускаться с ним по дорожке вниз, где под пальмовой крышей ресторана ждали носилки. Они тащили фокусника, поддерживая под мышки и за колени. Издалека Майя только разглядела, что на нем все та же черная, наглухо застегнутая одежда.

Она медленно повернула голову и поискала глазами сына — тот ничего не заметил. Он сидел на корточках возле своей коллекции раковин и выбирал самые красивые, чтобы бросить обратно в море.

Майя подошла к мальчику — спокойная, расслабленная, с чувством неожиданной легкости, почти счастливая, и села рядом, заслонив неприятную картину. Пальцем принялась рисовать на песке узоры, и они с сыном долго укладывали в эти сложные округлые фигуры ракушки — пока Киш не исчез.

Спустя два часа, загружаясь в моторку, они увидели, как прилив подступает к их мандалам. Истосковавшиеся раковины возвращались в море.

Сначала они пристали к материку, потом много часов ехали через джунгли. В сумерках мальчик устал и заснул, положив голову матери на плечо.

Майя видела, как свет фар автобуса перемещается по нагретому асфальту и открывает полукруг подвижной сцены, убегающей вперед, в темноту, в беспокойных поисках своего актера. С приближением города световое пятно бледнело, а потом и вовсе растворилось в зареве аэропорта.


предыдущая глава | Последние истории | Примечания