home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



12

Даже в моменты ненависти к своей единокровной сестре я не могла не восхищаться ее красотой, чувством собственного достоинства, чувством меры и приличия, а также скрытностью. Но все эти качества отступали перед ее характером, вызывавшим у меня презрение. Я всегда считала Беренгарию избалованной и изнеженной, раздражительной, ленивой и своенравной. Глядя на нее, я часто задумывалась над тем, какой она была бы, оказавшись на моем месте.

Теперь я понимала это, ведь в ее нынешнем положении красота и титул не давали ей никаких преимуществ и, фактически, даже вредили. Исаак Кипрский просил руки Беренгарии именно потому, что она была принцессой и к тому же красавицей, и именно потому, что в прошлом ей во всем потакали, отец внезапно решил пойти против ее воли. Кроме того, Беренгарию совершенно потрясло сообщение Диагоса о неотвратимой свадьбе Ричарда. Но никто не мог бы вынести такого града ударов с большей стойкостью.

Она плакала, плакала часто и безудержно, но только запершись в собственных апартаментах, либо одна, либо при мне. Однако в течение всех десяти дней, когда в Памплоне находились эмиссары киприота, Беренгария ничем не выдала своего состояния и была самоуверенной, спокойной и безмятежной. И непостижимо смелой.

Однажды вечером, после очередного невероятно пышного обеда, когда никого из сотрапезников нельзя было назвать достаточно трезвым, эрцгерцог, невысокий смуглый толстяк, сильно напоминающий вставшую на задние ноги свинью в превосходном костюме, подошел к Беренгарии и положил ей на колени умопомрачительно великолепную нитку жемчуга. Если бы надеть ее на шею, она достала бы до колен. Превосходные жемчужины — одна к одной — были прекрасны. Эрцгерцог произнес одну из своих пространных речей, которая сводилась к тому, будто Исаак посылал ей это ожерелье, сознавая, что оно абсолютно недостойно прикосновения к прекраснейшей во всем христианском мире шее, и все же надеясь на то, что принцесса по доброте своей примет его. Положение было затруднительным. Отец, державшийся последние несколько дней весьма свободно, несомненно, все видел и слышал. Все сколько-нибудь влиятельные при дворе гости смотрели на него. Как ни странно, эрцгерцог опустился перед Беренгарией на колени.

Принцесса медленно перебирала пальцами жемчужины. И, помолчав, проговорила: — Жемчуга бесподобны. Совершенно бесподобны. Они слишком прекрасны и слишком ценны, чтобы украшать чью-то шею, кроме шеи императрицы. Я прошу вас, ваше высочество, бережно хранить это ожерелье до того дня, когда его сможет надеть императрица Кипра. — Она собрала жемчуга в пригоршню и вложила их в руки эрцгерцогу. Эти слова не были ни отказом, ни обещанием. И ни к чему ее не обязывали.

Когда мы остались с ней вдвоем в ее комнате, она сказала:

— Если бы я надела ожерелье — а он только того и ждал, — оно стало бы веревкой, за которую козу тянут на рынок!

— Ты превосходно вышла из положения, — согласилась я. — Но перед отъездом все равно они потребуют ясного ответа: да или нет. Это неизбежно, Беренгария…

— И я отвечу «нет»! Отцу. А он передаст им мой ответ. Не понимаю, почему я должна сказать это эмиссарам прямо в лицо. Отец знает, что либо я выйду замуж за Ричарда Плантагенета, либо останусь старой девой, а если ему угодно играть в эту игру с посланцами Исаака, то он не осудит меня, если я тоже включусь в нее. Ему известно мое мнение, а мне — его, но поскольку он хочет держаться в рамках приличия, я также должна, по возможности, оставаться в этих рамках. К тому же, что бы ни говорил Диагос, ты же знаешь, Анна, что от Блонделя до сих пор нет никаких известий. Вот и еще один день прошел, а письма все нет!

— Боюсь, что, когда мы его получим, в нем будет сказано, что рыцарь женится на леди. И что тогда, Беренгария?

— Я скорее умру, чем выйду замуж за императора Кипра или за какого-то другого мужчину. Отцу это известно. Он думает, что сможет уговорить меня, подкупить нитками жемчуга и задобрить льстивыми речами. Он очень ошибается.

Пришел день, когда отец после ужина послал за Беренгарией. Мы ужинали все вместе в большой зале и были, казалось, довольны и веселы. После доводившей до пота жары, обильной еды и возлияний в будуаре нам показалось очень холодно, и Пайла предложила выпить на ночь горячего поссета, а Матильда принесла кирпичи, раскаленные в печке, чтобы согреть нам постели. Мы пребывали в состоянии той полной расслабленности, которая приходит по возвращении с какого-нибудь утомительного публичного раута.

— Скажи его величеству, — наставляла она пажа, принесшего записку от отца, — что я скоро приду. Пайла, погоди ты со своим поссетом. Я выпью перед тем, как пойти к отцу. Матильда, принеси мне белое платье и газовую вуаль. Кэтрин, пожалуйста, сапфировое ожерелье! Да, пусть Бланко приготовит фонарь.

И мы с ней ушли в спальню.

— Ну, вот и настала минута, — вымолвила она. — Придется повторить ему все снова. Я надеялась и молилась… — Беренгария резко повернулась, яростно заколотила сжатыми кулаками в каменную стену и выкрикнула: — Великий Боже, неужели недостаточно того, что я уже перенесла?

Я взяла ее за плечи и оттащила от стены.

— Смотри, ты ссадила руки.

Действительно, на белой коже проступили капельки крови. Беренгария резким движением вытерла руки о домашнее платье и внезапно впала в безмятежное спокойствие. Она стояла как статуя, пока ей расчесывали волосы, надевали новое платье и оправляли прозрачную вуаль. Когда вошла Пайла с поссетом, Беренгария сказала:

— Прощальный кубок, Анна, — и улыбнулась мне, осушив бокал.

Никогда она не была такой красивой и никогда больше не выглядела так после того вечера. Новое белое платье ей сшили из дамасского шелка, привезенного дедом с Востока. На белом как мел фоне сияли кремово-белые розы. Газовая вуаль окружала голову туманной дымкой. Эту ослепительную белизну смягчали только черные волосы, наполовину скрытые газовым облаком, свежая розовая помада на губах, иссиня-черные глаза и ресницы да сапфиры вокруг шеи. Беренгария была словно высечена из мрамора — или из глыбы льда.

В сопровождении Бланко она вышла из комнаты. Мы проводили ее взглядом, повернулись к камину, выпили свой поссет и погрели ноги, протянув их к огню. Завязался оживленный разговор. Пайла с Кэтрин были совершенно уверены в том, что принцесса вернется к нам помолвленной. Императрицей Кипра.

— Да и пора бы уже, — заметила Матильда, сновавшая взад и вперед с горячими кирпичами. — Если бы ее мать, да упокой Господь ее душу, была жива, миледи давно была бы замужем.

— Но такого стоило подождать, — рассудительно произнесла Пайла, — «Императрица Кипра» — это звучит!

— Император преклонного возраста, толстый, — напомнила Кэтрин, — и уже был женат.

— Значит, опытный, покладистый и не слишком пылкий, — возразила Пайла.

Они долго болтали, пока не начали зевать от усталости.

— Ложитесь спать, — сказала я, — а я подожду принцессу. Сегодня моя очередь быть при ней.

Дамы запротестовали — им хотелось остаться, чтобы поздравить Беренгарию. Но время шло, поссет был выпит, и огонь в камине угасал. Наконец Кэтрин с Пайлой отправились спать, а мы с Матильдой остались в будуаре.

Старуха быстро уснула, да и я уже почти дремала, когда раздался стук в дверь. В будуар вбежал один из пажей отца, запыхавшийся, с пылающими щеками, и выкрикнул, что его величество зовет меня и никого другого, притом немедленно.

— Даже в ночной рубашке, если вы уже легли, — уточнил он.

Матильда, разбуженная его криком, спросила, что случилось, и когда я сказала, что меня звал король, предположила:

— Ах, они, наверное, пьют за здоровье и счастье нашей красавицы. Жаль, что ее бедная мать не дожила до этого дня. Выпейте глоток и за меня, ваша милость.

Но я с тревогой думала о том, что меня ожидает, предполагая, что найду Беренгарию в слезах, а отца в ярости. Я кликнула Бланко и позволила ему проводить меня до апартаментов короля — его мрачных, суровых апартаментов, доступ в которые я тем не менее считала своей привилегией, поскольку отец высоко ценил возможность своего уединения. В его кабинете обсуждались только государственные тайны или узко семейные вопросы. Он казался необитаемым и в сочетании с голыми каменными стенами, каменным же полом и строгой мебелью выглядел мрачным и угрожающим.

Войдя, я увидела отца на коленях в дальнем конце комнаты, спиной ко мне, с опущенной головой. Беренгарии вообще не было видно. На в какой-то момент мне пришла в голову смешная мысль, что, исчерпав все доводы, он принялся молиться и послал за мной, чтобы молиться вместе. Но подойдя ближе, я поняла, почему его поза столь необычна, — на полу перед ним лежала распростертая Беренгария. Мне показалось, что она была без сознания. Очевидно, моя единокровная сестра израсходовала все доводы и либо действительно упала в обморок, либо притворилась из тактических соображений. До чего же своевременным, уместным и полезным может оказаться обморочный припадок у женщины.

Секундой позже я поняла, что ошиблась. Грудь нового белого платья Беренгарии была забрызгана кровью, как и концы газовой вуали, а отец краем длинного рукава вытирал кровь, непрерывно сочившуюся из длинной узкой раны на ее шее. Услышав мои шаги, он повернулся ко мне. Его искаженное серо-зеленое лицо выражало полное смятение.

— О, Анна! Боже мой… посмотри сюда…

Я подумала, что Беренгария разозлила его, и он ударил ее ножом, оказавшимся у него в руке. На столе стояла ваза с красными зимними яблоками, и одно из них, наполовину очищенное от кожуры, лежало у самого края стола.

Мне нравятся сюжеты, связанные с насилием, но в жизни я стараюсь с ним не встречаться. А кровь вызывает во мне отвращение, я не могу даже слышать это слово или видеть его написанным, и мысль о том, что отец в гневе пустил кровь своей Беренгарии, своей любимице, была для меня ужасна. Но она тем не менее лежала на полу, вся в белом, как прекрасная жертва какого-то ритуального жертвоприношения, а руки отца походили на руки мясника.

— Послать за Ахбегом? — проговорила я тихим, нетвердым голосом.

— Я уже послал. Сразу же, как только это случилось. Он должен сейчас прийти. О Господи, она умрет. Пошли за ним еще кого-нибудь, Анна, или сходи сама. Я убью этого старого дьявола, если он не поторопится. — . Он обмотал руку другим рукавом и стал снова вытирать кровь.

К тому времени я уже поняла, что кровь, насколько бы она ни была отвратительна и страшна, не била ярко-алой струей, как бывает при опасных для жизни ранах, и, двинувшись к двери, сказала об этом отцу. Открыв дверь, я едва успела прикрикнуть на пажей, собравшихся неподалеку в коридоре, как увидела пляшущее на сводчатой стене пятно света от фонаря и услышала звук быстрых шаркающих шагов. В тот же момент на повороте коридора в сопровождении пажа появился Ахбег.

— Он там, — показала я пальцем через плечо.

Ахбег одной рукой держал руку пажа, а другой ощупью опирался на стену.

— Не пускай сюда никого, — сказал отец, и я в дверях отпустила пажа, подала старику руку и ввела его в комнату. Ахбег подозрительно огляделся, сощурив подслеповатые глаза.

— За мной послал король, — проговорил он дребезжащим голосом. — Где его величество? Что случилось?

Я поняла, что Ахбег почти слеп. Он очень постарел и стал еще более худым и грязным, чем когда приходил в будуар вправлять лодыжку Блонделю.

— А, слава Богу, ты пришел, — обрадовался отец. — Моя дочь… я кое-что говорил ей — ради ее же блага, — а она схватила нож и резанула себя по горлу. Сюда, Ахбег, сюда. Вот, гляди…

Ахбег смотрел, выпучив глаза, совсем как летучая мышь. Отец довольно грубо взял его за руку и притянул к тому месту, где лежала Беренгария.

— Поднесите свечу и держите ее неподвижно, — распорядился старик, с трудом склонился над Беренгарией и посмотрел на рану через полузакрытые веки. — Тут не из-за чего волноваться. Эта царапина не опаснее пореза на пальце.

У отца вырвался глубокий вздох облегчения. Ахбег продолжал осматривать рану.

— Горло не тронуто, на шее простая царапина. Но я уже не могу работать на коленях. Поднимите ее. Нет ли здесь стола, скамьи или чего-нибудь вроде этого?

Отец с несколько посветлевшим лицом поднял Беренгарию и положил ее на стол, а я взяла единственную в комнате подушку и подложила ей под голову. К тому времени не унимавшаяся струйка крови доползла уже до плеча.

Ахбег полез в объемистую поношенную сумку, которая всегда висела у него на поясе, вытащил иголку и нитку и подал их мне:

— Проденьте нитку в иглу, — попросил он. — Теперь я плохо вижу такие мелкие вещи. Крупные вижу очень хорошо, а когда речь идет о ранах, пальцы заменяют мне глаза. Сир, вам не о чем беспокоиться. Я уже стар, но никогда еще не видел, чтобы женщина нанесла себе смертельную рану. Иногда они бросаются в воду, а потом вопят о помощи, порой принимают яд — и это уже конец. Но ни одной женщине пока не удалось покончить с собой ударом ножа. И никогда не удастся.

Я протянула ему иглу с продетой в нее ниткой, которую он принял без благодарности, повернулся к столу, скомкал в руке газовую вуаль и вытер мешавшую ему кровь. Потом бесстрастно, словно латал дырку на рубахе, сшил вместе края раны. Меня снова затошнило, но я почему-то не смогла отвести глаза от его рук. Старик действовал быстро — он был мастером своего дела. Я вздрагивала и передергивалась каждый раз, когда он протыкал иглой кожу, отец ходил взад и вперед в другом конце комнаты и, глядя на дочь, повторял: «Боже мой, Боже мой!» Ахбег сделал восемь стежков и выпрямился. Снова порывшись в сумке, он извлек небольшой холщовый мешочек, из которого вынул щепотку какого-то серого порошка.

— Дайте руку, — сказал он мне.

Я повиновалась, и старик высыпал порошок на мою ладонь. Потом тщательно уложил в сумку мешочек и иглу, закрыл ее и плюнул мне на ладонь. Это было ужасно. Я едва не закричала. Указательным пальцем правой руки Ахбег растер порошок в слюне и смазал этой «мазью» рану и шов. Через него просочилось немного крови. Прежде чем он закончил свои манипуляции, я отдернула руку. Кровь Беренгарии, слюна Ахбега… и что это за серый порошок? Небось высушенная толченая жаба?

— Теперь не будет ни боли, ни заражения, — объявил Ахбег, вытирая пальцы о порозовевший дамасский шелк платья своей пациентки. — Не пытайтесь ее разбудить. Обморок пройдет во сне, и это смягчит шок. Сама по себе рана пустячная. Я даже не стал бы тратить такую хорошую нитку, не будь ваша дочь принцессой.

— Ахбег, — сказал отец, внезапно перестав расхаживать по комнате и взывать к Богу. — Я хочу, чтобы ни слова о происшедшем не вышло из этих стен.

— Я же не курица, чтобы кудахтать на весь двор, — проворчал Ахбег и заковылял к выходу. У двери он обернулся: — Когда принцесса проснется, ей очень захочется пить. Дайте ей чего-нибудь, но только не вина: воды, молока, бульона — что окажется под рукой. Спокойной ночи, сир. Вы вполне могли обойтись и без меня.

— Спокойной ночи, Ахбег, и спасибо тебе, — ответил отец.

Он подошел ко мне и встал рядом, у конца стола, на котором, как мертвая, лежала Беренгария. Кровь на ее коже и платье уже стала ржаво-красной. Сквозь серо-зеленую мазь на шее проступили пятна, словно рана гноилась.

— Да, — заговорил отец, — это выше моего понимания. Я не помню случая, чтобы Ахбег ошибался. Но что же нам теперь делать? Что мы скажем всем остальным? Фернандо и архиепископ ждут ответа. Я обещал дать его завтра утром. Я ведь просто разговаривал с Беренгарией, Анна. Просто разговаривал. Не выходил из себя, не укорял ее ни в чем, однако она была упряма, как дьявол. Я начал чистить для нее яблоко — вот это, — а она вырвала у меня из руки нож. Анна, дорогая моя, Беренгария нанесла удар и тебе тоже! Возможно, мне следовало… Я сразу подумал о тебе и об Ахбеге. В такие минуты человек должен знать, на кого можно положиться. Сейчас я дам тебе немного вина, Анна…

— Мне надо помыть руку, — сказала я. — Я хочу отмыть слюну и кровь, а то меня вырвет.

Отец быстро прошел в угол комнаты, где за простой холщовой занавеской стояли его умывальный таз и кувшин. Наполнив таз водой, он поставил его передо мной, рядом положил чистое полотенце. Умывшись, я почувствовала себя лучше, и ко мне окончательно вернулось самообладание. Отец убрал таз и, взглянув на Беренгарию, по-прежнему без движения лежащую на столе, озабоченно проговорил:

— Хорошенькую историю привезет Фернандо своему брату — принцесса предпочла зарезаться, нежели выйти за него замуж! А кем буду выглядеть я? Демоном, который довел собственную дочь до смертного греха, — я, терпеливейший и снисходительнейший отец во всем христианском мире? Клянусь тебе, Анна, я говорил с нею самым спокойным тоном, и главным образом о том, что говорил раньше тебе.

Отец беспомощно посмотрел на меня. И я вспомнила все, что он для меня сделал. Даже десять золотых монет, которые я дала Блонделю, были его подарком. Я села, раздумывая над тем, как выйти из положения, и внезапно в моей голове выстроился прекрасный план, хитрый, законченный во всех деталях, вошедший в сознание мягко и четко, как рука в перчатку.

— Мы скажем, что Беренгария плохо себя почувствовала, когда была у вас в кабинете, и вы послали за Ахбегом, который подумал, что у нее, возможно, чума. Это могло бы вызвать панику, и мы с вами очень перепугались — да и кто не испугался бы на нашем месте? Чума возникает внезапно, на шее, под мышками и в паху появляются бубоны. Ею можно заразиться даже на расстоянии. И архиепископ с эрцгерцогом поспешат убраться из Памплоны. Через несколько дней мы обнаружим, что Ахбег ошибся и что вздутие на шее оказалось всего лишь простым нарывом, который он вскрыл, чтобы впоследствии на шее осталась едва заметная прямая линия, а не шрам с рваными краями. Тогда вся история предстанет в ином свете, и все женщины побегут с каждым чирьем к хирургу. А пока будет совершенно естественно, если я стану ее сиделкой. Как, по-вашему, это правдоподобно?

Отец посмотрел на меня так, словно я только что выполнила на его глазах двойное сальто.

— Клянусь Богородицей, — обрадовался он, — это настоящая находка.

— Рада вам служить, сир. Будет разумно, если вы переберетесь в другую комнату, оставив нас здесь. Постарайтесь сделать так, чтобы наша версия стала достоянием публики, и велите приготовить себе другую кровать, одеяла и подушки. Мне нужны два пажа, которые должны быть постоянно под рукой, и пусть дважды в день приходит Ахбег.

— Если ты берешься за это, Анна, то я обеспечу все, что ты пожелаешь.

Мне почему-то вспомнилось очень давнее утро: я отправилась на рынок, где купила на лотке вишни, повернулась и увидела уличного мальчишку, ловившего в луже головастиков. Железный тазик в его руке был уже полон маленькими зеленоватыми тварями. Я дала ему пригоршню вишен, а он с совершенно ангельской улыбкой опустил руку в тазик, выловил извивающееся скользкое существо и протянул его мне…

— Дорогой отец, — помолчав, заговорила я, — вы уже столько сделали для меня, и я рада, что могу что-то сделать для вас. А теперь ступайте и расскажите всем об опасности подхватить чуму. Скажите эрцгерцогу с архиепископом, что принцессу внезапно сразила болезнь, а если увидите малейшее сомнение на их лицах, предложите им самим взглянуть на Беренгарию… И прошу вас, сир, не пускайте сюда Матильду: она тут же обо всем пронюхает.

На лице его было написано облегчение, он радовался тому, что кто-то говорил ему, как себя вести. Но когда он повернулся к столу, где лежала Беренгария, ощущение облегчения сменилось мрачным недоумением.

— Господи, что заставило ее пойти на это? Я ничем не угрожал ей, Анна, даже не повысил голоса и говорил с ней вполне рассудительно. — Отец нагнулся и всмотрелся в неподвижное, отрешенное лицо. — Ты считаешь, Ахбег был прав, советуя не будить ее? Может быть, все-таки стоит попробовать привести ее в чувство? Жженые птичьи перья… я видел, как их запах приводил в сознание женщин. И вино. Может быть, влить ей в рот немного вина, разжав зубы? — Впервые он подверг сомнению безупречность опыта Ахбега и предлагал нарушить предписания старого врача.

— По-моему, лучше все делать в точности так, как нам было сказано, — возразила я. — Идите же, распорядитесь о своей постели прислуге и объяснитесь с нашими визитерами.

Отец колебался:

— Я же обещал завтра утром дать им ответ.

— Обстоятельства оправдывают некоторую задержку, — улыбнулась я. — В любом случае отказывать всегда лучше заочно. Пусть отправляются восвояси, а потом вы им напишете.

— Ладно. По крайне мере, теперь у меня есть ответ! — Он снова взглянул на дочь, покачал головой и вышел из комнаты.

По-моему, больше мы об Исааке Кипрском не слышали.


предыдущая глава | Разбитые сердца | cледующая глава