home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3

Именно жалея Беренгарию, я и привела в замок Блонделя. Вернувшись с этой мыслью из прошлого в настоящее, я поняла, что мальчик говорит что-то о новых способах строительства внешних стен с выступающими башнями, и довольно рассеянно спросила:

— Где вы научились этому?

— Однажды мне довелось наблюдать, как реконструировали один замок, — несколько сконфуженно ответил он.

— Когда-нибудь, — вдруг сказала я, — я построю дом. Со стеклянным окном…

Почему, почему я это ему сказала? Я никогда и ни с кем не делилась своими намерениями, но очень часто, когда другие женщины говорили о будущем, строили многочисленные планы, вынашивали надежды, хваталась за эту мысль, как человек хватается за все, чем можно укрыться холодной, ветреной ночью. Когда-нибудь отец умрет, королем станет молодой Санчо, потом он женится, и королева, разумеется, не захочет видеть меня при дворе. Но я не позволю, чтобы меня жалели, да и сама не стану себя жалеть, а уеду в свое собственное герцогство Апиету, где в тени большого замка построю себе удобный дом со стеклянным окном, с полкой для книг и с полным разных трав садом, чтобы вокруг дома всегда стоял их аромат.

«И никаких крутых лестниц», — нахмурившись, решила я, потому что мы уже пришли к подножью Башни королевы, и передо мной оказалась крутая, сильно вытоптанная лестница. Я прекрасно понимала, что Бланко, живший в маленькой, похожей на собачью конуру, комнатке, выходившей на верхнюю площадку, спустится на мой голос и легко, как котенка, отнесет меня наверх, но эта процедура всегда унижала меня, и, будучи в добром здравии, никогда не пользовалась его услугами и одна карабкалась на четвереньках наверх, подобно крабу. Если меня видели, я поднималась медленно, хватаясь за стены и ненавидя места, где истоптанные до блеска ступеньки были скользкими. Сознавая все это и не желая являть подобное зрелище мальчику, я велела ему идти впереди меня. «Поднимайтесь», — сказала я и приготовилась ждать внизу. Любой другой мальчик, подобранный на рынке, не раздумывая послушался бы меня, но этот с едва заметной улыбкой отошел в сторону и прижался к повороту стены. «Где мог бродячий музыкант научиться таким манерам?!» — удивилась я, начиная восхождение.

Когда я достигла третьей ступеньки, он оказался рядом, а на четвертой его рука уже поддерживала мой локоть. Перед глазами мелькнула картина: как она легла между ушами медведя — тонкая, юная, коричневая от загара и, что я особенно запомнила, чистая. Мой локоть удобно опирался на его ладонь, и при каждом моем мучительном усилии она была рядом — теплая, надежная и удивительно сильная.

Не в тот ли самый момент я в него влюбилась? Я помню, что когда я поднималась по лестнице, опираясь на его руку, меня в очередной раз пронзила мысль о жестокости моей судьбы. О, как мне хотелось быть обыкновенной, похожей на всех людей, чтобы на меня смотрели, прикасались ко мне со страстью, с желанием! Даже это невинное прикосновение, продиктованное вежливостью, подкрашенной жалостью, было таким сладким.

Когда мы приближались к верхней площадке лестницы, Бланко, громадный черный евнух, как сторожевая собака выглянул из крошечной, чуть больше конуры, комнаты, в которой протекала его собачья жизнь. Он посмотрел на меня с немым упреком в том, что я, избегая его, вышла из замка одна. Бланко любил ходить со мной по улицам в роли эскорта, это было одним из немногих его развлечений, ведь жизнь его была еще более унылой и монотонной, чем жизнь дам, которых он охранял. В тот момент взгляд Бланко самым зловещим образом смешался с моими тайными чувствами. Он был мужчиной, лишенным пола своими собратьями, а я была женщиной, лишенной пола Богом. Лучше было бы нам обоим умереть.

— Бланко, — обратилась я к нему, — я забыла заказать себе новые домашние туфли. Сбегай, пожалуйста, к сапожнику и скажи, что я решила остановиться на красной коже с шерстяной подкладкой. Ученик, который приносил образцы, поймет, что я имею в виду.

Его крупное черное лицо расплылось, как дыня, от радости в предвкушении тридцати минутной прогулки под сияющим солнцем. Мы с мальчиком вошли в солярий[2].

Побывав с тех пор в нескольких замках, я теперь понимаю — чего не понимала тогда, — что женщины Наваррского двора жили в обстановке почти восточной роскоши. Дед привез с собой с Востока не только болезнь, которая в конечном счете его же и убила, но и огромный обоз сокровищ, а также ряд представлений о комфорте. Наши полы устилали многочисленные темные шелковые ковры, всюду стояли диваны с мягкими подушками, голые каменные стены были увешаны богатыми портьерами, и у нас, пятерых женщин, появилось не меньше трех серебряных зеркал на каждую. Находившиеся в солярии женщины сидели точно в таких же позах, в которых я их оставила, уходя: Кэтрин, Мария и Пайла лениво вышивали каждая свою часть гобелена. Четвертый его угол, мой, они для удобства положили на табурет, и вся картина была хорошо видна. Войдя в комнату с радостным возгласом: «Смотрите, кого я привела, — это лютнист, он знает все самые лучшие песни!» — я бросила на гобелен привычный взгляд, чтобы узнать, насколько продвинулась их работа. Они всегда трудились над своими углами спустя рукава, и мне нравилось манкировать работой всю неделю, чтобы потом за пару часов энергично наверстать упущенное и сравняться с ними. Только дух соревнования и делал вышивание терпимым для меня делом. Я с удовлетворением убедилась в том, что за все утро они почти не сдвинулись с места.

Услышав мои слова, они подняли головы, а потом с умеренно восторженными возгласами принялись сворачивать работу. Блондель отвесил еще один из своих изысканных поклонов и освободил лютню от куска парусины. Он был совершенно спокоен. Я знаком велела ему подождать и поинтересовалась:

— А где принцесса?

— У себя, — ответила Пайла, по обыкновению кивнув в сторону двери в соседнюю комнату. — Наша болтовня ее утомила, у нее разболелась голова, и она пожелала побыть одна.

— Может быть, — добавила Мария, — ей вовсе не хочется слушать лютню. Мальчик должен играть очень тихо.

Кэтрин, которая меня очень не любила — между нами постоянно возникали трения, вплоть до обмена грубыми словами, — заметила:

— Не нашлось ничего лучше лютни!

Этой простой фразой она обвинила меня в бестактности. Ввиду отсутствия другой причины, которая могла бы объяснить упадок духа их хозяйки в последнее время, дамы из ее будуара поспешили с объяснением, сообразным с их собственным вкусом, воистину ужасным. По их мнению, она горевала по старому Коси, нашему покойному лютнисту. Однако я никогда не замечала, чтобы Беренгария выказывала признаки особого пристрастия к старику, как, впрочем, по-моему, и они сами, но его смерть случайно совпала с моментом, когда дела у нее пошли плохо. Я понимала, что смерть Коси, как, впрочем, и любого другого из приближенных ко двору, не могла причинить Беренгарии особой боли, однако поддерживала эту версию, потому что, довольствуясь ею, дамы не проявляли к ситуации более глубокого интереса, а тайны, при том образе жизни, который они вели, были товаром большой ценности, даже когда их покупали ценой обмана или вероломства.

Я проковыляла к промежуточной двери и, открыв ее, заглянула в слабо освещенное помещение, служившее передней, отделявшей солярий от спальни. Здесь было очень маленькое окно, а за ним поднималась мощная стена башни, и никогда не бывало достаточно светло, чтобы можно было что-то делать без свечей даже днем. В самую холодную погоду, когда в солярии стоял холод несмотря на пылавший в камине огонь, мы порой использовали эту комнатку как гостиную. Горящий камин и множество свечей делали ее уютной. Ярким же утром она была невыразимо мрачна.

Беренгария сидела на скамье, опершись локтями на колени, а подбородком на сплетенные кисти рук и уставившись на часть стены за окном. Она даже не повернула головы, когда я открыла дверь.

— Беренгария, — окликнула я сестру.

— О, ты вернулась, Анна? Что тебе?

— Выходи, послушай музыку. Утром я встретила на рынке мальчика, очень хорошо играющего на лютне, и упросила его пойти со мной.

— У меня болит голова, и я меньше всего расположена слушать музыку.

Моим естественным порывом было сказать: «Хорошо, не ходи», выйти и закрыть за собой дверь. Но моя новообрётенная жалость к ней была в то время еще свежа и очень активна, к тому же имелись и другие соображения. В небольшой, ограниченной общности людей меланхолия самого главного из ее членов не способствует веселому настроению у других, а в последнее время атмосфера в будуаре стала совершенно удручающей. И я сказала:

— Пойди послушай. Он очень хорошо играет, и все мы будем очень рады, если ты разделишь нашу компанию.

Беренгария нехотя поднялась и направилась в солярий. Я остановилась, чтобы закрыть дверь, а когда повернулась и окинула взглядом комнату, у меня возникло ощущение, словно там что-то произошло. Сделав несколько шагов по комнате и не спуская глаз с мальчика, Беренгария замерла. Прекрасные глаза по-прежнему ничего не выражали, но рот, порой выдававший ее чувства, был раскрыт. На лице мальчика, пристально смотревшего на нее от противоположной стены, было написано изумление и восхищение. В этом не было ничего удивительного — сестра моя была невероятно красива. Мы, разумеется, привыкли к ее неотразимой привлекательности, но всем, кто смотрел на нее впервые, приходилось отдавать ей дань трепетного благоговения, которое охватывает человека при виде вишни в полном цвету, освещенной ярким солнцем, или же одного из здешних знаменитых багряно-золотых закатов.

Напряжение разрядилось, когда Беренгария опустилась на диван. Я подала мальчику сигнал, и он взялся за лютню, но играл сквернее скверного, неуклюже перебирая струны и пропуская ноты, а мелодию выводил резким фальцетом. Кэтрин обменялась взглядом с Пайлой, опустила уголки рта, словно надкусив лимон, и состроила мне гримасу. С тех пор как Беренгария сделала меня своей доверенной и все чаще требовала к себе, в будуаре поселилась ревность. Кэтрин, наименее благожелательная из всех троих, выказывала свои чувства совершенно открыто, и ее гримаса была не менее резким комментарием по поводу отвратительного исполнения музыканта, чем высказанное ранее недовольство тем, что я его привела.

По окончании первой песни мне удалось поймать взгляд мальчика и послать ему ободряющую улыбку — всем своим существом я желала, чтобы он играл лучше. Он улыбнулся в ответ, но так, как улыбается человек, преодолевая физическую боль, отбросил назад волосы и затянул веселую песенку про даму из Шалона и ее рыжую курочку. На сей раз дело пошло лучше. А когда он заиграл «Смерть Хлорис», музыка и песня прозвучали почти так же хорошо, как и на рынке.

Когда звуки этой хватающей за сердце мелодии растаяли в воздухе, Кэтрин вызывающе спросила:

— Ты можешь сыграть что-нибудь из Абеляра?

В то время песни Абеляра были настолько широко известны и популярны, что их напевали поварята, поливая жиром мясо на шампурах, в такт им бегали с поручениями подмастерья, и вопрос Кэтрин, да еще высказанный с таким презрением, был умышленно оскорбительным.

Мальчик спокойно ответил:

— Да, миледи. И могу спеть песню, не так навязшую в зубах, как остальные. Хотите? — Он взглянул на струны, чуть отступив назад, а потом, раскованно и непринужденно облокотившись на спинку деревянной скамьи, запел:

Быть твоим слугой — это все, о чем я прошу,

Моя единственная радость — видеть тебя счастливой,

Единственная забота — исполнять твои желания.

Разве ты не знаешь, что твоя улыбка — мое полуденное солнце,

Что твой голос, даже сердитый, звучит для меня песней птицы,

Что твои глаза, даже опущенные долу, — мои солнце и луна?

Весь мир — ничто, будущее сурово и безотрадно;

Наша надежда хрупка, а радость под вечной угрозой.

Но как ты мне дорога, как дорога, как дорога!

Этой песней, положенной на очень волнующую музыку, он покорил дам и в их числе даже скептически настроенную Кэтрин. Когда стихли последние звуки, они разразились возгласами одобрения.

— Ты очень хорошо играешь, — проговорила Беренгария. — Спасибо. Тебе пора немного освежиться. — И она сделала знак Пайле, на которую, благодаря ее природной жадности и прошлому опыту ведения собственного дома, были возложены хозяйственные обязанности. Пайла засуетилась, а сестра позвала меня в свою комнату.

— Анна, где ты его нашла?

— На рынке.

— Я хочу, чтобы он остался у нас.

— Вместо Коси?

Она кивнула.

Для бродячего музыканта, вынужденного подчиняться скверному хозяину, превратиться в лютниста принцессы было, разумеется, совершенно фантастической удачей. Отныне у мальчика появились бы крыша над головой, каждый день завтрак, обед и ужин и тепло зимой. А вместо постоянно издевающегося хозяина — добрая и снисходительная хозяйка. Могла ли судьба быть более благосклонной?

Но я подумала о Коси, неуживчивом, сварливом и одновременно раболепном и подобострастном, с которым обращались благожелательно, но пренебрежительно, замечая едва ли больше, чем собаку или же обезьяну. Он постоянно играл перед одними и теми же слушательницами одни и те же мелодии, разбирал шелковые и шерстяные нитки для вышивания, безропотно сносил попреки раздраженных фрейлин, часто приходивших в плохое настроение, выслушивал их жалобы на недостаточное содержание и попросту был у них на побегушках.

Что-то во мне восстало против такой перспективы для этого мальчика. Я представляла его свободным, шагающим со своим медведем с одного рынка на другой, из деревни в деревню, встречаемым повсюду гостеприимно, играющим каждый раз перед новыми слушателями, не зависящим от хозяина человеком. И эта картина нравилась мне больше. Обеспеченность всеми благами может обойтись очень дорого! Но я была достаточно мудра, чтобы хотя бы намекнуть о неприятии этой идеи, и для начала поинтересовалась:

— По-твоему, он достаточно подходит для нас? На открытом воздухе я обманулась, а здесь поняла, что он далеко не первого разряда. Как ты помнишь, отец обещал привезти музыканта из Арагона. Стоит ли связываться с этим на короткое время?

— По мне, хоть бы он вообще больше не прикасался к лютне, — горячо возразила Беренгария. — Я хочу, чтобы он остался здесь.

— Но почему?

Она помолчала, разглядывая свои ладони. Потом заговорила снова.

— Я скажу тебе, хотя не сомневаюсь в том, что ты сочтешь мои слова безумием и присоединишься к подозрениям Матильды. — (Это меня удивило: Матильда была очень откровенна со мной, но весьма сдержанна, как мне казалось, с самой Беренгарией). — Я хочу, чтобы он остался здесь потому что однажды видела его во сне.

— Никогда не видевши его раньше? — скептически спросила я.

— Я сразу его узнала. И едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть, увидев этого мальчика наяву. Ему необходимо остаться здесь, потому что, как явствовало из сна, он очень важен для меня.

Мое отношение к снам, как и ко многим другим вещам, крайне неоднозначно. Сны и их толкование были одной из главных тем женских разговоров в будуаре, и на меня часто наводили скуку совершенно дурацкие объяснения: «Если во сне видишь воду, то любовник скажет тебе…» Но почему должно быть именно так? А если любовника вообще нет? С другой стороны, предостерегающие вещие сны получили признание не только в светской литературе, но и в Священном Писании. Как иначе было спасти Сына Божьего от детоубийственных рук Ирода, если бы не сон Иосифа о том, как он получил приказ об исходе в Египет? Подобные вопросы остаются открытыми. Мой интерес обострялся размышлениями о том, что никогда раньше, за всю нашу совместную жизнь, я ни разу не слышала упоминания Беренгарии о каком-то ее сне, более того — она всегда относилась с насмешкой к разговорам о снах других.

— И что же это был за сон?

— О, — ответила она с таким видом, как будто говорила о чем-то незначительном, — это было в одну из тех ночей, когда я не могла уснуть и Матильда заставила меня принять какую-то из своих настоек на головках мака. Мне приснилось, что я нахожусь в мрачной подземной темнице, с люком наверху, по полу которой бегают жабы и крысы. Ужас! Я чувствовала себя совершенно покинутой и впервые поняла, что это значит. Все обо мне забыли, и я знала, что буду томиться там до самой смерти. Я посмотрела вверх, на люк, откуда проливался свет, и увидела этого мальчика. В руке у него был небольшой букет цветов, и он смотрел на меня добрыми глазами. Он бросил цветы вниз, и я тут же снова оказалась на свободе, на земле, залитой солнцем. О том, как мне удалось вырваться из этой ямы, я догадывалась не больше, чем о том, почему там оказалась. Но увидев и узнав его, я поняла: для меня очень важно, чтобы он не уходил. Я уверена, что когда-нибудь, каким-то образом, он окажет мне большую услугу.

Простота, полное отсутствие драматизма, безыскусность ее рассказа о своем сновидении казались вполне убедительными. По моему телу пробежал холодок. Что это было — простая случайность, когда я этим утром отправилась на рынок? Обычное совпадение, когда я решила привести мальчика с собой в замок?

— Кроме него есть еще медведь, — мимоходом заметила я, стараясь отогнать метафизические мысли, и рассказала ей о медведе.

— О, так выкупи же медведя, Анна. Сделай все, чтобы он остался. Вот тебе мой кошелек.

Беренгария по-барски вручила мне кошелек, и я взяла его с оправданным дурным предчувствием. Сестра была очень расточительна, когда речь заходила о приобретении нарядов и другого женского барахла, а уж деньги считала хуже всех на свете. Ей их постоянно не хватало, и она почти всегда была в долгах. Я нисколько не удивилась, когда, заглянув в кошелек, обнаружила там сумму, которой не хватило бы даже на покупку обычной молочной козы, не говоря о дрессированном цирковом медведе, умеющем плясать и жонглировать на носу мячом.

— Очень хорошо, — сказала я. — Я понимаю, что от меня требуется. Даю тебе взаймы крону, потому что здесь одна лишь мелочь. Но имей в виду — только взаймы.

Возвратив ей кошелек, я вернулась в солярий. Дамы теснились вокруг мальчика, чуть не насильно потчуя его едой. Кэтрин даже привязала к лютне бант из шелковых лент.

— Принцесса поручила мне расплатиться с вами, — сообщила я ему и повернулась к женщинам: — Не хотите ли взглянуть на медведя? — Я объяснила им, где он заперт, и дамы, обрадовавшись как дети, выбежали из комнаты.

Оставшись наедине с мальчиком, я снова посмотрела на него, представила его на месте Коси, а потом как человека, принадлежащего самому себе.

— Принцесса предлагает вам остаться здесь и быть нашим менестрелем. Вам нравится такое предложение?

— Нет, — без колебаний ответил он. — Нет, не останусь. — Вид у него был как у кающегося грешника. — Я понимаю, что такой решительный отказ от столь великодушного и лестного предложения граничит с невежливостью и неблагодарностью. Очень жаль, но мне это совершенно не подходит.

— Если вы согласитесь, принцесса выкупит медведя, и он останется с вами. — Желая быть справедливой, я добавила: — Если же вы предпочитаете уйти, то я дам вам денег, чтобы вы могли выкупить его для себя.

— Превосходная мысль, — проговорил он. — Мы с ним были бы благодарны вам всю жизнь. Миледи, вы так добры и великодушны, что я не могу найти слов, чтобы выразить вам свою признательность.

Я смотрела на него думала о сновидении Беренгарии. Ей снилось, что она находилась в каком-то мрачном месте, значит, символом освобождения должен быть свет. Или же, возможно, в ее искаженном опиумом сознании шевельнулось воспоминание об изображении какого-то ангела. Мальчик был довольно похож на юного ангела мужского пола. Я напряженно размышляла. Ей снился не этот конкретный мальчик — любой светловолосый, белокожий паренек мог напомнить Беренгарии об ее сне и таким образом оказаться в какой-то степени узнаваемым. Все это было очень глупо и сильно отдавало суеверием.

— По-моему, вы делаете правильный выбор, — сказала я ему. — Я, разумеется, имею в виду, что вы выбираете то, что выбрала бы на вашем месте я сама.

Он улыбнулся:

— Неплохое определение, миледи.

После короткой дружеской дискуссии мы установили цену медведя. Мальчик явно опасался спросить с меня много, а я беспокоилась о том, как бы после моей покупки и ему, и медведю не пришлось умереть с голоду. А когда он протянул за монетами тонкую смуглую руку с изящными длинными пальцами, я вспомнила о том, как мягко обхватила она мой локоть и ощущение, вызванное его прикосновением. Возможно, это к лучшему, что он уходит. Не дай Бог, я повела бы себя по отношению к нему довольно глупо, а это было бы ужасно.

Тогда мне недоставало мудрости понять, что такая мысль была свидетельством тому, что то, о чем я думала, стало свершившимся фактом.

Мальчик еще раз поблагодарил меня, поцеловал мне руку и быстро и грациозно направился к двери. Спускаясь по лестнице, он что-то напевал про себя, и я радовалась тому, что нам не удалось поймать эту певчую птицу и обречь ее на заточение в клетке, где, в довольстве и без забот, ее крылья обвисли бы в тоске по бескрайнему небу.

Решив не говорить Беренгарии об отказе музыканта остаться в замке, пока он не заберет своего медведя и не покинет нас навсегда, я уселась за свой угол гобелена и приступила к очередному яростному штурму. Однако не успела я сделать и шести стежков, как с лестницы донесся какой-то шум, и через пару секунд дверь распахнулась. В комнату вошел Бланко, держа на руках мальчика, только что ушедшего из замка и, как мне казалось, из моей жизни. На лбу его была рана, рядом с нею темнел синяк, и кровь заливала ему глаз. Верхними зубами он прикусил нижнюю губу, и вокруг рта трепетала от боли широкая белая полоса. Когда я подбежала к нему, он посмотрел мне в лицо, разжал зубы и с мрачным юмором произнес:

— Я же говорил вам, что этот дом не сулит мне ничего хорошего!

Кэтрин, и Мария, вцепившись друг в друга, галдели как сороки. Они подходили к нижней площадке лестницы, когда мальчик оступился на повороте на сильно изношенных ступеньках и, пересчитав их все, упал к их ногам. Бланко уложил его на диван у окна и, вращая белками больших глаз, заметил:

— От такого удара головой парень не потерял бы сознания. Здесь что-то другое. — Черными руками с розовыми ладонями он ощупал все тело мальчика, время от времени кивая сам себе, пока наконец не проговорил с удовлетворением: — Ага! Сломана лодыжка. Вот, послушайте!

Мы все услышали неприятный слабый, царапающий звук.

Пайла, тихо вскрикнув, отвернулась. Мария сказала, что ее сейчас вырвет. Кэтрин обняла Марию и сообщила мне с совершенно неуместным вызовом:

— Кровь из раны на его голове попала Марии на юбку.

Мне тоже стало очень не по себе. В сломанной кости есть что-то противоестественное, и этот царапающий звук вызвал у меня боль в нижней части тела и с внутренней стороны бедер. Но потом я вспомнила, что мужчины ломают кости каждый день и что я, как-никак, дочь солдата.

— Бланко, — приказала я, — сейчас же беги за Ахбегом! Скажи, что его немедленно требует принцесса.

Ахбег был тот самый сарацинский лекарь, которого отец привез с Сицилии и который навсегда зафиксировал выражение глаз Беренгарии. Отец сохранил его у себя на службе несмотря на протесты церковников и на некоторые странности самого Ахбега. В плен он попал уже немолодым, теперь же стал совсем старым, невероятно странным и фантастически нечистоплотным. Ахбег жил один в небольшой комнате, за сооружением, которое мы называли Римскими воротами, потому что в этой части замка находились руины римской крепости, где сам себе готовил пищу — люди говорили, что часть его рациона состоит из христианских младенцев, — и варил свои снадобья. До недавнего времени он сопровождал отца в его походах, но в этом году, когда началась Арагонская кампания, заявил, что стал слишком стар для подобных путешествий, вручил отцу какие-то пилюли, которые отец называл «лошадиными шариками», и велел принимать их один раз в девять дней. «Они сохранят вам здоровье, — говорил он, — а если с вами что случится, я немедленно к вам приеду, даже если это будет стоить мне жизни». Отец уехал довольный. Он безоговорочно верил в Ахбега. Я же сердилась на него, обвиняя в черной неблагодарности, но в тот момент очень обрадовалась тому, что он оказался в Памплоне, а не в Арагоне, где отец, судя по доходившим до нас сведениям, чувствовал себя совершенно здоровым. Но вытащить старика из его кельи можно было только именем Беренгарии, которую он считал частью отца. Мы убедились в этом несколькими неделями раньше, когда у Пайлы в горле застряла рыбья кость и мне пришлось самой удалять ее с помощью ножниц.

Понимая, что Ахбег вызван под предлогом, граничащим с обманом, я устроила мальчика как можно удобнее, стараясь в то же время не слишком его беспокоить, поскольку вправление кости даже самыми опытными руками очень болезненно, и делать это лучше всего, когда пациент находится в бессознательном состоянии, а потом пошла за Беренгарией. Сестра не спросила меня, согласился ли мальчик остаться в замке, считая совершенно очевидным, что никто не мог отказаться от такого предложения, а сама я не затрагивала этой темы. Она пришла и встала около его ложа, не отрывая от безжизненного лица снова потерявшего сознание мальчика пристального и сосредоточенного взгляда. Потом огляделась вокруг, внимательно посмотрела на своих дам и мягко проговорила:

— Я надеюсь, что Гастон уйдет в отставку, когда вы поженитесь, Мария. Рыцари возвращаются к женам в случаях, куда более серьезных, чем этот. Что же касается вас, Пайла, я думаю, вы пойдете в осажденную Хаку!

Эти слова, произнеси их я, жестоко обидели бы дам и повлекли за собой многочисленные неприятные последствия. От Беренгарии же они были приняты с подобавшим смирением, и уже через пять минут Пайла и Мария, окончательно оправившись от своих переживаний, болтались по комнате, строя различные предположения и стараясь казаться полезными. Еще через несколько минут появился Ахбег.

Увидев старика, я поняла, что не следовало корить его за то, что он отказался сопровождать отца. С того времени, когда я видела его в последний раз, он сильно сдал и был теперь глубоким стариком, очень худым и болезненным. Параличная дрожь сотрясала его голову и руки, и по тому, как он всматривался в пациента, я поняла, что видит он его очень плохо. Однако Ахбег ухитрился выразить недовольство тем, что его извлекли из его убежища ради какого-то лакея, и, даже подтвердив диагноз, поставленный Бланко, ворчал, что вправить кость мог бы любой цирюльник.

— Мальчик будет хромать всю жизнь? — спросила Беренгария.

Сообразив, что будущее состояние мальчика имеет важное значение для хозяйки, Ахбег принялся священнодействовать со своими мазями, бинтами и деревянными дощечками, манипулируя ими с профессиональной ловкостью, и почти закончил свою работу до того, как мальчик со стоном открыл глаза и снова закусил нижнюю губу. Из всех лиц, склонившихся над ним, его взгляд остановился на лице Беренгарии. И, словно отвечая на какой-то вопрос, она слегка наклонилась вперед и произнесла почти то же самое, что собиралась сказать я:

— Небольшой несчастный случай. Не беспокойся. Кость вправили как надо. Мы позаботимся о тебе. — Она коснулась указательным пальцем его руки и улыбнулась своей особенной улыбкой, в которой, казалось, всегда крылась какая-то тайна.

Бедный маленький музыкант! Полагаю, что он погиб в этот самый момент. И самым странным казалось то, что моя сестра была женщиной, способной проявлять нежность и расточать улыбки гораздо реже, чем любая другая.


предыдущая глава | Разбитые сердца | cледующая глава