home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

День рождения Алисии

Эльза вышла из вагона метро на пустую платформу. Почему-то на душе от этой пустоты стало тоскливо. Словно это место было проклятым, никто и никогда не выходил сюда из вагона, а проезжал дальше, в более счастливые места. До дома сестры было уже недалеко – только пересесть на другую линию и проехать еще остановку. В правой руке Эльза держала, зажав палец между страницами на месте, где прервала чтение, второй том «Шага винта», унесенный с работы. Первый она прочитала невероятно быстро, и теперь ей требовалось продолжение. Эльза видела и слышала этих персонажей, чувствовала их запахи и ощущала поверхность предметов, она нуждалась в этом вновь открывшемся ей мире так же остро, как в еде, воде и дыхании. В кабинете шефа, заваленном книгами, она нашла коробку с немалым количеством экземпляров – Коану нравилось дарить посетителям книги, выпущенные издательством, – и не только «Шаг винта», конечно. Прощаясь, он любезно одаривал визитера новым романом Лео Баэлы, даже если весь предыдущий разговор был только о Марио Бенитесе. Непритязательный, но надежный пиар-ход, простейшая техника продвижения книги на рынок, начиная с верхних, квалифицированных слоев издательского мира. Техника эта, как Коан признавался, не от хорошей жизни освоенная им в трудные времена, когда он в издательстве один работал за все отделы, не давала сбоев. Сама Эльза подарила, в свою очередь, первый том племяннице, чтобы та отвлеклась от страхов и печалей.

Эльза читала, опершись рукой на поручень и медленно, ровно ступая вперед по движущемуся переходу метро. На встречной бегущей дорожке стоял молодой мужчина лет тридцати, запрокинув голову к потолку. В грязной выцветшей куртке, на лице трехдневная щетина, сальные патлы свисают вдоль щек. Эльза на минуту взволновалась – на всем протяжении гигантского перехода, кроме них, никого не было, но наконец их пронесло мимо друг друга в противоположные стороны, и она вернулась к чтению.

Но не прочитала она и десяти строк, как мужчина ловко перекинул свое тело через ограждение между дорожками и кинулся в ее сторону. На бегу рванул ее сумку так сильно, что Эльза упала, и пулей скрылся, успев на ходу быстро взглянуть на лежащую жертву. Оставив Эльзу распластанной на дорожке с книгой в руке, мужчина через два перехода остановился, раскрыл ее сумочку и стал шарить в ней в поисках бумажника. Вытащил из него две купюры – десять и двадцать евро. Десятку засунул в задний карман своих грязных джинсов. Пустой бумажник и ключи положил на видное место на парапет – тут их найдут уборщики, бедной тетке хоть не придется менять замки и париться с восстановлением документов. Выбежал по лестнице наверх.

В грязном, всегда темном переулке, фонари в котором хулиганы исправно били прямо в день замены ламп на новые, грабителя за мусорным контейнером ждал Карлос.

– Ну?

Фран откинул со лба грязную челку, вытащил бумажку в двадцать евро.

– Вот.

Тот тоскливо удивился:

– И все?

– А что ты хочешь, фраер жмется, с собой не носит. Время фиговое.

– По десятке на рыло, твою мать…

– Ну, что есть…

– Вот я и говорю, что за задница!

– Ты-то свою бережешь, это я подставляюсь!

– Выбрать фраера не умеешь! А мобила?

Фран порылся в другом кармане, достал мобильник Эльзы.

– Дерьма-то кусок! Десяти евро никто не даст!

Карлос вытащил и бросил себе под ноги симку.

– Следующим иду я. Ничего тебе доверить нельзя.

Карлос нервно развернулся и двинулся к автобусной остановке. Фран, чертыхнувшись, побрел следом.

Водители уже присмотрелись к местной наркошпане и не связывались, когда видели их на остановках, порой даже не требовали денег за проезд. В гробу они видали стычки с отморозками, которым нечего терять, кроме грязного шприца в руке. В конце концов, им платили, да и не слишком щедро, за то, чтобы крутили баранку, а не рисковали жизнью за автобусный билет.

Автобус их довез почти до самого дома – здания в квартале Пирамидес, где они делили еще с двумя типами третий этаж расселенного здания. Там было семьдесят квадратных метров и никакой мебели. На звонок никто не ответил. Фран недовольно полез в глубины своей куртки и вынул ключ. Они вошли в прихожую.

– Эй, есть кто живой? – крикнул Карлос.

– Здравствуй, дерево! Кому здесь еще быть-то, придурки, – раздался голос из комнаты.

Комнатой это можно было назвать лишь условно. Просто на полу валялись старые матрасы с помойки, а у стены, чуть заваливаясь набок, стоял продавленный диван. На низеньком столике громоздились пыльные журналы и газеты. Рядом с ним беспощадно вонял маленький газовый обогреватель.

– Вообще дышать нечем! А ну, открой окно!

– Да пошел ты, ишь раскомандовался! Лучше задохнуться, чем замерзнуть. Ну? Принесли?

Фран вынул три маленьких бумажных пакетика, в которых фасуют аптечные порошки, и положил на столик. В дверь как раз входил четвертый обитатель логова. Соседями Карлоса и Франа были некие Ману и Лако, в одинаковых омерзительно грязных лохмотьях, оба землистого цвета. Все жадно наклонились над столиком. Ману страшно нервничал:

– Ну, где моя доза? Эта? Эта? Эта?

Он схватил пакетик, но Карлос сильно хлестнул его по руке сверху вниз, и пакетик упал назад на стол.

– Нет! Вот дурака кусок! Это моя кока. А тебе – вот этот конек.

Ману подозрительно уставился на него:

– А сколько здесь? Мне надо три.

– Ха! – ответил Карлос. – Две, и пошел вон. Ты думаешь, на героин объявлены скидки?

– Да я ж… ах ты сволочь, Карлос, я ж тебе набашлял на три! Карлос, мы друзья, ты что, крысятничать вздумал?

– А ну цеди текст! Крысятничать! Чего мне тебя обирать, убогого, – подорожал порошок, кому говорю!

Лако взял свой пакетик с тоской в глазах и пробормотал, отходя в угол:

– В этом мире, мой бедный Ману, друзей не бывает. Только компаньоны по кайфу. А порой и их нет.

Он ушел в свою комнату и закрыл дверь. У Лако была причуда, которую они никогда не понимали, – он вводил себе наркотик только в одиночестве. Они разобрали дозы и занялись своими делами: Карлос – кокаином, Ману – коньком, то есть героином.

Разумеется, Фран с Карлосом обобрали Ману и Лако. Возвращаясь из Барранкильяс, он взяли себе понемногу из их доз. Считали себя вправе – ведь они словно платили за проезд. Хочешь жить в группе – либо сам ходи на дело, либо мирись с тем, что тебя маленько пощиплют. Что Карлос делал с героином, который сам не употреблял, не знал никто. Он уже давно не комбинировал препараты, особенно после слуха, что хотя приход бывает от этого ошизенный, но и мрет народ сильно. Если хочешь догоняться с ветерком, пожалуйста, только каждый раз на кону твоя голова.

– Сегодня я хочу еще разок вмазать, – сказал Карлос. – А завтра схожу надыбаю.

– Дело твое, – ответил Фран.

Подсевшие на кокс все одинаковы – они будут догоняться, пока не закончится запас. Героинщики, те умереннее, им сам наркотик помогает употреблять его размереннее. Хотя тоже дурь еще та. На коксе тебя колбасит все сильнее и сильнее, и ты уже не можешь остановиться. Чем быстрее движешься, тем быстрее хочется. А от герыча тебя мажет, расслабляет, и еще одна доза мало что меняет. Были кокаинщики, способные удержаться на трех дозах в день, но у большинства дело заканчивалось тем, что они выскребали что-нибудь с самого дна кошелька и юзали на все, что было. Поклонники герыча были в целом спокойнее. Фран надеялся удержаться в их рядах, не теряя кайфа, но приход держал слабо и быстро уходил в аут. На Карлоса наркотик уже начинал действовать.

– А потом поищу Глорию. Надо и ерундой иногда заниматься.

– Давай, – кивнул Фран.

– Что ты понимаешь, сынок! Баба, это ж такое удовольствие. Чего вы, молодые, не умеете, так это правильно разогреть ее. А для этого не фиг на беленьком сидеть, тут нужен кокс! Героин для ленивых, понял, чувак? Как у тебя сегодня, встает?

Этот Карлос и этот его вечно покровительственный, высокомерный тон. Фран не хотел встречаться с ним взглядом. Он даже не ответил.

– Ну так сиди здесь, как тыква на грядке, – раздраженно фыркнул Карлос, вскакивая с места и направляясь к выходу. – Я передам от тебя Глории привет и любовь.

– Передай их своей матери, – процедил Фран. Карлос не слышал – уже убежал.

Фран не выносил Карлоса, особенно во время прихода. Ненавидел дни, когда пульс частил, рот сох и голова не работала совсем, ничего связного даже сказать не мог. Ненавидел воровать, ругаться с дилерами. Они-то не прогадают. А если помогут, то лишь в обмен на что-нибудь, очень для них выгодное. В нашем наркосупермаркете солидарность в продажу не поступала.

Ману лежал в отключке на диване. Он принял всю дозу разом и теперь был в глубоком обмороке. С безвольной руки все еще свисал шприц. Фран подошел, осторожно вынул его из вены и положил в стаканчик, вырезанный из пластиковой бутылки от кока-колы, стоявший на полу. Из вены к запястью медленно заструилась кровь. Рядом валялся фильтр от сигареты – Ману использовал его, чтобы собирать остатки раствора. Вопреки всем предупреждениям, он всегда сначала выкуривал сигарету, прежде чем использовать фильтр.

Лежа на полу на комковатом матрасе, Фран томился вялой скукой, ожидая, когда придет сон. Ощущал пустоту и покой. У него в запасе четыре часа настоящего покоя и часов пять, когда можно будет терпеть. Но потом придется искать еще дозу. Любой ценой. Когда нужна доза, он готов продать себя в рабство. Но у него в кармане есть одна в запасе. Времени много.

Сильно сохли губы. Фран вынул сумку, которую подрезал сегодня в метро, и высыпал ее содержимое на матрас: темные очки, гигиеническая помада, бумажные носовые платки, прокладки и книга. Ни цепочки, ни браслета, ни кольца. Ничего, что можно продать. Повертел в руках книгу. «Шаг винта», том первый.

Книга наверняка впервые появилась в этой квартире. Он открыл ее и прочитал первую страницу. Неожиданно понравилось, и понравилось воспоминание о себе в прошлом, когда он еще читал книги. Как давно это было! Никто тогда над ним не смеялся, если он открывал книгу, это было привычно и нормально. Теперь Карлос обязательно бы повторил свое любимое: «Читать – это для бедных». Ну так он, Фран, и есть бедняк. Ничего не потеряет, если прочитает еще главу.

И он прочитал.

Со стороны сцена была несомненно трагикомической. Один лежит в наркотическом трансе, другой, распластавшись на полу, взахлеб читает. Но со стороны смотреть было некому. Фран был внутри, он со всеми потрохами уже погрузился в сюжет, а на забавную сцену в их наркобомжатнике и не захотел бы глядеть, даже если бы и смог. Не на что там любоваться, дерьма он не видел.


Как и сказал им Алекс Паррос, они легко добрались до дома Эстебана по главной улице, которая дальше сменялась хорошо утоптанной широкой тропинкой. Одноэтажный каменный домик под черепичной крышей, уютно обросшей лишайником. Перед домом располагалась веранда, где стойко выдерживал все бури и холода гамак, висевший там, судя по всему, круглогодично. Массивный дверной молоток был единственной связью пришлеца с внутренними помещениями дома. Им открыл запыхавшийся Эстебан, с руками в муке, который тут же повел их в дом, извиняясь за что-то и беспрерывно вытирая руки о передник. По дороге он свернул в кухню, крикнув, чтобы располагались и чувствовали себя как дома. Немного смущенные в чужом доме, они прошли в большую комнату, из которой другая дверь вела в большой сад.

Давид, у которого поиск примет Томаса Мауда стал безотчетной привычкой, внимательно рассматривал обстановку. Два диванчика, покрытых пледами, стояли около горевшего камина и, казалось, так и манили в свои теплые объятия – отдыхать, блаженствуя возле потрескивающих, ароматно пахнущих чистым горящим деревом дров. Взгляд задерживался на полках, уставленных сувенирами, скорее всего привезенными из путешествий – Эстебаном и, наверное, его женой. Чего там только не было – от фарфоровых статуэток до солидных книг, вывезенных, видимо, из дальних стран молодым Эстебаном в матросском его сундучке. Теперь Давид шарил по комнате воспаленным взором, ища пишущую машинку «Олимпия» и рукопись «Шаг винта», возможно, закрытую в ящике стола. Ах, это было бы слишком просто. Так в жизни не бывает, чтобы на трудные вопросы сразу являлись простые ответы.

В глубине большого сада виднелся деревянный забор, отгораживающий владения Эстебана от леса, тянувшегося вдаль в легком тумане осеннего вечера. Почти треть земли Эстебан отвел огороду, ухоженному и красивому. Наступавшую ночь подсвечивал уже разожженный для барбекю костер, и огонь отражался в окружающих гранитных валунах. Рядом стоял один из гостей – то поддувал на угли, то подкладывал топлива. Он помахал им рукой и выразился в том смысле, что они оказались пунктуальнее, чем костер, который никак не хотел хорошо прогореть. Угли для барбекю будут минут через двадцать, тогда и начнут готовить.

Город приучил Давида к пунктуальности, это правда. Он всегда приходил на встречи вовремя, даже не самые важные. На дружеских вечеринках на опоздания хотя глядели косо, но все же прощали их, а вот на работе опоздания означали кражу времени сразу у нескольких занятых людей и были недопустимы. Давид помнил, каково это – идти от двери к своему месту под взглядами уже собравшихся людей в галстуках. Лучше расстрел. Давид всегда рассчитывал время с запасом и предпочитал явиться чуть раньше, чем опоздать. В Бредагосе эти правила, как и многое другое, оказывались ненужными. Здесь можно не так напрягаться.

В комнату влетел Эстебан:

– Простите, небольшие кухонные недоразумения. Надо было срочно вмешаться. Вижу, вы уже познакомились с Эрминио, сегодня он оказал нам честь поработать шеф-поваром. Поверьте, большой знаток барбекю.

– Да, Эстебан, спасибо, мы познакомились.

– Пойдемте, познакомлю вас с Алисией. Эрминио – ее двоюродный брат.

Познакомит с Алисией? Давид занервничал. Это как? Он их представит бесчувственному телу на постели? Может, имеется в виду рассматривание старых фотографий Алисии?

Эстебан провел их по коридору в самую дальнюю комнату. До Давида донесся запах лекарств и болезни и пробудил в нем мучительные воспоминания, которые он счел преодоленными, оказалось – рано. Все всплыло из глубин памяти, как при взгляде на старые фотографии вспоминаешь школу и старых друзей. Только в его воспоминаниях не было ни футбольных матчей, ни экзаменационных аудиторий, ни хорошеньких одноклассниц, которых ждешь после физкультуры. Его воспоминания были о коридорах приюта для престарелых, о запахе дезинфекции, о взглядах, какими его провожали старики, а он только бежал вслед за матерью по черно-белым плитам пола, хватаясь за ее руку, словно спасаясь при кораблекрушении.

Как и тогда, ему остро захотелось выбежать отсюда без оглядки и никогда не возвращаться. Он отдал бы целое состояние, чтобы стрелки часов вдруг перескочили на несколько делений, а церемония представления была уже позади.

Комната Алисии была почти целиком занята огромной, специальной оборудованной медицинской кроватью. В глубине ее почти терялось маленькое, высохшее тельце больной. Увядшее продолговатое лицо цветом напоминало древний пергамент. Окружая его, на подушке лежали каштановые, с сильной проседью волосы. Черты, однако, были приятными и правильными, и Давид подумал, что еще не так давно женщина была очень красивой. Прозрачная трубка, выходя из оливково-зеленого аппарата рядом с кроватью, скользила поперек туловища и тянулась под простыни, а другая свисала изо рта женщины. Эстебан, видя замешательство и смущение гостей, решил объяснить им кое-что.

– Понимаете, при ее болезни, боковом амиотрофическом склерозе, нейроны, выходящие из продолговатого мозга, – он показал себе на затылок, – которые обслуживают двигательные функции, постепенно отмирают. Тогда мускулы, не получая сигналов от мозга, не могут двигаться и слабеют. Тело не может двигаться произвольно, мускулы деградируют. А вот непроизвольные движения тела – пищеварение, дыхание и прочее – происходят довольно долго, даже в развитых фазах болезни. По мере того как мускулы слабеют, затрудняется дыхание, тогда делают трахеотомию. Глотательные движения прекращаются, вставляют трубку, которая проводит питание прямо в желудок. Таким образом сохраняются жизненные функции. Боковым амиотрофическим склерозом страдал знаменитый американский бейсболист, Лу Гериг, иногда ее даже называют болезнью Лу Герига. Я все это говорю к тому, чтоб вы не пугались и не удивлялись.

– Эстебан, вы нас простите, мы действительно растерялись, но тут столько аппаратов, как-то не ожидаешь…

– Не извиняйтесь, Сильвия, я привык. В первый раз впечатление сильное, я знаю.

Он обернулся и представил им женщину, вставшую из кресла за медицинским оборудованием:

– Палома, сиделка Алисии. Именно она ухаживает за женой, когда мне приходится отлучиться.

– Здравствуйте, Палома, очень приятно!

Эстебан подошел к жене и взял ее за руку так нежно, что у Сильвии заныло сердце. Сколько раз он брал ее так за руку? Сколько ночей провел здесь, глядя в ее лицо? В лицо, которое никогда не вернет ему этот молящий, любящий взгляд.

– Алисия, голубка, – мягко произнес Эстебан, склонившись к уху больной, – это Сильвия и Давид у нас в гостях. Они из Вальядолида, у нас в отпуске на несколько дней. Сегодня я встретил их в лесу, заблудились, представляешь? Если бы не я, до сих пор бродили бы там в поисках ручья. – И он улыбнулся, как при намеке на хорошо известную присутствующим шутку.

Несколько мгновений все смотрели на Алисию, ожидая реакции. Сильвия держалась твердо, а вот Давид на несколько минут почти потерял самообладание. Ему казалась невыносимой эта пародия на общение с живым трупом. Никакого знака Алисия не подавала, да и как его было ожидать. Скорее заговорит камень! Эстебан вдруг резко выпрямился:

– Она пожала мне руку. Вы ей понравились.

К удивлению Давида, Сильвия легко присела на край кровати и заговорила мягко и певуче:

– С днем рождения, Алисия! Нам очень приятно, что мы с тобой познакомились. Твой муж показал нам и село, и лес вокруг, мы ему благодарны. И понятно, что у такого душевного человека и жена под стать. Ты прекрасная и выдающаяся женщина, если разрешишь мне сказать вслух то, что думаю.

Эстебан улыбнулся:

– Она снова пожала мне руку.

Эти трое так сблизились, разговаривая, что Давиду стало еще хуже. С каждой секундой в этой комнате он чувствовал себя все менее уверенно, пристыженно. Мечтал, чтобы церемонии наконец закончились и его выпустили отсюда. К его отчаянию, Эстебан продолжил:

– Понимаете, Алисии всегда нравилось принимать гостей. Она была не из тех, кто счастлив лишь в собственном обществе. Ей было нужно все это – шум, веселье, переключение каналов телевидения, чтобы посудой гремели в кухне, смеялись… Она говорила, что тихий, чинный дом напоминает большой гроб.

Давида затрясло. Он сжал челюсти, чтобы не застучали зубы. Воспоминания из далекого детства о доме престарелых, тихая доброжелательность Эстебана, его естественно-непринужденное общение с женой и сравнение пустого дома с гробом, соединившись, произвели такой эффект, что у него все поплыло перед глазами, и он прислонился к стене, чтобы не упасть. Эстебан и Сильвия заметили, что ему плохо.

– Давид, ты как себя чувствуешь? – спросил Эстебан.

– Ничего, ничего, – пробормотал он. – У меня давление низкое, возникают головокружения. Это все горы… в комнате немного душно…

– Пойдем на воздух, – предложил Эстебан, поднявшись.

– Да, действительно… простите, я не хотел…

– Не извиняйся, Давид. Я просто хотел представить вам виновницу торжества. Давай-ка в сад, на воздух, подышишь, и все пройдет за минуту. Выпей чего-нибудь. Действительно, у нас здесь горы… – Он обратился к сиделке: – Палома, может, проветрить немного… только осторожно – ну, ты знаешь…

– Знаю, Эстебан, не беспокойся ни о чем, – спокойно ответила медсестра. Было очевидно, что она всегда владела ситуацией.

Эстебан кивнул ей, выходя. Давид под руку с Сильвией двинулся по коридору в сад.

В комнате уже собирались гости. Падре Ривас стоял у столика с напитками с большой кружкой пива в руках. Завидев их, он сразу подошел, и они поговорили о его проповеди в ночь святого Томаса. Давид с улыбкой показал на кружку в руках священника:

– Не вином причастия единым жив человек!

И они рассмеялись непритязательной шутке. Давид составил падре компанию, тоже выпив кружку пива медленными глотками. На свежем воздухе ему действительно полегчало.

– Всегда здесь было хорошо на этих праздниках. Мне они нравятся, Алисия с Эстебаном. И нравится, как храбро теперь Эстебан смотрит беде в лицо. Ужас какой, эта болезнь, большинство сломалось бы под таким грузом. Этому дому праздник пойдет на пользу. Причем не только Эстебану, но и Алисии, – говорил священник.

Из сада вошел Эрминио с большим металлическим блюдом в руках. Комната заполнилась густым, аппетитным запахом жареной свинины – на блюде красовались чорисо, морсильо, прочие колбасы, шпиг.

– Прошу, сеньоры, угощайтесь! – Эрминио, сняв кухонные прихватки-варежки, сделал широкий приглашающий жест. – Кушать подано!

Давид изумленно уставился на его правую руку.

– Господи, – прохрипел он.

– Что вы сказали? – любезно наклонился к нему падре Ривас.

– У Эрминио шесть пальцев?

– Что ж с того! – благодушно воскликнул священник. – Будьте беленькие, черненькие, рыжие, пегие, кривые, шестипалые – Бог любит всех!

Он снова налил себе вина и залпом выпил. Да что же здесь происходит? У скольких еще людей в Бредагосе шесть пальцев на правой руке? И почему все запуталось? Почему ему так не везет?

На праздник в дом Эстебана и Алисии пришли все без исключения гости, а также некоторые из тех, кого не пригласили. Почти все тащили в корзиночках, мисках, на подносах разные деликатесы, любовно приготовленные ими дома. Эстебан обеспечивал горячее с углей, а также выпивку. Остальное, включая десерты, друзья приносили с собой. Давид и Сильвия пожалели, что не догадались прихватить с собой хоть пару бутылок вина.

Как и в таверне, когда Эстебан рассказывал свою историю, людей набилось битком. На диванах, стульях, стоя группами – везде были веселые, оживленные люди с бокалами в одной руке и свиными отбивными в другой. В саду ярко одетые гости собирались группками, напоминая подвижные цветочные клумбы, громко говорили, вскрикивали, смеялись. В их кастильской речи звучали полупонятные Давиду словечки местного горного наречия, которое в долине Аран особенно специфично. Супруги, хоть и мадридцы, после первого ошеломляющего впечатления от местного говора вскоре, однако, стали опознавать часто повторяющиеся слова – чеснок, огонь, сад и прочие.

Как и всегда, первой освоилась Сильвия. Давид, который считал себя весьма искушенным в переговорном процессе и знатоком человеческим душ, должен был ощущать горькую истину: он пасовал перед этими селянами – открытыми, простодушными, веселыми. Им нечего было делить, не о чем торговаться, они вообще не морочили друг другу голову: все, чего они ждали сегодня, – приятного вечера и простых удовольствий. Смеялись над шутками, ели и пили; и если ты с ними ел, пил и смеялся – ты был принят в этот добрый круг без условий и предрассудков.

Давид с Сильвией разделили с ними хлеб и смех и насладились их компанией.

Давид совсем не хотел пить лишнего. Вначале он уже принял изрядную дозу, чтобы преодолеть тошноту, и теперь чувствовал, что тяжелеет. Следовало остановиться, но каждую новую минуту появлялся кто-то, кого ему представляли и с которым нельзя было не выпить. Давиду было хорошо, весело; он находился в той приятной фазе опьянения, когда не замечаешь собственного состояния, смеешься с упоением и говоришь не переставая. Сильвия, наученная горьким опытом первого ужина по приезде, едва пригубливала сухое вино, вежливо отказываясь от всех тех фужеров, которые принимал Давид, уже изрядно навеселе.

Анхела тоже пришла, она беседовала в углу комнаты с владелицей овощной лавки, приглядывая за Томасом. Мальчик ел и разговаривал со своим ровесником, за тем тоже ненавязчиво присматривала мать. Анхела обвела взглядом гостей. Давид стоял рядом с красивой молодой женщиной, которая смеялась живо, но без развязности. Изящные движения, стройная фигура. В Давиде тоже появилось что-то домашнее, он не был так скованно сдержан, как прежде, – глаза блестят, поза расслабленная. Женщина, конечно, жена. Супруги резко отличались от других в этом маленьком обществе. Давид поднял голову, и их взгляды встретились. У Анхелы вдруг сильно забилось сердце. Она улыбнулась ему, чувствуя, что краснеет. Давид, ответив на ее улыбку, почти сразу же подошел к ней вместе с Сильвией, оставив собеседников на произвол судьбы. Пробиваясь к Анхеле через толпу, они наткнулись на Хосе, повара из «Эра Уменеха». Тот рванул от них в сад с вытаращенными глазами. Опустив какие-либо объяснения, Давид формально представил женщин друг другу, завязав общий разговор.

– Анхела выручила нас с тобой, одолжив лекарство в ту первую ночь, когда тебе было плохо. Помнишь, я рассказывал, как безуспешно искал в Бредагосе аптеку?

– Спасибо вам, Анхела. Тот ужин был для меня слишком…

– Местная олья?

– Да.

– Мы все знаем про олью в «Эра Уменеха». Кстати, когда привыкнешь, хорошее блюдо: тяжеловатое, но вкусное и питательное. Но в первый раз и на ночь – может повредить пищеварению.

– Как ты мне тогда сказала, Анхела, помнишь? Или ты привыкаешь к этой кухне, или умираешь. Ну так раз ты жива, проблемы больше нет, – улыбнулся Давид.

– Для хорошего пищеварения мы пьем по рюмочке ореховой настойки перед едой, – добавила Анхела.

– Так вот в чем дело! Да, я страдала безо всякой настойки, наедине с ольей, – смеялась Сильвия, изящно покачиваясь, как тростинка на ветру. – На Давида никакая еда не действует, это человек железный, закаленный годами фастфуда в командировках.

Давид отстраненно наблюдал за разговором женщин. Обе красивы. Анхела – как прелестный молодой жеребенок, пугливый и нервный, с ее непокорной короткой золотой гривкой блестящих волос и блестящими зелеными глазами. Сильвия – как прекрасный лебедь: плавные жесты, гордая шея и спокойные темные глаза, а на носике немного веснушек. Это две разные идеи того, что такое женщина, и обе равно хороши. Обе интересны. Когда Давид был молод, он мечтал прожить в окружении только красивых женщин. Неужели его мечта сбывается? «Давид, ты хватил лишнего».

От приятных фантазий его отвлекло чье-то прикосновение. В этом чертовом поселке хоть кто-нибудь подходит к человеку спереди? Все подкрадываются со спины и неожиданно кладут руку на плечо. Давид резко развернулся и оказался лицом к лицу с Алексом Парросом, очередным шестипалым в его бредагосской коллекции, тем самым, что объяснил, как пройти к Эстебану.

– Вижу, вы нашли дом, – сказал он, пожимая Давиду руку. При этом Давид ощутил ладонью его шестой палец.

Завязался легкий, необязательный разговор о литературе, в котором Давид чувствовал себя как рыба в воде. Тем не менее он жалел, что выпил много. Как можно надеяться спьяну открыть инкогнито Томаса Мауда, человека умнейшего, проницательного и, если верить мадридскому графологу, склонного к импровизации?

– А, нет, – отвечал тем временем Алекс на вопрос Давида, который тот, впрочем, забыл, едва задав. – Я читать не очень-то большой любитель. Прочитываю иногда что-нибудь, но не помню, чтобы меня сильно увлекло. Вот Хавьер, тот это дело любит. У него полки забиты детективами.

Хавьер?

– Кто такой Хавьер? – спросил Давид, хмурясь и стараясь держаться прямо.

– Так я тебе его не представил? Ну прости, прости. Хави, где ты?

Алекс повернулся и поискал в толпе гостей какого-то Хавьера.

– Давид, Сильвия, это мой друг Хавьер. Хавьер, познакомься с Давидом и Сильвией.

Ах, друг! По тому, как Алекс положил ладонь на спину Хавьеру, Давид сообразил, что их дружба несколько нежнее того, что под нею принято обычно понимать.

Хавьер, улыбаясь, протянул руку. Давид, пожимая ее, почувствовал что-то странное и, не отпуская, прямо посмотрел на нее. Рука была шестипалая.

– У вас шесть пальцев.

Хавьер удивленно взглянул на свою руку и произнес:

– Ну да. Я знаю.

– У вас шесть пальцев?

– Сколько себя помню.

– Шесть пальцев!

– Именно шесть, – встрял Алекс. – Полагаю, теперь мы можем признать данный факт установленным!

– Да что же это! У вас здесь у всех по шесть пальцев? Или как?

– Ну, не у всех, но наберется порядочно.

– Неужели?

Давид был сбит с толку, голова кружилась. Куда там Герману Гессе с его «Степным волком», Гарри Галлером, магическим театром со входом только для сумасшедших и прочим. Алекс успокаивающе улыбнулся Давиду:

– Ничего особенного. Бредагос очень древнее поселение. Он, конечно, никогда не был особенно многолюден, жить в горах нелегко, но люди тут на протяжении последних четырехсот лет жили непрерывно. Долгие века основу населения составляли три рода: Борруэлей, Руисеко и Парросов. Исардо Паррос, самый древний из известных наших предков, имел шесть пальцев на правой руке. Двое из трех его детей тоже. Они женились на местных женщинах, смешав кровь, и часть детей вновь унаследовала шестипалость. Причем потомки без шестого пальца все равно имели этот ген, он передавался и проявлялся время от времени в потомстве. А жили без большого притока населения извне, и ген работал и работал в следующих поколениях обитателей Бредагоса. Разумеется, мы здесь не эндогамны, не подумайте. Однако новых людей прибывало не так много, чтобы размыть шестипалую линию наследственности. Она проявляется вновь и вновь, хотя сейчас уже нельзя проследить, как именно во множестве поколений перемешивались наследственные признаки. Нынче наши шестипалые могут быть как довольно близкими родственниками, так и не иметь с первого взгляда никакого родства. Правда, мы, Парросы, всегда точно знаем, к какому шестипалому предку восходим.

– Как ты, Алекс, любишь эти сказки! Хотел бы я получать хоть по центу за каждый раз, когда ты их при мне рассказываешь, – усмехнулся Хавьер. – А уж этот твой шестипалый прародитель мне совсем надоел.

Голова у Давида уже не просто слегка кружилась, а угрожающе шла кругом. Алкоголь, а теперь еще и данный сногсшибательный результат его поиска. Все к чертовой матери. Теперь он понял даже больше, чем хотел бы. Все пошло прахом. Столько усилий!

– И сколько примерно людей в поселке с шестью пальцами? – сумев сдержать гримасу отчаяния, спросил Давид.

– Ну, мы не считали, но много! Сколько? Да как грязи!

Давид чуть не зарыдал, припомнив, сколько сил впустую потрачено за эти три дня. Как он гонялся за каждой шестипалой рукой по приезде, как охотился на повара, изображая дурака, как лез на дуб и подсматривал за Хосе и его женой… Все они шестипалы – Эрминио, кузен Алисии, Алекс Паррос, Хавьер, сын Анхелы Томас… А он-то! Идиот слюнявый! Телок безмозглый, кретин расслабленный! Маразматик! Не сдержавшись, он крикнул:

– Но это ненормально! Невероятно! Абсурд какой-то! У всех по шесть пальцев, и никто не любит читать книги! С ума вы тут посходили все, что ли?

Присутствующие обернулись на крик. Хосе, повар, блеснув глазами, наклонился к своему соседу и прошептал:

– Видишь? Вот это я и имел в виду. Чокнутый на всю голову.

В отчаянии Давид остаток вечера провел в обществе только бутылок с крепкими напитками. Компания, не заостряясь на этом эпизоде, вернулась к смеху, шуткам и закускам. Анхела заметила, что Томас со своим приятелем тайком пробовали виски. Угрожая сыну трепкой, она прервала опасный эксперимент и повела ребенка домой. Сильвия, извинившись перед гостями за неприятный инцидент, помогла кое-кому из женщин справиться с захмелевшими мужьями и довести их до машин. Затем она подошла проститься с хозяином. Эстебан был приветлив, любезен и не придавал значения выходке Давида.

– Что за праздник без шума и драки? – изрек он, провожая их с Давидом вниз по ступеням крыльца.

Уходя, они столкнулись с парнем, в нем Давид узнал того типа, который в их первый вечер в таверне вызывающе отвернулся от него, не ответив на вопрос, где здесь уборная. Парень резко развернулся и быстро ушел, почти убежал, не сказав ни слова. Лишь лесные зверьки слышали, как он, дыша алкоголем, выплевывал проклятия:

– Только попадись, я тебе рыло-то начищу, красавчик! Сколько пальцев! Сколько пальцев! Не твое собачье дело, сколько пальцев!


Глава 9 Роща | Без обратного адреса | Глава 11 Голосовая почта