home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 14

На самом дне

Фран получил очередную дозу метадона в мета-автобусе у метро Легаспи, рядом со зданием муниципалитета Аргансуэлы, которое мадридцы называют «Дом с часами». Нагнувшись к окну, назвал себя и сказал, что он от Рауля – на это никто не обратил внимания, Фран уже был в списках. Стаканчик, пахнущий апельсином, ему подали с профессиональной опрятностью и быстротой.

Он поблагодарил и ушел. Рядом была припаркован полицейский автомобиль, оттуда следили за людьми у мета-автобуса, как охотники из засады за зверьем на водопое. Наверное, искали кого-то по своим ориентировкам. Врачи из автобуса поднаторели в разных трюках, спасая тех, кто остро нуждался в лечении, от преждевременного задержания их полицией – но и полиция знала свое дело, у них имелся арсенал розыскных хитростей.

Уже миновали самые трудные первые дни, когда ломка корежила его, истошно визжа внутри, что ему надо, надо, надо дозу… она ему нужна… ему полегчает… Зверя посадили на цепь, но он еще метался и сотрясал клетку. Фран стоически выносил эти удары. Хуже всего было утром, перед рассветом. Каждое утро ровно в пять тридцать, без всякого будильника, он просыпался, чтобы вмазать. Теперь так же просыпался – и терпел. О сне нечего было и думать, как ни зови его, не придет. До сна ли тут, когда, сжав зубы, терпишь без дозы, без своего хорошего, беленького конька… ну хоть ослика. На улице тихо – ни машин, ни голосов, и единственный голос – тот, что внутри головы, звучит во всю мощь. Ничто ему не мешает.

Ближе к вечеру, после приема метадона, самочувствие улучшилось. Фран пристрастился проводить вечера в прогулках по городу, держась подальше от тех мест, где промышлял раньше. Сначала побаливали ноги от непривычных нагрузок, но это быстро прошло, и Фран наслаждался долгими путешествиями по Мадриду, как другие наслаждаются занятиями йогой. Сама физическая нагрузка была ему на пользу, но еще больше помогал жить восторг, с каким он вспоминал полузабытые кварталы, здания, лица и слова, о которых знал раньше, да позабыл за годы отупения в своей иной жизни.

Особенно ему нравилось проводить час-другой в парке, устроившись на скамье в обществе лишь упаковки из шести банок пива. Бухло, конечно, дозы не заменит, однако полупьяным воздержание терпеть легче, чем на трезвую голову. Уже на второй день лечения Фран купил себе в китайском киоске блокнот и пару шариковых ручек.

Мимо него шли самые разные люди – пары, под руку и обнявшись, одиночки, собачники, бабники в поисках следующего объекта своего внимания, – а он сидел и записывал в блокнот то, что ему в тот момент приходило в голову. Намеренно отдавался порывам замешенного на алкоголе вдохновения, не исправляя фразы, если они получались неясными или несвязными. Логика пока могла отдохнуть. Главное, что создание этих фраз увлекало его так, что другие, более мрачные мысли не прорывались к нему и не отравляли тихие зеленые вечера в парке.

В тот самый день, когда Фран приступил к лечению, он случайно встретил Кико, своего давнего приятеля из наркотусовки. Они потеряли друг друга из виду год назад, но забыть не забыли. Кико нашел ночную халтурку. Перевозили макулатуру из специализированных уличных контейнеров на картонную фабрику. Макулатуру должна вообще-то вывозить на фабрику соответствующая служба городского управления, но ей вечно не хватает разворотливости, вот и наладились несколько парней с грузовиком подворовывать макулатуру из контейнеров и сдавать на фабрику, где им за нее хоть немного, да платили. За килограмм давали совсем мало, но бумаги-то они не жалели, грузили с верхом, да еще и расширили кузов с помощью металлических кроватных спинок, найденных там же, на помойке.

Им нужен был кто-нибудь на стреме: поглядывать, не едет ли полиция, пока они опустошают муниципальные контейнеры. Кико обрадовался, что может предложить старому приятелю работу, а своим компаньонам – надежного кадра. Ни Фран, ни Кико не коснулись в разговоре опасной темы. Кто на коньке, кто на коксе, а кто и вовсе соскочил – это не обсуждается между опытными людьми. В некоторых ситуациях лучше не докапываться до самого дна. Что Фран проходит дезинтоксикацию, и здесь никто не узнал. Они просто вместе с Кико выходили на ночную работу: встретились друзья, и все тут. Конечно, парни возражали бы против наркомана в своей компании, так что Кико и тут был прямой резон помалкивать и вопросов не задавать. У Франа был убедительный вид типчика, дошедшего до ручки и согласного на такую работу, и этого всем хватило. На ночных улицах большого города своя жизнь. Автобиографии, анкеты, резюме, рекомендации и университетские дипломы там не в ходу: на человека смотрят в деле.

Вот так и получилось, что Фран проводил ночи, старательно озираясь на каком-нибудь углу по сторонам, пока кореши Кико переворачивали подъемником контейнеры в кузов, сливая туда целые моря скользких журналов, смятого картона, газет и рекламных проспектов. Лопатами, ногами, руками в рабочих рукавицах уминали и прессовали добычу, потом ехали к следующему контейнеру, исправно делая работу, какую должна была выполнять городская служба, и получая вместо нее деньги – конечно, меньшие, чем официальные суммы, однако обе стороны оставались довольны сделкой. Люди с фабрики тоже никогда не задавали вопросов, делая вид, будто сотрудничают с энтузиастами экологической чистоты города. Лишние вопросы в специфической ночной жизни к добру не ведут, а откуда у поборника чистоты окружающей среды взялось сразу шестнадцать килограммов однородной упаковочной бумаги – не наше дело. Может, рачительно скопил в своем домашнем хозяйстве. На самом деле вся эта ночная мелкая возня вокруг мусорных контейнеров была в городе секретом полишинеля, но никто в нее не считал нужным вмешиваться – положение устраивало всех участников процесса.

К утру мускулы ныли, а в кармане лежало десять или пятнадцать евро, их хватало на еду и вечернее пиво.

Работа как работа. Фран не любил офисы и людей в строгих костюмах.

Возвращаясь в квартиру, Фран столкнулся в дверях с Карлосом. Ухмыляясь во весь рот, тот положил руку ему на плечо:

– Видал, Фран, какую сучку привел Ману, эту его как бы сестренку? Ошизеть, какие сиськи. Я буду не я, если не заставлю ее как следует повизжать. Слушай, меня от нее разобрало, смотаюсь-ка я сейчас к Глории. Когда она начнет работать на панели, ее ж на куски порвут! Сочная штучка.

Карлос вперевалочку сбежал по лестнице, бессмысленно лыбясь и почесывая в паху. Сара находилась в кухне – заливала взбитыми яйцами макароны на широкой сковороде. Фран еще не вошел туда, а взгляды их уже встретились, и Сара сразу повеселела.

– Это ты! Слава богу, а я уж испугалась, что он вернулся. Знаешь, Карлос ведет себя так, словно вот-вот повалит меня на пол и изнасилует. Рядом с ним я чувствую себя резиновой куклой из секс-шопа.

– Не в тебе дело, Карлос так смотрит на всех женщин без исключения. Единственная разница, которую он усматривает между ними и надувным секс-снарядом, – это что живая телка может потребовать денег.

Сара улыбнулась саркастической шутке.

– Хорошо еще, что вы здесь не все одинаковые, есть и приличные люди, как я погляжу. Хочешь есть? Пасты всем хватит, я сварила много.

– Спасибо. Было бы здорово.

Это не был романтический ужин при свечах. Они просто накинулись на макароны, охотно рассказывая друг другу, как прошел день.

До этого вечера они виделись мало, но Фран все равно понял, что решение Сары уйти из дому оказалось твердым. Она подробно рассказала, как Ману познакомил ее в Барранкильяс со своим пушером, как тот глядел на нее сверху вниз и расспрашивал, сколько ей надо доз в день и каких. Ману показал ей, как отличить хороший героин от подделок по цвету и текстуре порошка, учил не иметь дела с незнакомцами и вообще никому не доверять. Они соответственно вмазали по своей дозе, и Ману, на «коньке», куда-то свалил, а она купила продукты – и сюда на метро.

Фран, напротив, был немногословен. Сказал, что целый день занимался накопившимися делами. О своей дезинтоксикации не упомянул ни словом. Он вообще о ней молчал, считая, что так правильно. Если у него ничего не получится, то по крайней мере дело обойдется без позора и насмешек сожителей, а если сумеет соскочить, то об этом все и так узнают, без его объяснений. Ломка по-прежнему была мучительной, но его предупреждали: процесс долгий.

С тех пор как Карлос продал их общий телевизор и купил на эти деньги себе дозу, вечера в квартире стали длиннее и скучнее. Ману был не очень-то красноречив, Лако нес груз своего горя, ни с кем никогда не делясь, а Карлос… этот говорил без умолку, но лучше бы уж молчал.

В один из таких тоскливых вечеров, когда и спать еще рано, и делать вроде нечего, Сара рассказала Франу, как она здесь очутилась. Ее история оказалась банальной. Как у многих. Как у всех. Сначала сигареты на перемене, под смешки и поддразнивания подружек по школе, потом косячок на студенческих дискотеках, провонявших марихуаной. До того как вернуться домой в условленный час к родителям, хорошая девочка успевала и опрокинуть пару рюмок, и затянуться планом, порой и колесами баловалась – принимала с кем-нибудь на пару таблетку экстази. Как они смеялись тогда, глядя друг на друга… все шутки, по совести сказать, дурацкие, звучали остроумно, все парни были загадочными красавцами. На трезвую голову на них без слез не взглянешь. А так… она, сама не зная как, после такой дискотеки оказывалась на тахте с кем-нибудь из них. Из всех своих подруг Сара была первой, кто увидел, что у парней в трусах.

Так и пошло. С тех пор секс, в котором она всегда усматривала только телесную практику, был неразрывно связан с наркотиками. Она и в мыслях не допускала, что по доброй воле отдает свое тело какому-то полузнакомому придурку. Нет, это являлось частью того неудержимого, болезненного потока наслаждений, новых ощущений, нового опыта, которые ей давали наркотики. Настоящими были новые ощущения – в них-то не было ничего скотски-телесного, а секс лишь прилагался, она его почти не замечала. Наркотики уводили Сару в мир, где сама она никому не подчинялась, зато все подчинялось ей; мир, где она была той, кем хотела быть.

Вскоре оказалось, что за таблетку она готова лечь под любого. Сара искала только ощущений, и ей было безразлично, кто и как ей их доставит. Два года жила под сплошным кайфом, ни разу не заплатив за наркотики, и за это время оказалась в такой прочной зависимости, как никто из ее компании.

Очень скоро ее репутация дерзкой и красивой девчонки, с какой любая вечеринка приобретает блеск, сменилась на репутацию девицы для всех, с которой можно позволить себе все, что угодно, прямо за заднем сиденье автомобиля – и никаких угрызений совести.

Когда настала пора подумать о поступлении в университет, пришлось сменить школу. Сменить привычки не удалось. Теперь таблетки экстази выглядели трогательной детской игрой – после того, как Сара нюхнула первую дорожку кокса. Секс под кокаином не шел ни в какое сравнение с шалостями вроде возни на заднем сиденье машины под легкие наркотики. О, кокаин делал мир иным: ее – более чувственной, парней – могучими, возбуждение – бесконечным, наслаждение – неописуемым. Теперь жила не она сама, а нечто жадное между ее ног, которое все громче требовало секса, а секс требовал наркотика, и эта спираль раскручивалась все быстрее.

В тот год Сара не прочитала ни одной книги. Провалила в июньскую сессию четыре курса, из них в сентябре сумела пересдать только один. Родители забеспокоились: что могло случиться с дочкой, всегда такой милой, умной и ответственной? Почему она вдруг предпочла вечеринки с друзьями учебе, к которой раньше относилась даже строже, чем они? Ответ явился их глазам жестоко и картинно: в один ужасный вечер, придя домой раньше времени, они увидели дочь в собственной супружеской постели, нагишом, в обществе голого молодого человека, который, смеясь, насыпал ей на ягодицы и втягивал носом дорожки кокаина.

Сара осталась еще на один курс подготовительного отделения, но это не улучшило ни ее знаний, ни отношений с родителями. Провалив все экзамены – о поступлении в университет речь уже не шла, – она села за кассу в местном супермаркете. Подруги по школе в обществе своих матерей, придя за покупками, рассказывали ей о своих университетских успехах.

Родители дали ей полную свободу, надеясь, что их доверие и любовь совершат чудо и Сара изменит образ жизни. Но чуда не произошло. Лишенная любых профессиональных амбиций и семейного окружения, она канула в наркотики с головой. Старые любовники и подруги и не думали стирать ее номер – они знали, что долго она без них не протянет. Начиная с этого времени ей потребовался уже героин. Теперь только он позволял Саре ускользать из своего отчаяния в прозрачные, прекрасные миры неведомого. Героин также снял проблему секса. Она больше не была ни требовательной, ни ненасытной, да и любовники ее не жаждали. К ней приходили, чтобы быстренько, небрежно попробовать что-нибудь из того, что их невесты и подруги не позволяли с собой делать. Теперь единственным любовником стал героин, и никакого другого героя или героизма вокруг больше не предвиделось.

Через два года такой жизни обстановка в доме стала невыносимой, и Сара сочла за благо уйти раньше, чем у родителей переполнится чаша терпения и будут сказаны непоправимые слова. Кузен помог ей устроиться в этой квартире, и теперь она делит ее с тремя незнакомыми ей наркоманами. Да, Фран. Да, так и есть.

Фран слушал с искренним вниманием и сочувствием. Знал, что ни в чем не смеет осудить ее. Только не он, втянувший свою первую полоску коки с бедра потасканной проститутки еще в девятнадцать лет.

– Ну вот, теперь я перед тобой вся как есть. А ты какую историю расскажешь о себе?

– Ох, детка… не знаю, в силах ли я рассказать тебе историю своей жизни вот эдак, в один присест. Давай не сегодня. Не станем расстреливать все патроны за один раз!

– Ну, раз сказки на ночь не будет, пошла-ка я спать. Только помни – ты мне ее должен.

Она улыбнулась Франу. Господи, ему целый век девушка не улыбалась! Не улыбка то была, а солнце – в ней сияли искренность, открытость, доброта. Что-то много сразу случилось с Франом в последние дни такого, чего не бывало уже много лет! Теперь в мозгу, лишенном наркотика, происходили таинственные процессы, вызывавшие воспоминания, казалось бы, навсегда ушедшие… словно друзья, кого уж и не чаял видеть, пришли и радостно приветствуют его. Фран понял, как он, оказывается, скучал по всему этому, забытому. Особенно по улыбкам, таким, как у Сары. Нет, конечно, можно привыкнуть обходиться без сентиментальных глупостей. Но жизнь без них печальна.

Осталось проверить две возможности: Томас Мауд преподает литературу в школе в соседнем поселке (в Бредагосе своей не было), и он занимается чем-то частным образом, каким-то неведомым делом, средним между хобби и заработком. Для разработки первой версии была назначена встреча с Жозефом Пла, учителем старших классов школы в Боссосте – ближайшем к Бредагосу поселке.

Давид шел туда с тяжестью на душе. Сил уже не оставалось, и надежды таяли. Он-то думал применить свои лучшие качества, методичность и тщательность, к важнейшему в жизни делу, титанически важному, а оборачивается оно какой-то мелкой, бессмысленной суетой. Топчется по деревне, расспрашивает незнакомых людей о непонятных для них вещах, его, естественно, посылают подальше, а он даже не может объяснить, чего хочет. Попытки сказать начистоту приводили лишь к конфузу, как показал случай в редакции местной газеты. Он искал иголку в стоге сена и, как будто одного стога ему мало, сейчас собирался искать ее в соседнем.

Перед тем как отправиться в Боссост, Давид узнал все, что смог. Учитель литературы был человеком увлеченным, вел с учениками дополнительные занятия, поощрял их литературные упражнения. Мог, в зависимости от возраста, задать на дом и простое сочинение «Как я провел лето», и попросить продолжить историю, начало которой было напечатано на листке задания. Самые оригинальные ответы обсуждались в классе. Ученики побеждали на литературных конкурсах, не только в местном, но и в национальном масштабе. Ну что ж, если не отыщется Томас Мауд, у нас, на худой конец, будет свой Песталоцци.

Давид смиренно ждал учителя, сидя на стуле возле его кабинета, как ученик, вызванный для педагогической беседы. Немало лет миновало с той поры, как ему приходилось бывать в этой роли. Тогда они, помнится, сделали отметину мелом на доске, и, когда учитель подходил к ней, всем классом двигали стулья по полу с оглушительным скрежетом. Давид смеялся громче всех, и это ему стоило путешествия в кабинет директора и сидения перед ним ровно на таком же стуле, как сейчас. Интересно, почему, приходя в школу, причем в любом возрасте, мы снова начинаем чувствовать себя учениками?

Дверь открылась, вышла чья-то родительница, прощаясь с учителем. Рамон Касадо, так его звали, жестом пригласил Давида проходить.

Кабинет внушал клаустрофобию. Наверняка его переоборудовали из какой-то кладовки. Давид мог бы поклясться, что он достал бы рукой окно за спиной учителя, севшего за стол. Рамон Касадо носил вельветовые джинсы и рубашку с большим, вышедшим из моды, галстуком. Ему было около пятидесяти лет, но он хорошо сохранился. Возраст выдавали только резкие морщины у рта, которые углублялись, когда он улыбался. У его ног, как верный пес, стоял потрепанный портфель.

– Слушаю вас, сеньор Перальта.

– Видите ли, я переехал сюда… тут, рядом. В Бредагос.

– Так.

– Ну и вот, теперь ищу работу. Хорошо бы учительскую. Дома, в Вальядолиде, еще две недели назад я преподавал язык в средней школе; теперь смотрю, нет ли где в округе для меня похожего места. Надо же на что-то жить.

Рамон Касадо наклонился вперед и посмотрел на Давида в упор:

– Вы считаете, что сможете занять мое место?

– Ваше? Что вы! Со всеми вашими премиями, с вашей высочайшей репутацией? Да они убьют каждого, кто метит на ваше место! Вы бы слышали, как о вас говорил директор – с музыкой в голосе и слезами на глазах.

– У нас директриса.

– Ну, я просто так выразился. Она мне сказала, что кадры – не ее уровень, людей сюда назначают из министерства, и только вы можете что-то подсказать, с вашими обширными связями в профессиональной среде. Я понимаю, мы не знакомы лично… надеюсь, вы не сочли, что я прошу слишком многого…

– Почему-то, сеньор Перальта, вы мне кажетесь очень знакомым. Я хорошо запоминаю лица, а ваше никак не могу вспомнить, однако поручусь, что мы виделись.

– У меня стандартная испанская внешность. Ко мне часто подходят, здороваются, неуверенно улыбаются, спрашивают, не Паскуале ли я. Все время с кем-то путают.

– Знаете, я вот так сразу и не соображу, чем вам помочь. Трудность в том, что это язык. Значение ведь сейчас придается лишь естественным наукам. Ставок из министерства не дождешься, люди давно живут в убеждении, будто все гуманитарное – для психов блаженных.

«Причем они правы, – подумал Давид. – Посмотрите хоть на меня, с моим дипломом по испанской филологии, и на нынешнее мое положение».

– Да я, знаете, скорее из тех, кто твердо держится программы и методичек. Творческие классы, художественное творчество мне не по плечу. Конечно, я люблю книги, читаю постоянно, но писать самому, это нет. Я изучил технику писательства, но одно дело знать, другое – уметь. Мне недостает какой-то искры или слуха… живо, схоже передать диалог или картину – не могу, тут нужен дар.

– Где же я вас видел? Причем совсем недавно.

Касадо не сводил с него глаз, подперев щеку рукой и опираясь на локоть. Похоже, он зациклился на усилии вспомнить, где он видел Давида. А тот продолжил свою вдохновенную импровизацию:

– Порой я чувствую себя раздавленным, читая что-нибудь по-настоящему талантливое, вроде Томаса Мауда, например. Мне ясно, что после него и пробовать не надо! Когда я впервые прочитал «Шаг винта», то понял, что стою перед горой, вершины которой даже не вижу, а уж достичь ее… Я оказался внутри чего-то, что было больше меня, с чем нечего и думать равняться. То есть я бы с восторгом подготовил курс литературного мастерства, но нужно ли учить писать других, если не умеешь сам? И раз уж я упомянул Томаса Мауда – вы ведь знаете, что это писатель, которого никто не видел? Он живет неизвестно где, пишет там книги, посылает в издательство, их публикуют. Откуда пришла рукопись – не знает никто. И все. Издательство ему, конечно, переводит гонорар. Но могло бы этого не делать! Я в восхищении от мысли, что это возможно в наши дни – подобное возвышенное бескорыстие. Не искать ни славы, ни денег, писать для того, чтобы писать! Вот какие идеалы необходимо внушать молодежи. И кто знает, может, среди них есть будущий Мауд? Вы его не знаете?

– Кого?

– Томаса Мауда, – раздосадованно произнес Давид, словно крошечный кабинетик в Боссосте был самым естественным местом на свете для разговора о Томасе Мауде.

– Да вы же сами сказали, что его никто не знает!

– Я имел в виду широкую публику, но ведь у всех есть друзья, соседи, они-то должны его знать?

– Да как бы я его знал, здесь-то? Я и книг его не читал, признаться.

– Правда? А хорошо бы, вам понравится. Я считаю, великий роман. И продано уже более девяноста миллионов экземпляров. Переведен на семьдесят языков. Премий выиграл – не перечесть. Премию Гюго, американскую «Небьюла», «Локус»… десятки переизданий…

– А! Наконец-то!

– Что? Вы имеете в виду, наконец-то Мауду дали «Локус»? – изумленно спросил Давид, наклоняясь вперед.

– Я наконец вспомнил, где вас видел. Как только вы вошли, меня просто замучило это чувство – где-то видел, а вспомнить не могу, это раздражает, как комар над ухом. Ну, теперь все ясно. Изображение-то плоское, вот я и не сразу сообразил. Да еще с моей работой, десятками людей, с которыми я разговариваю каждый день.

– Что это значит? – холодно промолвил Давид.

– Именно этот вопрос я задавал и себе, пока вы тут распространялись. Уф! Наконец-то понял. Прекрасно. А то замучился бы, это как заноза в… На фотографиях вы выходите более корпулентным.

– Каких еще фотографиях?

Рамон Касадо вынул из портфеля, наклонившись, газету «Голос Арана», развернул и показал Давиду одну из страниц. В разделе местных новостей под рубрикой «Происшествия» газета поместила фотографию, на которой Давид стоял спиной, оборачиваясь на фотографа с лицом, искривленным от боли и стыда, и схватившись руками за побитый зад. Надпись под фотографией гласила: «Террор в Бредагосе: ненормальный турист». Далее коротко пояснялось, что Давид приехал в Бредагос, остановился в пансионе, а затем начал, с целями, о каких лучше не думать, приставать к жителям поселка с абсурдными разговорами: сколько у кого пальцев на руках, кто какие книги читает, при этом обильно цитировал непонятные тексты. Видимо, репортер успел поговорить с поваром из таверны. Вкупе с ужасно закончившимся разговором в редакции «Голоса Арана» материала им хватило на небольшую заметку на центральной полосе. Заканчивалась она предположением, что Давид сбежал из какой-нибудь близлежащей городской лечебницы, а заинтересованным официальным лицам предлагалась информация о его местонахождении.

Давида поразила их расторопность – снимок сделали профессионально, как только успели? Снимали, похоже, через окно. Ясно: та вспышка перед глазами была не от боли, а от фотокамеры.

Рамон Касадо счастливо улыбался, глядя на него, вероятно, ожидал похвалы за то, как хорошо опознал его. Давид молча взял газету, сложил, сунул под мышку и ушел.

Уже на улице подумал: ну вот, и этот пункт проверен и не дал результатов.


Чемодан оттягивал плечо. Мускулы быстро немели, и Давид менял руку каждый десяток шагов, раскачиваясь и спотыкаясь под тяжестью ноши самым неэстетичным образом. Чемодан был меньшим родным братом того огромного, какой Сильвия увезла с собой. Оба их она купила на распродаже, соблазнившись ценой и металлической окантовкой, которая теперь издавала зубодробительный скрежет, когда чемодан загребал по камню: удрученный жизнью редактор шел сгорбившись.

Он пересек знакомый садик и, хотя свет под дверью гаража был, все же позвонил во входную дверь дома. Слишком быстро, не дав ему подготовить достойную версию объяснений, открылась дверь, и маленький Томас в восторге закричал у его коленей:

– Мама, пришел тот самый! Сумасшедший из газеты!

Мальчик побежал в дом, забыв пригласить Давида. Тот остался стоять у порога, опустив на землю чемодан. Тащить его внутрь Давид не стал: если придется сразу уходить, все меньше работы. Когда он с трудом распрямился, на месте Томаса стояла Анхела и серьезно говорила ему:

– Слушай, вид у тебя – краше в гроб кладут.

– Давно готов, – кивнул он без улыбки.

– Проходи, выпьешь кофе, – распорядилась хозяйка дома, озабоченно взглянув на Давида еще раз. – И витаминов примешь.

Двигаясь вслед за ним по коридору, она тихо смеялась.

Анхела с Давидом сидели за кухонным столом, а кофеварка уже вовсю вела свою музыкальную партию, состоящую из оригинальных посвистываний, бормотания и бульканья. Анхела посмотрела на чемодан, который Давид тащил за собой.

– Ты что, с вещами?

– Да. Эдна выкинула меня на улицу.

Анхела так удивилась, что выронила чашку.

– Серьезно?

– Ты смеешься, а мне не до смеха. Эдна неумолима. Когда я пришел, мой чемодан был уже выброшен на крыльцо. Она даже не открыла, когда я попробовал объясниться. Только крикнула из-за закрытой двери, что не собирается держать в доме сумасшедшего, который ее того гляди прирежет. Прочитала газету и приняла решение. Мол, она женщина одинокая, беззащитная, постоять за нее некому, буйным место не в пансионе, а в клинике. Я пытался объяснить ей, что это ошибка и если я уйду, она не заработает за несколько дней, однако Эдна и слушать не стала. Пригрозила полицией, которая меня выбросит вон из поселка. И я должен сказать, Анхела, что в Бредагосе не от нее одной я слышал угрозы вышвырнуть меня вон.

В общем, я взял этот чертов чемодан и пошел куда глаза глядят. Думал, как мне поступить и куда податься. Сзади пристроились дети, они хотели знать, что делают сумасшедшие, когда их выгоняют из дома. Мне повезло: не в каждом испанском поселке найдешь детей, знающих последние газетные новости, а эти знали. Их группа росла, они осмелели, и вот первый бросил в меня камень. Остальные воодушевились, последовали примеру предводителя. У меня все тело в синяках. Анхела, прости: я не знал, куда мне податься, кроме твоего дома. Приютишь до завтра? А я поищу, где остановиться.

Давид поднял голову и вздрогнул: стул Анхелы был пуст. Хозяйка сползла на пол, корчась от смеха. Она хохотала, катаясь по полу и почти задыхаясь. Лишь через минуту-другую, успокоившись, села на стул, тяжело дыша и фыркая от смеха.

– Давид, – сказала Анхела, – ты должен простить меня. Пойми, пожалуйста, насколько это смешно, хоть тебе и не до смеха. Я уже забыла, когда так хохотала, а это мне нужно – хоть изредка как следует посмеяться. От души!

– Надеюсь, со временем комизм положения дойдет и до меня, – промолвил он. – Можно мне остаться?

– Конечно, Давид! О чем ты говоришь! Располагайся, страдалец. Мой диван – твой диван.

Она ушла под предлогом, что ей надо в ванную, и оттуда Давид вскоре услышал сдерживаемый хохот, под который он допил свой кофе в одиночестве.


мо, после разговора в кабинете Рамона Касадо слухи побежали впереди Давида, мгновенно пронизав собой пространство и время, и в начальной школе оказались почти одновременно с событиями в тесном кабинетике Касадо. Так же молниеносно в каждом классе оказался свой экземпляр газеты – непонятно откуда. Когда Томас гордо заявил, что лично знает сумасшедшего, на него накинулись с вопросами, и он сразу стал звездой школы, «приятелем того самого сумасшедшего». Но к бросанию камней в Давида он, Томас, никакого отношения не имеет.

Давид промямлил, что это одна чудовищная ошибка, журналисты «Голоса» в поисках сенсации преувеличили маленький, ничего не значащий эпизод. Он всего лишь разговаривал с жителями поселка и отмечал интересную «культурную специфику» местной среды, вот и все. О поисках Мауда Давид по-прежнему не упоминал.


Диван, щедро предложенный Давиду, был коротким и неудобным. Ноги свисали и мерзли, и он снова обулся, чтобы не простыть. Ну и день ему выпал. Длинный. Унизительный. Невыносимо тяжелый. Физическое переутомление и нервный стресс, соединившись, полностью лишили его сна, в котором он так нуждался, а тяжелые удары молотка, доносившиеся из гаража даже в этот поздний час, тоже вносили свой скромный вклад. Думать не хотелось ни о чем, но что еще делать, разглядывая потолок бессонной ночью в чужом доме? Давид запретил себе вспоминать прошедший день. Планировать дальнейший поиск Томаса Мауда тоже не хотел. Он был сыт по горло Томасом Маудом. Лучше бы на его месте оказался обычный скромный труженик пера, с которым никогда не случается ничего подобного.

Он думал о Сильвии. Что она сейчас делает, спит? Может, тоже смотрит в потолок и думает о нем? Давид звонил ей, оставлял записи на автоответчике в квартире ее сестры, но ответа не дождался. И все же был уверен, что его сообщения дошли до адресата. Сильвия всегда слушала автоответчик и в зависимости от того, кто звонил и что говорил, брала трубку или оставляла звонок без ответа.

А Давид думал о ней. Только о ней. И еще немного о Томасе Мауде. О двух великих провалах в его жизни. Чего бы он не дал за то, чтобы очнуться прямо сейчас дома, в Мадриде, в собственной кровати, обнимая жену за талию! Пусть вот сейчас, немедленно, произойдет чудо, пусть небеса провернут колесо фортуны, счастье к нему вернется! Пусть снова будут с ним любимая жена и сын, который должен у них когда-нибудь родиться! К чему все эти жалкие слова? Он много работал, надеясь достичь того, что у него было, и оставалось сделать последние шаги к счастью, как вдруг все исчезло как дым.

Давид поднялся с дивана. Не было сил кружиться в этом колесе мучительных размышлений. Ему не заснуть, это точно. Лучше пройтись по дому и чем-нибудь заняться.

Почему бы не пойти в гараж – по крайней мере прекратится громыхание молотка, от которого он уже с ума сходит.


Анхела держала гвозди во рту, как портной иглу. Левой рукой ловко вынимала их по одному и прикладывала к доске, а правой вгоняла в дерево точными короткими ударами молотка. Было видно, что делает она все это механически, думая о чем-то другом. Давид наблюдал за ней, прежде чем заговорить.

– Как твой сын спит в таком грохоте?

Анхела посмотрела на него и вынула гвозди изо рта.

– Дети спят, если устали, всегда, везде и при всех условиях. Я тебя разбудила?

– Нет, я и не засыпал.

– Прости. Диван действительно неудобный.

– Да не в нем дело, а во мне. Я все думаю и думаю об одном и том же. Так это и есть висячий домик для Томаса?

– Да, день рождения послезавтра, сейчас мне надо боковые панели крепить. Ночью накануне останется только собрать все вместе. Я его сделала максимально разборным.

– Вот счастье-то мальчику будет.

– Правда? Я очень надеюсь, что он обрадуется. Я ведь уже два месяца над ним тружусь, каждую ночь. Ну, не всю ночь, часть…

– Мои родители просто купили в магазине игрушечную железную дорогу. Нет, я не жалуюсь, мне всегда нравились игрушечные железные дороги… Но личный домик на дереве – просто сказка. Однако труда-то сколько. Как же ты его на дерево поднимешь?

– Ты мне поможешь. Это надо сделать завтра ночью, под утро. Пойдешь со мной в рощу?

– Разумеется. Ничем лучше я заняться не могу, все равно в поселок нельзя показываться. Не знаю только, хорошим ли я буду тебе помощником. Что я понимаю в этом деле?

– Да ничего особенного и не нужно понимать. Просто сделаешь, что я скажу. Особо трудного тебе ничего не поручу.

– Отлично. Я тебе таким образом как бы заплачу за постой. Прямой обмен услугами.

– Эстебан тоже придет. Втроем мы легко справимся.

Давид ходил вокруг, разглядывая панели, приготовленные для монтажа. Напряг пространственное воображение (а оно, оказывается, уже не то, что в школе на черчении!) и различил детали лесенки и потолочные плиты. Он с удовольствием представил себя внутри и сказал Анхеле:

– Воображаю себе, как я туда вхожу. Ну, для меня низковато, конечно, надо наклониться… – Он наклонил голову и подлез под панели. – Боже мой, да тут и окошечко есть! Вот счастливчик Томас! У кого еще есть мама, способная на такое? А времени-то сколько ушло, а сил… ночами…

– Понимаешь, я хочу ему как бы компенсировать…

– Что?

– Томас рос без отца. Вины тут моей нет. Вообще, иногда я думаю, что мы с Томасом как семья еще и покрепче будем… многих прочих. И он у меня молодец. Не из тех, кто ноет и жалуется. Нет, правда, замечательный мальчик. И все же я вижу порой, как он смотрит на семью, идущую по улице – мама, папа, сын… Знаешь, каково это? Вот такие вещи, вроде этого домика на дереве, я и делаю, чтобы как-то смягчить его зависть к полным семьям.

– Да что ж плохого в том, чтобы растить ребенка одной? Вины тут нет.

– Я и не говорю, что есть! Но ребенку этого не объяснишь. Он хочет отца, как у всех. И он прав. Ребята в его классе завидуют мальчику, которому купили «Найк», дорогие кроссовки. Томас в жизни не завидовал ничему такому! Он не чувствует себя униженным и в дешевых кроссовках. Я чувствую, что он еще всем покажет, на что способен.

– Во всяком случае, у него уже сейчас есть то, чего нет ни у кого другого: такая мать, как ты.

Давид обвел рукой панели и другие детали домика для Томаса и улыбнулся. Анхела смотрела оценивающе – потом решила поверить Давиду и улыбнулась.

– Когда я забеременела, мне было двадцать лет. Врать не буду – не хотела рожать. Падре Ривас объяснил, что мальчик мне послан Богом, но, правду-то сказать, мне просто больше ничего другого не оставалось. Дура молодая.

Работы у меня не было, образования и профессии тоже. Замуж за его отца я выходить не хотела. Сначала думала, что сделаю аборт. Сейчас-то мне подобный вариант даже додумать до конца страшно, а тогда казалось самым естественным выходом. И тогда на сцене появились Алисия и Эстебан. Алисия в первую очередь. Это она отговорила меня от аборта, поддерживала всю беременность и в самое трудное время – в первые месяцы после рождения Томаса. Они хоть и старше меня намного, Эстебан с Алисией, а с тех пор мы стали такими близкими, как самые лучшие друзья. Или даже как родственники. Да моя собственная семья от меня дальше, чем они.

У них нет детей. Они пытались – никак. Мне даже казалось поначалу, что им на самом деле нужен Томас, а я буду вроде инкубатора. Уж очень они хорошо обращались со мной, я не умела верить в такую щедрость. Что-нибудь, думаю, они от меня потребуют взамен. И – ничего. Теперь я знаю, что подобные люди, как они, есть на свете, а тогда не верилось. Алисия мне призналась, что детей у них нет из-за нее и что это ее большое горе. Они с Эстебаном ведь с самого начала хотели большую семью. Когда она смотрела на меня, на идиотку, которая избавляется от того, о чем сама Алисия всю жизнь мечтала, ей было ужасно горько. Она не отрицала моего права решать, не возражала против абортов в принципе. Но видеть, как уже зачатый ребенок – ее недостижимая мечта – сейчас лишится шанса на жизнь… это ей было невыносимо. Алисия просила меня оставить ребенка, твердо обещая помогать, и материально, и вообще.

И она была права. Сейчас я даже подумать боюсь, как бы жила без Томаса. Ужас какой! И насчет помощи они меня не обманули, оба помогали, а уж Алисия вообще стала лучшим другом. Я никому так не доверяю, как ей. Ты не представляешь, какая это женщина. Из тех редких людей, к кому обращаешься в любой трудной ситуации, зная, что они помогут, не оставят. Если есть хоть какое-то решение, Алисия его найдет. И даже просто глядеть на них уже было поддержкой. Я не видела пары прекраснее, чем Алисия и Эстебан. Они понимают друг друга без слов и даже почти без взглядов. Между ними никогда не возникало никаких трений. Я ни разу не слышала, чтобы они спорили, не говоря уже о ссорах. Они были одним целым.

Когда Томас родился, я попросила их быть крестными. И мне сразу стало легче, когда они согласились: я поняла, что вот случись что со мной – и ребенок не останется без поддержки. Да не какой-нибудь, а настоящей, родственной. Я ни разу не подумала даже, что с ними самими может что-нибудь случиться: как дитя малое, которое не верит, что мама с папой могут умереть. Я вообще гнала от себя такие мысли, боялась физической боли… И вдруг вот так. Четыре года назад. Склероз! Алисия лежит, прикованная к постели, ожидая конца. Ты прости, что я говорю пошлости, но ведь это правда: уходят почему-то лучшие. Да что я! Ты бы видел, как Эстебан проводит все время рядом с ней, держа за руку. От нежности, с которой он на нее смотрит, у меня сердце разрывается.

Глаза Анхелы наполнились слезами.

– И знаешь, в чем подлость? Случись эта болезнь со мной, я бы сразу побежала к Алисии, и она нашла бы решение. Но больна она, и мы бессильны. Только стоим рядом и плачем, глядя, как она уходит. Почему нет второй Алисии, чтобы помочь первой? Но ее нет. Алисия умирает. А я могу только мастерить эту игрушку для ее крестного сына.

Давид быстро шагнул вперед и крепко обнял Анхелу. Он ни о чем не думал, ничего не решал. Просто сделал это. Анхела безутешно плакала, прижав лицо к его рубашке. Давид погладил ее по спине. Наверное, раньше она никогда не плакала ни у кого на груди: с Эстебаном это было полностью исключено, а со всеми остальными Анхела держалась вежливо и твердо. Давиду очень хотелось утешить ее, но слов он не находил. Лишь ласково поглаживал ее плечи, пока рыдания не стихли.

Анхела подняла голову. Ее лицо было очень близко. Взгляды их встретились, и Давид пережил один из тех моментов, в которые каждый из нас понимает: поцелуй неизбежен.

Видимо, Анхела чувствовала то же самое. Три секунды, в которые все это произошло, длились для них целую вечность. Они оторвались друг от друга одновременно.

– Уже поздно, – произнесла она, на сей раз не извиняясь за банальную реплику.

– Поздно, – кивнул Давид.

– Предлагаю перенести остальное на завтра. Томас утром будет в школе.

– Великолепно.

И они разошлись: Давид – на диван, Анхела – к себе в спальню.

Оба, однако, очень мало спали в ту ночь. Было о чем подумать.


Глава 13 Сара | Без обратного адреса | Глава 15 Лихорадка