home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 21

Издателю

Прежде чем Анхела взяла трубку, телефон издал две трели. Давид взглянул на часы: пять сорок две. День начался рано. Трели продолжались, но слабее – их выводили птицы за окном. Солнце еще не вышло из-за гор полностью – лишь на вершинах самых высоких деревьев бегло блестели его лучи. В предутреннем свете Анхела стояла у телефона, положив трубку после полуминутного разговора. Ее лицо было серьезным и безнадежно спокойным. С таким лицом сообщают о непоправимом.

– Алисия умерла час назад. Отпевание в десять вечера в часовне Святого Томаса.

Давид промолчал. Он не мог сказать ничего – ничего такого, от чего стало бы легче.

– Я в ванную, – произнесла Анхела, выходя из комнаты. Давид остался на диване.

Спал он ночью мало и плохо. После открытия, сделанного им у постели Алисии накануне, постоянно думал о том, не Алисия ли автор саги, не она ли была Томасом Маудом. Пока Давид метался в постели, как заживо погребенный в своей могиле, предположение превратилось в уверенность. Отчаяние просто убивало Давида – ведь он опоздал, опоздал совсем немного, но навсегда. Так чувствовал бы себя охранник, кидаясь закрыть собой охраняемую персону в тот момент, когда пуля входит в ее тело. Как футбольный вратарь, не удержавший мяч. Он все видел, от него ничего не скрывали. Нужно было только понять. А он не сумел. Коан в нем ошибся – надо было послать нормального профессионала из агентства вместо редактора, которому ошибочно приписали способности детектива-любителя.

Следовало не только найти все факты, но и сложить их в правильную картину, как кусочки пазла. Именно четыре года назад Алисии поставили диагноз. С латеральным миотрофическим склерозом сочинять она уже не могла – пальцы не удерживали ручку, не печатали, в конце она не могла даже диктовать. По словам Эстебана, с какого-то момента никто, кроме Джерая, этого странного парня с непостижимыми способностями, которого Алисия ценила, не мог общаться с ней. Сага прервалась.

Автором саги представлялся мужчина, и только он, ведь об этом свидетельствовал его мужской псевдоним. И для Давида, и – судя по их разговору в Мадриде – для Коана мужской пол писателя подсознательно был до такой степени естественным, что остался вне обсуждения. Простейшая ловушка для простейших мужских умов. А ведь они оба читали Артура Конан Дойла, Эдгара Аллана По, Агату Кристи, которые устами Шерлока Холмса, Августина Дюпена и Эркюля Пуаро дружно поучали нас: для начала установите, ищете вы мужчину или женщину.

Давид поднялся с дивана и отправился на прогулку. Резкий холод раннего утра заставлял поеживаться. Давид поднял воротник. На пустых улочках его шаги гулко резонировали в каменных стенах. Он шел по Бредагосу в полном одиночестве, словно все его покинули. Однако это было не так. В домах зажигались одно за другим окна, резко звенели телефоны. Известие о смерти Алисии совпало для местных жителей с восходом солнца. И на сей раз солнце не принесло с собой надежды на жизнь. День начнется, но Эстебан встретит его вдовцом. А Томас Мауд больше не сложит ни строчки.

Давид забрел в рощу. Он думал одновременно о разных вещах и ни об одной из них в отдельности – о смерти Алисии, одиночестве Эстебана, гневе Коана, печали Сильвии, твердом характере Анхелы, будущем некоего Давида. У которого впереди нет никакого повышения по службе и большой зарплаты. Не будет возвращения в дом Анхелы, не повторится их поцелуй. У Эстебана не будет Алисии. А у человечества – саги. Вот что главное, вот где потеря. Сага останется незавершенной. Давида поразила неожиданная боль, как молния. Он словно только теперь осознал, что произошло: потеря огромна и невосполнима. Все! Больше никогда! Со смертью не поторгуешься. Демократия в чистом виде: ни достаток, ни бедность, ни гений, ни ничтожество – ничто не принимается во внимание. Умрут все – и те, кто отдал себя великому замыслу, и те, кто всю жизнь тихо коптил небо.

Все, каждый. Без надежды на помилование.

Давид брел и брел, спотыкаясь о камни. Вдруг издали послышался ритмичный стук. Он побежал туда, оскальзываясь на толстых корнях буков, покрытых мокрым мхом. Стук прекратился, волна холодного воздуха прокатилась по лесу, сопровождаемая замедленным, тяжким треском и ударом о землю. Давид узнал местность: они с Сильвией уже были здесь, когда Эстебан показывал им аллею гробовых деревьев.

Вон он, Эстебан. Отесывает топором срубленный им бук. Работал Эстебан истово, без остановки, в ореоле летящих во все стороны щепок. Это бук, который растили на гроб Алисии. Эстебан поднял голову, их взгляды встретились. Как ни холодно было осеннее утро, по лицу Эстебана бежал пот, а рубаха потемнела под мышками. Он сразу вернулся к работе, и лес снова наполнился ритмичными звуками. Эстебан и не подумал просить помощи. Давиду тоже не пришло в голову ее предлагать. Гроб для жены человек делает сам.

Через полчаса Эстебан обрубил последние ветви и опустил топор на землю. С трудом выпрямился. Спина его болезненно хрустнула. Эстебан медленно, размеренными движениями попытался втащить ствол на телегу, но было очевидно – такой груз человеку не поднять одному. Давид подошел и примерился помогать. Эстебан огляделся, смахнул с лица мелкие щепки, медленно вздохнул и заговорил. Голос его звучал спокойно и отрешенно. Словно сам лес заговорил.

– Я всю ночь находился с ней. Говорил и говорил, взяв за руку. Все хотел сказать, но как успеть… кажется, все-таки сказал то, что должен был в последний наш час на земле. В пять утра доктор отнял у меня ее руку и объяснил, что она уж час как мертва. А теплой ее ладонь была, потому что я согревал ее своими руками. Я и не заметил, когда Алисия перестала дышать. Думаю, что больно ей в тот момент не было. Она не страдала больше.

Давид не знал, что ему ответить. Ни одно слово не годилось. Он просто молчал.

– Алисия любила это дерево. Приходила сюда, гладила кору, любовалась. Шутила, что дерево – вылитая она, Алисия: все из узлов, которые можно только разрубить.

Эстебан тоже провел ладонью по стволу, и Давид заметил, что она оставляет за собой кровь. От такой бешеной работы топором даже закаленные руки покрылись мозолями, кровоточили.

– Давид, ты ведь поможешь мне отвезти его к Анхеле?

– Конечно.

Да, ведь именно Анхела работала плотником и делала все необходимое на заказ, включая гробы. Для близких друзей тоже.

Они подняли дерево и погрузили его на телегу. Давид сроду таких тяжестей не поднимал, но ни звука себе не позволил – ни стона надсады, ни удивленного возгласа. Тяжело дыша после погрузки, с дрожащими мускулами, они повезли дерево в поселок. Вдруг Эстебан остановился, а на вопросительный взгляд Давида просто указал рукой. Метрах в пятидесяти от них Давид увидел медведицу и трех медвежат, спокойно бродивших между деревьями. Солнце уже встало над горизонтом, освещая их. Медведи уходили к Медвежьей запруде, устраиваться за зиму.

– Медведи вернулись в Аран, – произнес Эстебан.

Четыре зверя исчезли среди стволов, а Давид с Эстебаном молча продолжили путь к дому Анхелы.


Фран с Рекеной возвращались домой. Фран принял метадон в обычном месте, в автобусе возле входа в метро Легаспи, и они решили на обратном пути пройтись пешком. Рекена думал, что посещение такого места будет очень неприятным: очереди наркоманов с пустыми глазами в зале ожидания. Оказалось, ничего подобного. В автобусе сделано окошко, через него ведут прием. Как на факультете в канцелярии. Называешь имя, тебе дают порцию лекарства, растворенного в апельсиновом соке, и все. Ни ожидания в очереди, ни допросов, ни анализов крови на предмет наркотических веществ. Разговор у окошка тоже не напрягал: коротко, без осложнений.

Фран не подавал заметных признаков возбуждения или тревоги, но все же на обратном пути выглядел более расслабленным. Шаг его стал медленнее, спокойнее, дыхание реже.

– К тебе все еще возвращается иногда жажда принять дозу? – спросил Рекена.

Фран улыбнулся чуть устало, как взрослый ребенку, который по малости лет спрашивает об очевидном.

– Да у меня ежеминутная жажда, Реке.

– Постоянно?

– Да.

– Как же ты выдерживаешь?

Фран ткнул большим пальцем назад, на автобус:

– На метадоне.

– Он снимает жажду наркотика?

– Нет, что ты. Он снимает ломку. Жажду не снять никому на свете.

– Да ты вроде ничего…

– Стараюсь. Хуже всего утром. Около пяти часов я просыпаюсь. Теперь уже нет нужды напиваться, но все еще надо терпеть. Мне сказали, что первая стадия у меня позади, она самая жуткая, зато короткая. Теперь долгая, но выносимая. В ней человеку необходимо вернуться к нормальной жизни. Не то чтобы я уже был конкурентоспособен до такой степени, чтобы начать карьерный рост… но занятие я себе ищу.

– И какое же?

– Представления не имею. Надо найти хорошее дело. Знаешь, когда жизнь снова входит в берега и начинается рутина… очень многие возвращаются к наркоте.

– Почему? Ведь ломки у них уже нет?

– Человек считает себя сильным. Он захотел и – перестал. Победил. Он уверен: можно попробовать еще раз… ну сегодня, один раз, ведь он так устал и раздражен. Он сам не заметит, как снова станет в Барранкильяс покупать дозняк и колоться во славу старых времен. А тот, кто ширнулся раз, уже никогда не сможет отказаться от второго укола. Это, знаешь ли… Ну и так далее. Он снова на игле.

– Но с тобой-то такого не случилось?

– Да я и не бросал до этого раза.

– Тогда откуда знаешь подробности?

– Опыт. Я сам видел: всякий раз, когда кто-нибудь хотел спрыгнуть… ну, снять себя с иглы… повторялось одно и то же. Всегда находился пророк, предсказывающий: «Куда денется, вернется». И пророчество сбывалось. Через несколько недель ты опять видел этого сошедшего с иглы. Обычно он набирал пару-другую килограммов и выглядел помоложе и посвежее. Но начинал колоться. Нет, спрыгнуть – совсем не просто. Мы все этого хотим, однако достигают лишь немногие.

Некоторое время они шли в молчании. Фран задумчиво глядел вдаль. Рекена посматривал на него, спрашивая себя, о чем размышляет его друг.

– Наркоманом быть никто не хочет, вот что интересно. То есть поначалу, пока это такая восхитительная игра… представляешь, один укол, и ты чувствуешь себя Господом Богом. Дурачок думает, будто царит над миром, а в это время над ним царит наркотик. Очень скоро все понимают, что с ними произошло. Их мозг изнасилован. Да, это точное слово. Тебя насилуют, а ты не имеешь иной возможности, кроме как ползти к шприцу и умолять его, чтобы он тебя насиловал снова и снова.

Очень скоро ты входишь в разум и ясно видишь ситуацию. Ненавидишь себя за свое падение, презираешь за бессилие – и за то, что начал колоться, и за то, что хочешь бросить, и за то, что бросить не можешь. Все в твоем окружении глядят на тебя с ужасом и отвращением. А ты вдобавок понимаешь, что они правы, что ты это заслужил. Мир тонет в дерьме – ты сам, твоя жизнь, то, что ты вводишь в вену, и то, что тебе бросают через плечо люди, оставшиеся там, в нормальной жизни… Мы, конечно, слабаки и уроды, и люди правы, когда шарахаются от нас… Но ведь оскорбление-то мы по-прежнему чувствуем. И оно ранит.

Я многих похоронил там, Реке. И лучше уж им быть мертвыми, как и многим из тех, кто пока жив. Один мой сосед… там, по той квартире… говорил, что среди нас, наркоманов, дружбы не бывает. Он прав. Хотя иногда знакомишься с кем-нибудь и понимаешь, что при иных обстоятельствах… Короче, уйти оттуда может только каменный эгоист. Любой человек, который с тобой в тот момент будет рядом, станет балластом. Ты выплываешь, а он цепляется и тянет на дно.

А когда я уже здесь, сплю на чистых простынях, ты понимаешь… я не могу не думать, как они там, на тротуаре, под мостами, в мусорках… как дрожат от холода и ломки. И опять я в дерьме с ног до головы. Я, получается, не могу не страдать. За себя, потому что выходить из зависимости – ужас. За тех, кто сейчас ищет дозу, потея под ломкой. За тех, кто хочет спрыгнуть и не может. За тех, кто пока не сел на иглу, но непременно сядет. И уже не сможет избавиться. Вот когда все это дерьмо представляешь, получается, что выход один: уколоться и забыться. И далее по кругу.

– Слушай, старик, да ты меня просто расстреливаешь морально, – мрачно произнес Рекена.

Фран невесело рассмеялся и дружески ткнул Рекену кулаком в плечо:

– Да не парься! Совестливый ты сильно, Реке. Ты тут ни при чем, я просто думал вслух. На то и друзья, чтобы нас терпеть в такие минуты – нет?

– Да сколько угодно, Фран. Конечно, на то и друзья.

– Ты меня знаешь, я молчу подолгу. Есть темы не для обсуждения. Но уж когда прорвет, то без удержу. Зато потом легче. Ну что? Давай чего-нибудь съедим, чтобы у меня отбило этот горький привкус во рту.

Они зашли в кафе-мороженое рядом с домом, в которое Рекена за все годы, что здесь жил, ни разу не заглядывал. Фран немного набрал вес: щеки не были такими впалыми и серыми, как при возвращении. Да и неудивительно, если посмотреть, как он поедал рожок с шоколадным мороженым. Рекена, отвергнув растворимый кофе, попросил капучино с большим количеством молока.

Фран, увлеченный мороженым, вдруг спросил:

– Так ты решился?

– Да. Может, это безрассудно и через пару месяцев я снова буду в Мадриде, раскаявшись, униженно просить работу. Но я по крайней мере буду знать, что рискнул.

– А я не считаю твой шаг безрассудным. Конечно, решение и необычное, но… какого черта! Если всю жизнь елозить по той же колее…

– Всю жизнь я старательно делал то, что был должен. Учился, лез из кожи вон, искал работу, толкался локтями, ругался, недосыпал… И вот посмотри на меня: одинокий безработный, который делит жилье с другом, храпящим по ночам как гиппопотам.

– Да ладно! – обиженно воскликнул Фран. – Я храплю? Не свисти!

– Храпишь, храпишь. Уж побольше, чем разговариваешь. В общем, я хочу резко сменить обстановку, узнать, на что способен на этой работе, познакомиться с новыми людьми. Глядишь, и меня полюбит кто-нибудь.

– Уж кого и полюбить, Реке, как не тебя. Как ты представляешь ее, свою будущую девушку?

– Никак. Пусть будет какой будет. Одно знаю: она никогда не назовет меня Рекеной.

– Почему?

– Мне не нравится, когда меня так зовут.

– Серьезно? Да мы же тебя всю жизнь так зовем.

– Не всю. Был день, когда меня так назвал в первый раз Пабло Беотас, в школе, помнишь? Я рассердился, он и рад: давай кричать, что я Рекена, всем подряд. С тех пор и повелось. Но уж теперь меня будут звать Хуан. Все, и в первую очередь та, о которой мы говорим.

– Хуан… Красивое имя.

– Мне нравится. Пусть на ухо, в ее объятиях, я услышу «Хуан».

Фран смущенно улыбнулся. Рекена тоже.

– Ну а ты? – спросил он. – Решился?

– На что? – удивился Фран.

– Ехать со мной. Там мы тоже сможем вместе снимать жилье. Хорошо, когда есть кому доверять. Там ты будешь далеко от наркотиков, среди тех, кто ничего не знает о твоем прошлом. Порвешь со здешними знакомыми, а это, сам говоришь, на пользу.

– Не знаю, Реке.

– Поехали, Фран!

– Если я преодолею это в себе, то только здесь, в Мадриде. Ты меня знаешь – я горожанин по рождению и воспитанию. Вырви меня отсюда, и я завяну. Ну, и тут врачи. Наблюдение. Метадон из автобуса.

– Хорошо говоришь, Фран, но все это свист. Остаешься из-за Марты.

– Угадал.

– Да у вас и трех свиданий еще не было. У тебя таких знакомств будет знаешь сколько?

– Я чувствую, она мне нужна.

– Ты ведь ей ничего не говорил, правда?

– Нет.

– А скажешь?

– Да, скоро. У меня выхода нет. По крайней мере, если отношения будут развиваться, как я хочу. Серьезно. Враньем и цинизмом я сыт по горло. Хочу чистоты. Начать с нового листа.

– А если она тебя не захочет?

По лицу Франа мелькнула тень.

– Любовники видят тела друг друга, понимаешь? Вот почему я скажу ей о себе очень скоро. Если уйдет, пусть сразу. Может, не успею влюбиться сильно.

– Как думаешь, она…

– Честно говоря, только об этом и думаю. Ну… ее воля. Я пойму.

– Слышишь, Фран, если что – я тебя там всегда жду.

– Ну да, будешь вроде моей страховочной сетки. Спасибо.

Закончилось и шоколадное мороженое, и капучино. Попросили счет.

– Какие дни у нас с тобой, Фран, странные.

– Что ж удивительного? В эти дни у обоих меняется жизнь.

– Причем после того, как мы снова встретились. Раньше ничего не происходило.

– Может, один из нас – катализатор химического процесса. Или мы оба – элементы, которые вступают в реакцию друг с другом.

– Если остаешься в Мадриде, я передам тебе вот это. – Рекена вытащил из кармана ключи.

– Отдаешь мне свою машину?

– Да.

– Которую стукнул сегодня ночью?

– Какую же еще?

– Старик, спасибо! Господи, машина!

– Да ладно тебе, ты бы ее видел. Битая, ржавая, на последнем издыхании. Загони ее насмерть, а потом продай на лом.

– Ты серьезно, что ли? Она тебе не нужна?

– Нет. Я уверен, на моей новой работе мне будет не нужна машина. А тебе пригодится. Мне, впрочем, тоже послужит еще разок. Поможешь упаковаться и перевезти вещи.

Рекена хотел оплатить протянутый официантом счет, но Фран опередил его.

– Это я предложил зайти в кафе.

– Спасибо, дружище.

– Ты мне – машину, я тебе – кофе. Все у нас с тобой по-честному.


Давид помог втащить бук в мастерскую Анхелы, и та немедленно принялась за работу. Эстебан падал с ног, его отослали спать. Давид, не зная, куда себя деть, пока в доме Анхелы было пусто, отправился в «Эра Уменеха».

Там было много посетителей, все вполголоса, с опечаленными лицами, обсуждали скорбные известия. Пили кофе, глядели в окна, молчали. Давид, подавленный и молчаливый еще более других, чувствовал, однако, не совсем то же, что они. Они знали в Алисии человека, он – автора. Он, знавший ее лишь по книгам, горевал сильнее. Они хоронили односельчанку, Давид вместе с ней хоронил себя, да и издательство заодно. В могилу вместе с Алисией лягут все его надежды – на счастье в семье, на карьеру, на процветание издательства.

Сага «Шаг винта» останется незавершенной. На издательство «Коан» подадут в суд те, кто купил авторские права на книги, которых у издательства нет и не будет. Давид не только никогда не станет директором издательства «Коан», но, вероятно, будет искать новую работу. Сильвия, даже если останется с ним, этого ему не забудет. Он постарается, конечно, найти работу, которая будет оставлять ему достаточно свободного времени для семьи, а если это приведет к снижению уровня жизни, что ж, придется свыкаться и с этим. Ему хотелось сейчас одновременно обнять Сильвию крепко-крепко, долго не выпуская ее из объятий, и поговорить с Эстебаном.

Ведь если Алисия была Томасом Маудом, то он должен это знать. Давид отпил кофе и задумался о том моменте, когда Эстебан на его прямой вопрос, не он ли отправлял пакеты в «Коан», ответил – нет. Значит, отправлял не он, а Алисия? Эстебан не лгал – лишь утаил часть правды. Если бы он в тот день уехал из Бредагоса, правда не выяснилась бы и Алисия сохранила бы свой секрет. Теперь это не имело значения, игра окончена и карты снова собраны в колоду, однако Давид не собирался уезжать, не объяснившись с Эстебаном. Он хотел сказать, что никого не обманывал – просто опоздал, был послан Коаном слишком поздно, когда Мауд перестал писать, а писать он перестал по причине тяжелой болезни, а потом и смерти. Ни при каких обстоятельствах и никто не смог бы успеть переговорить с автором. Давид не виноват. И ведь он нашел писателя, справился с заданием.

Дверь таверны вдруг распахнулась, и быстро вошел Джерай. Увидел Давида, подбежал к нему и сел за стол. В руках у него был огромный почтовый пакет в защитной оболочке. Ион спросил его, съест ли он чего-нибудь, но Джерай не прореагировал и только упорно смотрел на Давида. Вскоре произнес серьезно и доверчиво, лишь слегка заикаясь:

– Ты приехал в Бредагос, чтобы кого-то найти?

Давид взглянул на него испытующе. Было странно слышать от этого парня такую длинную фразу. Не зная, куда заведет разговор, он кивнул.

– Томаса Мауда? – уточнил Джерай, вытащил из-под стола тяжелый коричневый пакет и прижал к груди обеими руками.

– Да.

– Тогда это тебе. – И протянул пакет.

Давид не мог пошевелиться. Джерай положил пакет на стол и улыбнулся облегченно: задание выполнено. Когда он начал вставать из-за стола, Давид наконец опомнился и вцепился в его рукав.

– Подожди! – крикнул он. – От кого?

– Это теперь твое. Алисия мне велела передать тебе.

– Когда?

– Три года назад. Дала мне конверт и сказала: передай тому, кто после моей смерти приедет в Бредагос и станет искать Томаса Мауда. Четыре дня назад она сказала, что это ты и есть. Кто ищет Мауда. Вот. Она умерла, ты ищешь Мауда. Пакет твой. Все правильно? Я все правильно сделал?

– Да. Ты сделал очень-очень правильно.

Джерай улыбнулся. Давид впервые видел, как он улыбается. Джерай отцепил от своего рукава пальцы Давида, схватившие его мертвой хваткой, и спокойно двинулся к выходу. Давид окликнул его.

– Что? – обернулся Джерай.

– Она действительно разговаривала с тобой?

– Да. Мы дружили.

Давид глядел на пакет, на котором было написано: «Издателю». В пакете оказалась тяжелая книга в кожаном переплете под названием «Поиск», зачитанная до такой степени, что переплет треснул, а обложка не держала форму. На книге лежал конверт с той же надписью, что и на пакете. Представитель издателя послушно вскрыл конверт и вынул исписанные четвертинки стандартного бумажного листа.


«Уважаемый сеньор Коан!

Если вы читаете это письмо, значит, мои советы не искать автора рукописей не были приняты во внимание. Я не виню вас, и пусть в дальнейшем это вас не беспокоит. Наоборот, я благодарна издательству за то, что до сих пор оно следовало моим указаниям. Теперь, когда меня нет в живых и поговорить лично у нас нет возможности, я посылаю вам свои письменные объяснения. Полагаю, вы уже выяснили, кто такой Томас Мауд. Остались детали.

Моему мужу, Эстебану, всегда очень нравилось писать. Он наслаждался самим процессом работы за пишущей машинкой, тем, как четкие буквы отражают его мысль. Его пленял даже запах ленты и копирки. Это было совершенно бескорыстное занятие. Я же любила его самого: бескорыстно, безотносительно его пристрастий. Если бы он не написал в жизни ни одного слова на бумаге, я любила бы его так же. Но не писать он не мог.

В тот вечер, когда мне исполнялся пятьдесят один год, Эстебан сделал мне самый чудесный подарок, о котором только можно мечтать. В пакете из оберточной бумаги он протянул мне первый том его саги под названием «Поиск». Сказал, что это единственный экземпляр на свете и он мой.

Не могу передать, что я чувствовала, когда его читала. Скажу только, что по прочтении я встала перед трудным выбором: остаться единственной обладательницей того, что подарил мне муж, или поделиться чудом с остальным миром.

Эстебан писал просто для удовольствия, как просто для удовольствия всю жизнь читал. Если бы он вдруг стал модным автором, его удовольствие исчезло бы, превратившись в обязанность – более того, в профессию. Знать, что каждое его слово будут читать и анализировать тысячи, миллионы незнакомых людей, означало для него такое моральное давление, под которым погибли бы не только его чистое наслаждение письмом, но и вообще творческая способность и воображение. Договоры, сроки – в общем, насилие убило бы в нем радость от писательства. А радость эта у него была, и была она великой и чистой, могу вас заверить. Успех в социуме приносит много разных перемен в жизни, в том числе резко нежелательных. Мы уже были счастливы и в ином счастье не нуждались.

Вот почему я сделала то, о чем никогда не говорила Эстебану.

Видите ли, быть единственной читательницей такой книги ужасно эгоистично, а послать прямо в издательство без предосторожностей – рискованно. Поэтому я приняла решение: заменила название книги на «Шаг винта», придумала псевдоним «Томас Мауд» и послала в мадридское издательство почтой особым образом, о каком вы теперь все знаете, раз читаете мое письмо.

Это издательство было выбрано из-за романа «Пора жасминов» Хосе Мануэля Элиса, который Эстебан прочитал и рекомендовал мне. Прекрасное произведение, вышло без всякой рекламы, у нас был экземпляр. Потом ее переиздали в «Аранде», и она обрела заслуженный успех. Когда я думала о том, куда послать рукопись, «Наутилус» показался мне лучшим выбором из всех. Я оказалась права. Все эти годы издательство следовало моим предостережениям, и пусть оно примет мою искреннюю благодарность за это.

Но случилось неожиданное: успех книги оказался слишком большим, просто невообразимым. Я сказала Эстебану, что получила от дальних родственников по линии отца кое-какое наследство и теперь, вместе с нашими заработками, у нас есть достаточно, чтобы жить более вольготно. Так и было вплоть до этого времени.

Эстебан всегда умел удивить меня, всю жизнь. Через два года после выхода книги он удивил меня особенно сильно. В день рождения, на пятьдесят три года, он подарил мне второй том. Теперь уже не было другого выхода, как снова послать его в то же издательство тем же путем и с теми же предосторожностями.

Второй том тоже имел успех.

Каждые два года с тех пор Эстебан дарил мне на день рождения продолжение саги. Когда я поняла, что для меня настала пора беспомощности и я не смогу вовремя отправить очередной том, я поручила его Джераю, молодому человеку из нашего села. Он очень-очень необычный. Муж всегда давал ему читать свои рукописи. Джерай должен был отправить почтой то, что Эстебан напишет. Многие местные читатели считают, что Джерай не способен на осмысленные действия, он умственно отсталый; они ошибаются. Я не сомневаюсь ни в его чистом сердце, ни в специфическом умственном отставании. И еще я совершенно уверена, что он точно выполнит мои указания.

Таким образом, мой муж, автор саги «Шаг винта», не знает о том, что он Томас Мауд. Я понимаю, что не имела права решать за другого человека такие важные вопросы – но что оставалось делать, если под угрозой было наше счастье? До сих пор не уверена, что мое решение было правильным. Наверное, кто-нибудь на моем месте лучше решил бы эту трудную задачу – совместить нашу идиллию и писательский успех. Я не смогла. Хотя не одну и не две ночи провела в тяжких размышлениях.

В любом случае вы, приняв мои условия, позволили нам с мужем еще много лет вести счастливую жизнь в Бредагосе. Отчего я и думаю, что в конечном счете была не так уж не права в своих решениях. И сейчас, из глубин моей наступающей неподвижности, благословляю каждый час, проведенный нами вместе. Я уверена, что большие деньги, роскошь и светская жизнь преуспевающего писателя не дали бы нам большего. За эти годы Эстебан научил меня, что истинное счастье заразительно: чем счастливее был он, тем счастливее становились мы, его близкие.

Очень прошу не сообщать Эстебану содержание письма. Сможет ли он меня простить? Боюсь, это исказит его воспоминания обо мне и ему будет трудно с этим жить.

Благодарю вас еще раз за годы, которые вы позволили нам прожить в покое и счастье. Если мое решение принесло кому-то неудобства или неприятности, то глубоко сожалею и прошу меня извинить.

С уважением,

Алисия Руисеко».


Давид узнал почерк мгновенно. Да, мадридский графолог был прав: писал человек образованный, ясно мыслящий, чувствительный, альтруист и с большим воображением.

То есть Алисия.

Давид открыл книгу. Название: «Поиск». Имя автора: Эстебан Паниагуа. На первой странице посвящение, написанное от руки. Почерк неровный и немного корявый. «Нет, ты не помогаешь мне жить. Ты и есть моя жизнь».

В его руках был оригинал первого тома саги «Шаг винта». Единственный экземпляр. Предмет такого рода в среде коллекционеров стоит миллионы. Но этот много значил только для одного человека, того, кому был подарен, того, кто вдохновил автора на создание книги. В селе у Давида не было ни одного собеседника, который забыл бы подчеркнуть необыкновенные качества Алисии, но только теперь он, пройдя трудный путь, осознал их слова.

Давид вышел из таверны, ощущая необходимость двигаться. Нужно успокоиться и привести в порядок мысли. Фразы из письма Алисии нервно плясали у него перед глазами. Надо выработать план действий. Требование Алисии ничего не сообщать Эстебану ставило Давида в трудное положение: невозможно не думать о его огромной известности во всем мире, о благодарности, которую к нему питали читатели. Миллионы человек. Как можно это игнорировать? Писатели-то вон как борются за то, чтобы их книги читали, ходят к читателям на собрания, улыбаются им, подписывают книги… То, что Алисия приняла решение, по которому Эстебан никогда не узнает о своей славе, не почувствует законную гордость за прекрасный труд, казалось Давиду чудовищной несправедливостью. Если он все расскажет Эстебану, его, Давида, совесть и не шелохнется! Это не станет предательством ее памяти. Давид всю жизнь работал с писателями и не знал ни одного, кто отказался бы от читательского признания. Четырнадцать лет Алисия хранила в секрете писательский дар своего мужа, и он продолжал сочинять. А если бы узнал об успехе первого тома, продолжил бы? Или писал бы по-другому?

Вообще, что важнее, писатель или его произведение? Человек смертен, а текст его продолжает жить. Людям не дано ничего, что было бы ближе к бессмертию.

Джерай не отсылал в издательство никаких рукописей. Это значит, что Эстебан не продолжил сагу. Ничего с тех пор не писал. В этом пункте план Алисии не сработал, но она до сих пор продолжала управлять процессом, даже с той стороны бытия. Мяч перепасовали Давиду, играть надлежало теперь ему. Что ж… Если побеседовать с Эстебаном, уговорить его продолжить работу над сагой? Давид ему во всем будет помогать, он хороший редактор. Все сделает, чтобы Эстебан завершил свой огромный труд – защитит, поддержит, сориентирует. Помог же он Лео Баэле и многим другим. Но до разговора с Эстебаном не следует предаваться мечтам. Пока у него есть только надежда, не более.

Давид шел по улице с пакетом под мышкой, поглаживая обрез затрепанной книги – оригинала «Шага винта», единственный экземпляр которой автор подарил жене на день рождения. Сегодня Алисию похоронят, но секрет она не унесла с собой в могилу. Ее похоронят, а план продолжит осуществляться. Действительно, необыкновенная женщина.

На улице местные жители, покуривая, прислонившись к стене, разговаривали. Все об одном и том же – о главной новости дня. Рассказывали друг другу, какой они видели Алисию, делились воспоминаниями о разных случаях с ее участием, спорили о деталях. Давид прислушался.

– Красавица была она, ничего не скажешь, – говорил один.

– Редкая, – соглашался другой.

– И подумать, что вышла в конце концов за Эстебана!

– Да, вот уж кто мог перебирать женихов. Да она за любого могла у нас выйти! За любого, за кого пожелала бы. А вышла за него. Подумать, сколько лет прошло, а я все удивляюсь, словно это было вчера.

– Я тоже. Мы все тогда отпали, помнишь? Эстебан! Вот уж тюфяк, прости господи. Слова сказать не мог, заикался. А помнишь, что произошло тогда в школе, когда мы узнали, что они ходят вместе?

– Да уж, весь Бредагос только и обсуждал…

Давид решился пересечь улочку и подойти поближе. Женщины замолчали при приближении чужака.

– Простите, что прерываю вашу беседу, – произнес Давид, – но не могли бы вы уточнить… Кажется, вы говорили, что Эстебан с Алисией были знакомы еще в школе?

Кумушки изумленно переглянулись.

– Ну да, конечно.

– В местной школе, в Боссосте?

– Да. В какой же еще?

– То есть… – Давид считал в уме. – А когда же Эстебан уходил в плавания? И когда вернулся?

Женщины переглянулись и от души расхохотались, забыв о печальном событии, с которого начали. Хохотали они безудержно, поддерживая друг друга, чтобы не упасть. Шепотом объясняя, что произошло и присоединяясь к хохоту, подходили все новые люди. Наконец один спросил Давида:

– Это ты про его моряцкие истории?

– Да.

Все опять рассмеялись. Давид молча стоял и ждал, пока они успокоятся, переживая непонятное ему самому унижение.

– Да это он для детей старается, чтобы им интереснее было, вроде как все взаправду! Только у нас все знают, что его истории – вранье от начала до конца. Эстебан жил тут безвылазно, всю жизнь, и Алисия тоже. Как и все, кто тут стоит. Да его мать была раньше хозяйкой рыбной лавки, мы ее помним! Еще дразнили в классе, что она рыбой пропахла. А ты поверил, что он был моряком?

– Да, поверил.

Они опять стали смеяться. Давид быстро пошел прочь.

– Эй, ты чего, не злись!

Давид уходил все быстрее. Он был зол, но на себя. Он ведь действительно думал, что сюжеты Эстебана реальные, из жизни.

Не был Эстебан моряком. Откуда же брал все эти свои истории?

Мессу по Алисии служили в часовне Святого Томаса в последний час этого осеннего дня. Давид явился туда один, вспоминая, как они шли той же дорогой с Сильвией. Теперь они не были вместе – она в Мадриде, а он тут завершал свою миссию. Рядом с ним на мессу собирались десятки бредагосцев, но Давид чувствовал себя, как никогда, одиноким. В лесу перекликались ночные птицы.

Давид зашел в часовню и сел на скамью, как в прошлый раз. Открытый гроб с телом Алисии стоял в центре. Давид оглянулся: ни Эстебана, ни Анхелы. Было неловко, почти страшно встретиться взглядом с Эстебаном теперь, когда стало известно, кто он такой. Давид был взволнован и не уверен в себе. Он так и не осознал до конца события последних часов. Порой человек ждет чего-то как счастья, а когда оно наконец приходит, чувствует себя вроде обманутым, потому что пришло-то оно пришло, это счастье, но оказалось не таким, как он представлял. В гробу, таком на вид жестком, деревянном, сбитом железными гвоздями, лежало иссохшее, хрупкое тело покойной. Было странно думать, что гроб сделан из того самого дерева, которое сегодня рано утром Давид помогал везти в мастерскую. Анхела обила гроб изнутри белым сатином. Последний ее подарок Алисии. Женщине, приславшей ему конверт с отпечатками своих шести пальцев.

Все обернулись к вошедшим в часовню – падре Ривасу и Эстебану, который был в черном костюме и черных туфлях, довольно потертых. За ними стояла толпа – все явились на похороны Алисии, но в часовне поместились немногие, основная часть осталась снаружи, с поистине стоическим равнодушием перенося холод пиренейской ночи. Анхела стояла, держа за руку Томаса, недалеко от входа. Мальчик плакал.

Падре Ривас произнес:

– Благослови, Господь, собравшихся! Начнем мессу.

Все смиренно склонили головы, и падре начал обряд. Во время окропления гроба святой водой кто-то зарыдал в голос. Многие тихо плакали, стараясь не мешать таинству. Давид смотрел на Эстебана, а тот не отрывал взгляда от лица покойной жены. Вот человек, который написал лучшую книгу века и не знает о своей мировой славе. А сейчас он просто горюющий вдовец. Алисия велела в своем письме не сообщать ему о том, что она опубликовала его книгу… Что же делать? Давиду был нужен хотя бы час передышки от непрерывных, изматывающих волнений. Эстебан беззвучно утер слезы. Давид и сам едва не рыдал.

После мессы Давид хотел пойти в село, но заметил, что присутствующие берут свечи и прикрепляют их воском, соскобленным с подножия статуи святого Томаса, к стенам часовни. Он вспомнил, что так все делали после мессы в день святого. Теперь свечи горели в память об Алисии. За несколько минут поляна в горах преобразилась – древняя каменная часовня строго и торжественно пылала сотнями огней в холодной ночи.

Давид остановился перед статуей, долгие годы глядевшей на прихожан с высоты своей мудрости. Он закрыл глаза и помолился за упокой души Алисии – он, не молившийся с детства, когда его заставляли присутствовать на мессе. Слова молитвы всплывали из памяти и утешали. Открыв глаза, Давид увидел падре Риваса. Тот положил руку ему на плечо:

– Ты же говорил, что не веришь в Бога, Давид?

– Но верю в Алисию, падре. Это ведь не одно и то же.

Священник улыбнулся, и огонь свечей высветил все его морщины.

– Это как раз одно и то же.

Гроб положили в повозку, которую с неспешной торжественностью повезли по горной дороге два мула. Все двинулись следом. Восемьсот ног ступали в темпе, заданном поступью животных. Шепот и шаркание слились в тяжелый, печальный гул, словно сам Бредагос вздыхал из глубины души.

Кладбище оказалось старым и маленьким. Участки разделяла металлическая решетка, на гранитных плитах были глубоко вытесаны резцом имена покойных. Пока несколько соседей опускали на веревках гроб в землю, Эстебан и Анхела стояли у самой могилы, Джерай и Томас – за ними. Падре Ривас читал молитвы. Он вновь окропил святой водой гроб и посмотрел на Эстебана, как бы спрашивая, можно ли продолжать. Эстебан вытер слезы платком и бросил его в могилу. Выпрямился и посмотрел на священника. Тот кивнул могильщикам, и о гроб глухо ударили первые лопаты с землей.

Бредагос хоронил Алисию. Давид хоронил ее и еще кое-что. Он понял, что сейчас засыпают ту лучшую часть Томаса Мауда, которая уже никогда не вернется к жизни, сколько ни проживи Эстебан.

Стали расходиться, оставляя цветы на могильном холме. Надо поговорить с Эстебаном, но не сейчас.

На могилу Эдгара Аллана По в Балтиморе каждый год 19 января кладут три розы и неполную бутылку коньяка. На могилу Алисии в день ее похорон положили десятки венков и букетов из свежих цветов и одну веточку увядшей лантаны.


Глава 20 Причина жить | Без обратного адреса | Глава 22 На перепутье