home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



4

Я сказала себе, что мое дело не выяснять, причастен ли хозяин замка к смерти своей супруги, а определять, насколько его картины нуждаются в реставрации и какие методы будут здесь наилучшими. Несколько последующих недель я посвятила работе.

В замок приехали гости, а потому к семейному столу меня не приглашали. Я не очень расстроилась, гораздо больше обеспокоенная своими ухудшающимися отношениями с графом: он как будто надеялся на мой провал. Я боялась обмануться в своих надеждах, а когда занимаешься такой тонкой работой, важно верить в успех начатого дела. Но в одно прекрасное утро граф все-таки пришел в галерею.

— Боже мой! — воскликнул он, посмотрев на стоящую передо мной картину. — Мадемуазель Лосон, что вы делаете?

Его недовольный тон поразил меня — уже сейчас было видно, что мои старания не пропали даром. Я почувствовала, что заливаюсь краской, и уже приготовилась резко возразить, но он продолжил свою мысль:

— Вы вернете картине яркость красок, которые снова заставят всех вспомнить об этих проклятых изумрудах?

Он был доволен шуткой и тем, как я вздохнула, услышав, что у него нет других претензий ко мне. Чтобы скрыть свое смущение, я сказала:

— Теперь вы убедились в том, что женщина может обладать некоторым профессиональным мастерством?

— Я всегда подозревал, что вы — непревзойденный реставратор. Кто, как не женщина решительная, с характером, поторопится приехать сюда, чтобы отстоять в глазах света вторую половину человечества, которую, как мне представляется, ошибочно называют слабым полом?

— Единственное, чего я хочу, — это качественно закончить работу.

— Если бы у всех феминисток был ваш здравый смысл, мы бы избежали многих проблем!

— Полагаю, некоторых проблем с моей помощью вы все же избежали, потому что еще немного и картины пришлось бы…

— Знаю, знаю. Поэтому я и решил вызвать вашего отца. Увы, он не смог приехать. Но вместо него приехала дочь. Нам очень повезло!

Я повернулась к картине, но не решилась до нее дотронуться: боялась, что дрогнет рука. Моя работа требует полной сосредоточенности.

Граф подошел и встал совсем рядом. Делая вид, что разглядывает картину, он явно наблюдал за мной.

— Это, наверное, очень интересно, — заметил он. — Вы должны посвятить меня в суть дела.

— Прежде чем начать реставрацию, я провела пару экспериментов, чтобы убедиться, что использую самый лучший метод.

— И какой же оказался самым лучшим? — Он пристально посмотрел на меня, и я снова почувствовала, что краснею.

— Слабый спиртовой раствор. Он бессилен на затвердевшем слое масляной краски, но в данном случае ее смешали с древесным маслом…

— Какая вы молодец!

— Это моя работа.

— В которой вы настоящий профессионал.

— Значит, вы в этом убедились? — Мой голос прозвучал немного нетерпеливо, и я сжала губы, чтобы сгладить впечатление, которое могло произвести мое восклицание.

— Еще нет, но уже начинаю убеждаться. Вам нравится эта картина, мадемуазель Лосон?

— Интересная работа, но не самая лучшая. Ее, конечно, не сравнить с полотнами Фрагонара или Буше. Видимо, художник был мастером цветовой гаммы. Прекрасный ализарин, смелость в выборе колорита, кисть немного тяжеловата, но… — Я замерла, почувствовав, что он подсмеивается надо мной. — Боюсь, я становлюсь довольно скучной, когда говорю о живописи.

— Вы слишком самокритичны, мадемуазель Лосон.

Я? Самокритична? Мне об этом говорили первый раз в жизни, но я знала, что это правда. И еще знала, что похожа на ежа, защищающегося с помощью своих иголок. Значит, я выдала себя.

— Вы скоро закончите реставрацию этой картины, — продолжал он.

— И узнаю о вашем решении, — подхватила я.

— Уверен, вы не сомневаетесь в том, каков будет вердикт, — ответил он и, улыбнувшись, оставил меня одну.


Через несколько дней картина была закончена, и граф пришел, чтобы объявить приговор. Несколько секунд он неодобрительно хмурился, и я совсем упала духом, хотя до того, как он вошел, была довольна своей работой. Яркие краски, выделка платья и смелость цветовых сочетаний, отличавшие стиль художника, напоминали Гейнсборо. До реставрации все это было скрыто.

А он стоял и уныло покачивал головой!

— Вы недовольны? — спросила я.

Он покачал головой.

— Ваша Светлость, я не знаю, что вы ожидали увидеть, но уверяю вас, любой знаток живописи…

Он переключил внимание на меня. Брови приподнялись, губы дрогнули в улыбке, маскируя удивление, которое чуть не выдали его глаза.

— …оценил бы вашу работу, — закончил он за меня. — О да, обладай я талантом, я бы закричал: «Это чудо! Скрытое под пеленой времен предстало перед нами во всем своем блеске!!» Действительно, это великолепно, но я все еще думаю об изумрудах. Вы не представляете, сколько они нам доставили хлопот. Теперь, благодаря вашим стараниям, мадемуазель Лосон, в замке опять начнется изумрудная лихорадка. Возникнут новые догадки, предположения.

Граф дразнил меня! Я со злостью подумала, что он надеялся на мой провал, и теперь не хочет признавать себя побежденным, а поскольку он не может отрицать очевидного, то заговорил о своих изумрудах.

Затем я напомнила себе, что каков бы он ни был, меня это не касается. Меня интересует не граф, а его коллекция.

— К работе у вас претензий нет? — холодно спросила я.

— Вы оправдали ваши рекомендации.

— Так вы хотите, чтобы я продолжала работу?

На его лице мелькнуло непонятное мне выражение.

— В противном случае я был бы очень огорчен.

Я просияла. Победа!

Но мой триумф был неполным. Граф стоял передо мной и улыбался, будто напоминая мне, как безошибочно он угадывал мои сомнения и страхи — все, что я хотела скрыть.

Мы оба не заметили, как в галерею вошла Женевьева. Возможно, она уже несколько секунд наблюдала за нами.

Граф первым увидел ее.

— Что тебе надо, Женевьева? — спросил он.

— Я… Я пришла посмотреть, как идет реставрация.

— Что ж, подойди и посмотри.

Она приблизилась с тем угрюмым видом, какой у нее часто бывал на людях.

— Вот! — сказал граф. — Ну, не чудо ли?

Она промолчала.

— Мадемуазель Лосон ожидает похвал. Ты же помнишь, какой картина была раньше?

— Не помню.

— Ба! Да у тебя совсем нет художественного вкуса! Ты должна воспользоваться приездом мадемуазель Лосон — пусть она научит тебя разбираться в живописи.

— Значит… она остается?

Его голос вдруг изменился.

— И надеюсь, надолго, — сказал он почти ласково. — Ты же знаешь, наш замок нуждается в таких замечательных реставраторах, как она.

Женевьева быстро посмотрела на меня. Ее глаза были похожи на черные холодные камни. Она повернулась к картине и сказала:

— Раз она такая умная, пусть найдет изумруды.

— Вот видите, мадемуазель Лосон, именно об этом я и говорил.

— Они в самом деле выглядят великолепно, — ответила я.

— Без сомнения, это благодаря смелости… э-э-э… цветовых сочетаний?

Его насмешки были мне также безразличны, как и затаенные обиды его дочери. Меня интересовали только эти прекрасные картины, а окутывавший их туман забвения делал мои планы еще заманчивее.

Он опять отгадал, о чем я думаю.

— Ну, я покидаю вас, мадемуазель Лосон. Полагаю, вам не терпится побыть наедине… с картинами.

Он знаком приказал Женевьеве следовать за ним. Они ушли, а я осталась стоять в галерее, переводя взгляд с одной картины на другую.

В моей жизни редко выпадали такие волшебные минуты.


Теперь, окончательно утвердившись в замке, я решила воспользоваться предложением графа и наведаться в конюшню. Получив в свое распоряжение лошадь, я смогла бы лучше узнать окрестности. Я уже изучила городок, пила кофе в булочной, поболтала с ее радушной, но излишне любопытной хозяйкой. О графе она говорила с почтением, хотя и не совсем охотно, о Филиппе — с легким пренебрежением, о Женевьеве — с жалостью. Ах! Мадемуазель, значит, чистит картины! Да, да, это очень интересно, очень, и она надеется, что мадемуазель зайдет еще и попробует кусочек нашего фирменного пирога, который очень любят в Гайаре. Была я и на рынке, где на меня бросали любопытные взгляды, и на старом постоялом дворе, и в церкви.

Понятное дело, теперь меня привлекали дальние прогулки, тем более, что конюшня всегда была к моим услугам. Мне подобрали коня по кличке Боном, и мы с самого начала понравились друг другу.

Я была приятно удивлена, когда Женевьева как-то утром спросила, нельзя ли ей поехать со мной. Она была в миролюбивом настроении, и по дороге я поинтересовалась, зачем она закрыла меня в каменном мешке.

— Вы же сами сказали, что не боитесь. Я и не думала, что вы примете это так близко к сердцу.

— Очень глупо. А если бы Нуну меня не нашла?

— Через некоторое время я бы вас освободила.

— Через некоторое время! А ты знаешь, что я могла бы там умереть?

— Умереть?! — воскликнула она в ужасе. — Никто не умирает оттого, что его заперли в темной комнате.

— Некоторые нервные люди могут умереть от испуга.

— Но не вы. — Она пристально посмотрела на меня. — Вы ничего не рассказали моему отцу. Я думала, расскажете… раз вы такие друзья.

Она пришпорила коня и поехала немного впереди, а когда мы вернулись на конюшню, небрежно заметила:

— Мне не разрешают ездить одной. Я должна брать с собой одного из грумов. Сегодня утром меня некому было сопровождать. Если бы я не поехала с вами, то не поехала бы вообще.

— Всегда к твоим услугам, — холодно ответила я.


Филиппа я встретила в парке. Как мне показалось, он знал, что я гуляю, и вышел специально, чтобы поговорить со мной.

— Поздравляю, — сказал он. — Я только что видел картину. Разительные перемены, картину нельзя узнать.

Я покраснела от удовольствия. В отличие от графа, Филипп искренне радовался моему успеху.

— Мне приятно, что вы так считаете.

— А как можно считать иначе?! Это чудо. Я восхищен… не только картиной, но и вами.

— Вы очень любезны!

— Боюсь, когда вы приехали, я был недостаточно вежлив с вами.

От удивления я не знала, как поступить в такой ситуации.

— Вы не были невежливы, и ваше удивление вполне объяснимо.

— Видите ли, это касалось кузена. Естественно, я не мог принять решение без его ведома.

— Естественно. Вы очень добры, если продолжаете проявлять ко мне столько же участия.

Он нахмурился.

— Я чувствую некоторую ответственность за вас… — начал он. — Надеюсь, вы не пожалеете, что приехали.

— Конечно, не пожалею. Работа обещает быть очень интересной.

— Ах, да… да… работа.

Он заговорил о парке, в котором мы прогуливались, и настоял на том, чтобы я посмотрела скульптурные украшения Лебрена, выполненные им вскоре после фресок в Зеркальной галерее Версаля.

— К счастью, они не пострадали во время революции, — пояснил он, и я почувствовала его благоговение перед всем, что связано с замком. Право, его искренность и простодушие начинали нравиться мне.


Дни текли однообразно. Я рано приходила в галерею и работала все утро. После обеда обычно гуляла в парке и возвращалась до сумерек, которые в это время года наступали в пятом часу. Потом я готовила растворы или читала свои старые записи. Так проходило время до ужина. Ужинала я одна, но несколько раз мадемуазель Дюбуа приглашала меня к себе. Я не могла отказаться и была вынуждена в сотый раз слушать историю ее жизни: что она была дочерью адвоката и ее воспитывали не для работы, что ее отца подвел компаньон и тот умер от разрыва сердца, а она, оставшись без гроша, стала гувернанткой. Рассказанная с жалобными интонациями, эта история нагоняла на меня такую тоску, что я спешно прощалась, возвращалась к себе и усаживалась читать какую-нибудь книгу из библиотеки (Филипп сказал, что граф с радостью позволяет мне пользоваться в замке всем, что может оказаться мне полезным).

В те ноябрьские дни я была в стороне от жизни замка и лишь смутно догадывалась о ней, когда до моей комнаты доносились звуки музыки — иногда знакомой, иногда нет.

Однажды на прогулке я встретила Жан-Пьера. Он тоже был верхом. Доброжелательно поздоровался со мной и спросил, не собиралась ли я их навестить. Я сказала, что собиралась.

— Давайте сначала заедем на сен-вальенские виноградники, потом вместе вернемся.

Я никогда не ездила в сторону Сен-Вальена и поэтому сразу согласилась. К тому же я всегда была рада встрече с Жан-Пьером, меня привлекали его энергия и жизнерадостность. Дом Бастидов без него становился не таким приветливым.

Мы заговорили о приближающемся Рождестве.

— Вы проведете его с нами, мадемуазель?

— Это официальное приглашение?

— Знаете, я не люблю формальностей. Это просто искреннее пожелание, высказанное от имени всей семьи. Почтите нас своим присутствием!

Я сказала, что буду рада видеть семью Бастидов и что с их стороны очень мило пригласить меня.

— Мы действуем из корыстных убеждений, мадемуазель.

Он быстро наклонился ко мне и тронул за руку. Я не придала значения его порывистости, приняв ее за свойственную французам галантность.

— Не стану рассказывать вам о том, как мы обычно встречаем Рождество, — засмеялся он. — Пусть это будет для вас сюрпризом.

Когда мы приехали на сен-вальенские виноградники, меня представили господину Дюрану, управляющему. Его жена принесла вино и печенье. Печенье показалось мне очень вкусным, а Жан-Пьер и господин Дюран принялись обсуждать качество вина. Предоставив меня жене, господин Дюран завел с Жан-Пьером разговор о делах.

Госпожа Дюран многое обо мне знала. Очевидно, замок был главной темой местных сплетен. Что я думаю о замке, о графе? Я отвечала осторожно, и она, решив, что из меня не вытянешь ничего нового, заговорила о своих заботах, о том, как она беспокоится о господине Дюране, потому что он слишком стар для такой изнурительной работы.

— Все заботы, да заботы! После бедствия, которое случилось десять лет назад, в Сен-Вальене не было ничего хорошего, но господин Жан-Пьер — кудесник, и вино Гайара возрождается. Думаю, Его Светлость скоро позволит моему мужу уйти на покой.

— Он должен ждать разрешения Его Светлости?

— Конечно. Его Светлость подарит ему домик. Как я мечтаю хоть немного отдохнуть! Заведу несколько кур и корову… или, может быть, две. И для мужа так будет лучше. Старику это не по силам. Он уже не молод, чтобы управляться с таким хозяйством. Одному Богу известно, побьет ли морозом виноградники? А в дождливое лето всегда много вредителей. Хотя самое худшее — весенние заморозки. Погожий день и вдруг — мороз! Подкрадется, как ночной вор, не оставит нам ни одной виноградины. А если мало солнца, виноград будет кислым. Такая жизнь — для молодых… для таких, как господин Жан-Пьер.

— Надеюсь, вы скоро отдохнете.

— Все в руках Господа нашего, мадемуазель.

— Или Его Светлости, — заметила я.

Она развела руками, словно говоря, что это одно и то же.

Через некоторое время Жан-Пьер вернулся, и мы уехали из Сен-Вальена. По дороге заговорили о Дюранах, и он сказал, что бедному старику уже давно пора на покой.

— Он и вправду должен ждать решения графа?

— Да, — ответил Жан-Пьер. — Здесь все зависит от Его Светлости.

— Вас это возмущает?

— Считается, что время деспотов кончилось.

— Вы можете уехать, он не сможет вам помешать.

— Оставить дом?

— Если вы так ненавидите графа…

— Я произвожу такое впечатление?

— Когда вы говорите о нем, ваш голос становится жестким, и в глазах появляется что-то…

— Это все равно. Я гордый человек. Может быть, слишком гордый. Но эта земля — мой дом, так же, как и его. Моя семья жила здесь веками. Его тоже. Единственная разница в том, что они жили в замке, а мы выросли при замке, но это и наш дом тоже.

— Понимаю.

— Если я не люблю графа, то это, скорее, по традиции. Что для него значит эта земля? Он здесь едва появляется. Предпочитает свой парижский особняк. А нас он не замечает. Мы не достойны его светлейшего внимания. Но он никогда не выживет меня из моего собственного дома. Я работаю на него, потому что это мой долг, но стараюсь не видеть его и не думать о нем. Вы будете чувствовать то же самое, если уже не чувствуете.

Вдруг он запел. У него был приятный тенор, голос дрожал от волнения. Песня была старая — из тех, что французские крестьяне некогда сочиняли о своих господах.

Замолчав, он выжидательно посмотрел на меня.

— Мне нравится, — сказала я.

— Я рад, мне тоже.

Он посмотрел на меня так пристально, что я не выдержала и пришпорила лошадь. Боном пустился галопом. Жан-Пьер поскакал за мной, и вскоре мы вернулись в Гайар.

Когда мы проезжали по виноградникам, я увидела графа. Он ехал со стороны дома Бастидов. Заметив нас, он поприветствовал меня кивком головы.

— Вы хотели меня видеть, Ваша Светлость? — спросил Жан-Пьер.

— В следующий раз, — ответил граф и ускакал.

— Вы должны были быть на месте? — спросила я.

— Нет. Он знал, что я в Сен-Вальене. Я ездил по его поручению.

Я не знала, что и подумать, но когда мы проезжали мимо хозяйственного двора, из конторы вышла Габриелла. Ее щеки горели румянцем, и она выглядела очень хорошенькой.

— Габриелла! — позвал Жан-Пьер. — У нас мадемуазель Лосон.

Она улыбнулась, но, как мне показалось, с каким-то отсутствующим видом.

— Заезжал граф, я видел, — уже другим тоном сказал Жан-Пьер. — Что ему надо?

— Он проверил несколько цифр… и все. Он зайдет в другой раз, чтобы поговорить с тобой.

Жан-Пьер нахмурился.

Госпожа Бастид приняла меня, как всегда, радушно, но, за время пребывания у них, я не могла не заметить, как рассеянна Габриелла и как подавлен Жан-Пьер.


На следующее утро в галерею заглянул граф.

— Как продвигается работа? — спросил он.

— Полагаю, удовлетворительно.

Усмехнувшись, он посмотрел на картину, над которой я работала. Указав на хрупкий обесцвеченный верхний слой, я сказала, что картина покоробилась из-за лака.

— Наверное, вы правы, сказал он равнодушно. — Я очень рад, что вы не все время проводите за работой.

Я подумала, что он намекает на мою вчерашнюю верховую прогулку, и запальчиво возразила:

— Отец всегда говорил, что работать после обеда неблагоразумно. Реставрация требует полной сосредоточенности, а проработав все утро, теряешь живость восприятия.

— Вчера вы выглядели на удивление живо.

— Живо? — переспросила я в замешательстве.

— По крайней мере, по вашему виду нельзя было сказать, что вы скучаете. Видимо, за пределами замка достопримечательностей не меньше, чем внутри.

— Вы имеете в виду верховую езду? Но вы сказали, что я могу пользоваться конюшней по возможности.

— Счастлив, что вы изыскали такую возможность. И друзей, с которыми можно разделить удовольствие.

Я застыла. Конечно, ему была не по душе моя дружба с Жан-Пьером.

— Очень любезно с вашей стороны интересоваться тем, как я провожу свободное время.

— Знаете, я стал очень интересоваться… картинами.

Мы как раз обходили галерею, разглядывая полотна, но я подозревала, что он это делает без особого внимания, и поэтому решила, что его замечание относится к моим прогулкам: он противится им не из-за Жан-Пьера, а из-за того, что я могла бы больше времени посвятить работе. Эта мысль привела меня в бешенство.

Я выпалила:

— Если вы не удовлетворены скоростью, с которой продвигается работа…

Он резко обернулся, будто радуясь возможности посмеяться надо мной.

— Что вас навело на эту мысль, мадемуазель Лосон?

— Я подумала… что…

Он слегка склонил голову набок. Ему удавалось открывать такие черты моего характера, о которых я сама не подозревала. Он будто говорил: «Смотри, как ты быстро обижаешься! Почему? Потому что чувствуешь себя уязвимой!.. Очень уязвимой!»

— Так вы довольны моей работой? — запинаясь, спросила я.

— Очень, мадемуазель Лосон.

Он продолжал бродить по галерее, а я вернулась к картине и даже не оглянулась, когда он вышел, тихо закрыв за собой дверь. В оставшееся время я уже не могла спокойно работать.


Женевьева догнала меня по пути к конюшне.

— Мадемуазель, поедете со мной в Карефур?

— В Карефур?

— Там живет мой дедушка. Если вы не захотите, мне придется взять одного из наших грумов. Я собираюсь навестить старика. Уверена, он с удовольствием познакомится с вами.

Я уже склонялась к тому, чтобы отказаться от такого невежливого приглашения, но упоминание о деде заставило меня переменить решение. Меня интересовала судьба маленькой Франсуазы, чьи записные книжки мне показывала Нуну. Возможность познакомиться с отцом малышки, увидеть дом, где безмятежно прошло ее детство, была непреодолимым соблазном.

Женевьева держалась в седле легко и непринужденно. Объясняя дорогу, она показывала то на дерево, то на пригорок. Один раз мы даже остановились, чтобы взглянуть на замок.

Вид открывался величественный. Расстояние лишь подчеркивало гармонию древних зубчатых стен, массивных подпор, круглых башен и их остроконечных крыш. Замок стоял прямо среди виноградников. Я видела лишь шпиль церкви и купол мерии, возвышавшиеся над городскими крышами.

— Вам нравится? — спросила Женевьева.

— Красиво.

— Все это принадлежит папе, но никогда не будет моим. Родилась бы я мальчиком! Папа был бы доволен.

— Если ты будешь слушаться и хорошо себя вести, он и так будет доволен, — назидательным тоном сказала я.

Женевьева бросила на меня презрительный взгляд, и я почувствовала, что заслужила его.

— Мадемуазель, вы и впрямь говорите, как гувернантка. Они никогда не говорят то, что думают. Учат, как надо поступить… но сами все делают по-своему. — Она посмотрела на меня сбоку, смеясь. — Нет, я не о Черепке. Она не способна на самостоятельные поступки. Но вот другие люди…

Я вдруг вспомнила о гувернантке, которую она закрыла в каменном мешке, и не стала продолжать разговор.

Женевьева пришпорила лошадь и вырвалась вперед. Она была прелестна со своими развевающимися из-под шляпы волосами. Я догнала ее и поехала рядом.

— Если бы у папы родился сын, кузен Филипп оказался бы не у дел. Вот было бы хорошо!

— Кажется, он к тебе неплохо относится.

Она искоса взглянула на меня.

— Одно время меня прочили ему в невесты.

— Ах, вот оно что… понимаю. Теперь уже нет?

Она тряхнула волосами.

— Мне все равно. Не думаете же вы, что я хочу выйти замуж за Филиппа?

— Он значительно старше тебя.

— На четырнадцать лет… В два раза.

— Но когда ты повзрослеешь, разница будет не так заметна.

— Все равно папа высказался против. Как вы думаете, мадемуазель, почему? Скажите, вы ведь многое знаете!

— Поверь, я ничего не знаю о намерениях твоего отца. Я вообще ничего не знаю о твоем отце… — бросила я в сердцах и сама удивилась резкости своей интонации.

— Значит, вы ничего не знаете?! Тогда я вам кое-что расскажу. Филипп очень разозлился, когда узнал, что папа не позволит ему на мне жениться.

Она вскинула голову и самодовольно улыбнулась. Я не удержалась от колкости:

— Возможно, Филипп плохо тебя знает.

Это ее рассмешило.

— По правде говоря, дело не во мне, — призналась она, — а в том, что я папина дочь. Но когда маму… Когда мама умерла, папа передумал. Он тогда многое решил заново. Я думаю, он хотел задеть Филиппа.

— Зачем ему задевать Филиппа?

— О… просто потому, что это доставляет ему удовольствие. Папа не любит людей.

— Уверена, это неправда. Нельзя не любить… всех подряд… без причины.

— Папа необычный человек. — Она говорила чуть ли не с гордостью, а голос дрожал — то ли от ненависти, то ли от восторга.

— Каждый человек чем-нибудь не похож на остальных людей, — заметила я.

Она тоненько засмеялась. Я заметила, она всегда так смеялась, когда говорила об отце.

— Он не любит меня, — продолжала она. — Понимаете, я похожа на маму. Нуну говорит, что я с каждым днем становлюсь все больше похожей на нее. Я напоминаю ему о ней.

— Ты слушаешь слишком много сплетен.

— Вы их совсем не слушаете?

— Пересуды — не самое лучшее времяпровождение.

Это ее тоже рассмешило.

— Сами-то вы не всегда проводите время наилучшим образом.

Я покраснела, а она погрозила мне пальцем.

— На самом деле вы очень даже любите сплетни, мисс. Ну и что? Вы мне за это нравитесь. Будь вы такой чистенькой и прилизанной, какую из себя изображаете, я бы вас на дух не переносила.

Я переменила тему.

— Почему ты говоришь с отцом так, будто побаиваешься его?

— Но его все боятся.

— Я не боюсь.

— Правда, мисс?

— Почему я должна его бояться? Если ему не понравится моя работа, он скажет об этом. Я уеду и больше никогда его не увижу.

— Да, вам легче. Мама боялась его… ужасно боялась.

— Она тебе сама говорила?

— Нет, но я понимала. А потом, вы же знаете, что с ней произошло.

— Не поторопиться ли нам? Если мы будем попусту терять время, то вернемся в сумерках.

Она тоскливо посмотрела на меня и проговорила:

— А как вы думаете, когда люди умирают… не просто умирают, а когда их… Как вы думаете, они выходят из могил? Может быть, они возвращаются в мир и ищут…

Я резко оборвала ее:

— О Господи, Женевьева, какой вздор у тебя на уме!

— Мисс… — Она понизила голос, но ее слова прозвучали, как крик о помощи. — Ночью я просыпаюсь от испуга и слышу в замке какие-то звуки.

— Женевьева, я тоже иногда просыпаюсь от какого-нибудь испуга. Обычно, когда приснится что-нибудь плохое.

— Шаги на лестнице… стук… Я ведь слышу их! Слышу! Лежу, дрожа от страха… и ожидая увидеть…

— Маму?

Девочка явно просила меня о помощи. Я вздохнула. Бессмысленно убеждать ее в том, что она говорит ерунду, что привидений не бывает. Ей это не поможет: она подумает, что это обычные взрослые разговоры, которыми те утешают капризных детей.

Я сказала:

— Послушай, Женевьева, давай на минутку допустим, что привидения бывают и твоя мама в самом деле приходит в замок.

Она кивнула, ее глаза загорелись любопытством.

— Мама тебя любила?

Женевьева крепко сжала поводья.

— Да, любила… Никто не любил меня так, как она.

— Значит, она ни за что не обидела бы тебя, верно? Почему же ты думаешь, что после своей смерти она стала относиться к тебе по-другому?

Она остановилась и перевела дух. Я была довольна собой, потому что придумала, как ее утешить, когда она в этом так нуждалась.

— Когда ты была маленькой, она о тебе заботилась. Когда ты делала неверный шаг и могла упасть, она подбегала к тебе и подхватывала на руки, верно? — Женевьева кивнула. — Неужели ее отношение к тебе изменилось только потому, что она умерла? Мне кажется, что ты слышишь, как скрипят старые половицы, хлопают двери, дребезжат стекла… что-нибудь в этом роде. Может быть, у вас есть мыши… Но все же представим, что привидения существуют. Ты не считаешь, что мама пришла бы, чтобы защитить тебя?

— Да! — воскликнула она. Ее глаза сияли. — Да, конечно. Она любила меня.

— Вспомни об этом, когда проснешься ночью от испуга.

— Обязательно, — сказала она.

Я была довольна, но чувствовала, что продолжение разговора может испортить произведенное впечатление, поэтому пришпорила коня.

До Карефура мы доехали в молчании. Это был старый дом, стоявший в стороне от перекрестка. Вокруг высился каменный забор, но кованые железные ворота с причудливым орнаментом оказались открытыми. Мы прошли под широкой аркой и очутились во дворе. Меня оглушила тишина. Нет, не таким я представляла себе дом смышленой девчушки, описывавшей в маленьких книжечках каждый день своей жизни.

Женевьева взглянула на меня, пытаясь понять мое первое впечатление, но я, надеюсь, не выдала своих эмоций.

Мы оставили лошадей в конюшне, и Женевьева подвела меня к двери. Она взмахнула тяжелым дверным молотком, и я услышала, как по нижнему этажу дома прокатилось эхо ее удара. Последовала тишина, потом послышалось шарканье ног, дверь открылась. Перед нами стоял слуга.

— Добрый день, Морис, — сказала Женевьева. — Сегодня со мной приехала мадемуазель Лосон.

Обменявшись любезностями, мы вошли в прихожую с мозаичным полом.

— Как дедушка, Морис? — спросила Женевьева.

— Все так же, мадемуазель. Сейчас посмотрю, не занят ли он.

Морис отсутствовал несколько мгновений, затем снова появился в прихожей и сказал, что хозяин готов принять нас.

В комнате, куда мы вошли, не было камина, и я почувствовала легкий озноб. Когда-то здесь, наверное, было благоустроенное жилье. Все пропорции прекрасно соблюдены, на потолке выбита какая-то надпись на средневековом французском языке. Закрытые ставни пропускали минимум света, обстановка комнаты выглядела более, чем аскетично. В инвалидном кресле на колесах сидел старик. Я вздрогнула: он скорее походил на труп, а не на живого человека. Только в глубоко запавших глазах светилась жизнь. В руках он держал книгу, которую закрыл, когда мы вошли. На нем был коричневый халат, подвязанный шнурком того же цвета.

— Дедушка, — сказала Женевьева, — я пришла тебя навестить.

— Дитя мое, — ответил он удивительно твердым голосом и протянул вперед тонкую белую руку с множеством голубых прожилок.

— Я привела мадемуазель Лосон, — продолжала Женевьева. — Она приехала из Англии, чтобы привести в порядок папины картины.

Его глаза пытливо посмотрели на меня.

— Мадемуазель Лосон, извините, что не встаю. Мне это удается лишь изредка, да и то с помощью слуг. Я рад, что вы пришли с моей внучкой. Женевьева, принеси стул мадемуазель Лосон… и себе.

— Хорошо, дедушка.

Мы сели. Он любезно расспросил меня о работе, а затем сказал, что Женевьева должна показать мне его коллекцию — возможно, некоторые картины нуждаются в реставрации. Мысль о перспективе поселиться в этом доме повергла меня в уныние. Со всеми своими загадками замок все-таки был живым местом. Именно живым! А этот дом похож на жилище мертвеца.

Старик обращался к Женевьеве не часто, но я заметила, что он все время за ней наблюдает. Меня даже удивило, с каким напряженным вниманием он следил за ней, и я подумала, что он за нее волнуется. Почему она считает, что ее никто не любит (а это, как мне казалось, было главной причиной ее плохого поведения), когда дед в ней души не чает?

Он интересовался, чем она занимается, что проходит с учителями. О мадемуазель Дюбуа он говорил так, будто хорошо ее знал, хотя из слов Женевьевы я заключила, что они никогда не встречались. С Нуну он, конечно, был хорошо знаком: раньше она жила в его доме, и он отзывался о ней, как о старом друге.

— Как поживает наша Нуну, Женевьева? Надеюсь, ты ее не обижаешь? Она — добрая душа, хотя и простоватая. Нуну любит тебя, не забывай об этом.

— Хорошо, дедушка.

— Надеюсь, ты с ней не ссоришься?

— Не часто, дедушка.

— Но бывает? — Обеспокоенный, он насторожился.

— Ну, совсем немножко. Я просто говорю: «Ты глупая старуха».

— Это нехорошо. Ты после молишься о прощении?

— Да, дедушка.

— Бесполезно молиться, если сразу же опять грешить. Держи себя в руках, Женевьева. А если тебе захочется сделать что-нибудь дурное, вспомни о загробных муках, которые уготованы всем грешникам.

Интересно, знает ли он о безумствах своей внучки? Может быть, Нуну приходит сюда и все ему рассказывает? Известно ли ему, что девочка закрыла меня в подземелье?

Он послал за вином и за традиционными галетами. Угощенье принесла старая женщина, в которой я по рассказам узнала госпожу Лабис. Ее седые волосы закрывал белый чепец, но во всем ее облике было что-то мрачное. Она с угрюмым видом поставила вино и, не ответив на приветствие Женевьевы, сделала реверанс и вышла.

Когда мы пили вино, старик сказал:

— Я слышал, что картины должны реставрировать, но не ожидал, что это будет делать дама.

Я рассказала о смерти отца и объяснила, что выполняю его обязательства.

— Сначала возникли трудности, — поделилась я, — но теперь граф, кажется, доволен.

Старик внезапно скривил губы и вцепился пальцами в плед.

— Значит… он доволен вами.

Его голос и выражение лица изменились. Женевьева, сидевшая на краешке стула, с беспокойством смотрела на деда.

— По крайней мере, я так думаю, раз он позволил мне работать дальше.

— Надеюсь… — начал старик, но его голос звучал совсем тихо, и я не расслышала окончания фразы.

— Извините?

Он покачал головой. Упоминание о графе его явно расстроило. Похоже, есть еще один человек, ненавидящий Его Светлость. Почему? За что?

Разговор не клеился, и Женевьева попросила разрешения показать мне сад. Мы вышли из гостиной, прошли по коридорам, потом по каменному полу кухни, через которую девочка вывела меня из дома.

— Дедушка рад тебя видеть, — сказала я. — Думаю, он хочет, чтобы ты почаще навещала его.

— Он не замечает, как идет время. Он все забывает. Дедушка очень старый, раньше он не был таким… до удара. У него бывают провалы памяти.

— Папа знает, что ты к нему ходишь?

— Я ему не говорю.

— А сам он здесь не бывает?

— Перестал бывать с тех пор, как умерла мама. Дедушка и не захотел бы его видеть, верно? Вы можете представить папу и этом доме?

— Нет, — честно ответила я.

Я оглянулась на дом и увидела, как в комнате на верхнем этаже шевельнулась занавеска. За нами наблюдали. Женевьева поймала мой взгляд.

— Это госпожа Лабис. Очевидно, вы ее заинтересовали. Ей не по душе современные нравы, она бы хотела вернуться в старые времена, когда она была горничной, а Лабис — лакеем. Не знаю, чем они теперь занимаются. В доме они живут потому, что надеются получить что-нибудь по завещанию, которое останется после дедушки.

— Странные домочадцы, — сказала я.

— Все дело в том, что дедушка уже три года дышит на ладан. Доктор говорит, что он долго не проживет — вот Лабисы и ждут.

Три года назад. Именно тогда умерла Франсуаза. Неужели ее смерть стала для него таким ударом? Если он любил дочь так же, как любит внучку, это можно понять.

— Я знаю, о чем вы думаете! — воскликнула Женевьева. — Вы думаете о том, что в то же самое время умерла мама. Так нот, дедушку разбил паралич ровно за неделю до ее смерти! Разве это не странно?.. Все думали, что умрет он, а умерла она.

Странно! Она умерла от слишком большой дозы опиума через неделю после того, как парализовало ее отца. Неужели на нее это так подействовало, раз она покончила жизнь самоубийством?

Женевьева повернула назад к дому, я молча пошла за ней. В заборе была калитка, и девочка шмыгнула туда, приглашая меня сделать то же самое. Мы оказались на мощенном булыжником дворике. Там было очень тихо. Женевьева пошла к дому, я последовала за ней, чувствуя себя заговорщицей.

Мы вошли в темный коридор.

— Где мы? — спросила я, но она приложила палец к губам.

— Я хочу вам кое-что показать.

Она пересекла коридор, направляясь к какой-то двери, толкнула ее, и дверь открылась. В комнате было голо: ничего, кроме соломенного тюфяка, скамейки для молений и деревянного сундука. На каменных плитах пола не было ни коврика, ни дорожки.

— Дедушкина любимая комната, — объявила она.

— Похоже на келью монаха, — сказала я.

Она с довольным видом огляделась по сторонам и открыла сундук.

— Женевьева! — воскликнула я. — Как ты смеешь?..

Увы! Любопытство взяло верх — я не удержалась и заглянула в сундук. Там лежала власяница и кое-что еще, заставившее меня вздрогнуть: плеть!

Женевьева захлопнула крышку сундука.

— Ну, что вы думаете об этом доме, мадемуазель? — спросила она. — Не находите, что здесь так же интересно, как в замке?

— Нам пора, — сказала я. — Мы должны попрощаться с твоим дедушкой.

Всю обратную дорогу она молчала. Я тоже — мне не давал покоя этот странный дом, никак не выходивший у меня из головы. Так бывает, когда не можешь забыть какой-нибудь ночной кошмар.


Гости, жившие в замке, уехали, и я сразу почувствовала перемены в отношении ко мне. Однажды утром, когда, выходя из галереи, я столкнулась лицом к лицу с графом, он сказал:

— Ну вот, гости разъехались, мисс Лосон. Знаете, мне бы хотелось, чтобы вы время от времени ужинали с нами. В семейном кругу, понимаете? Вы могли бы просветить нас на предмет вашего увлечения. Не возражаете?

Я не возражала.

— Тогда присоединяйтесь к нам сегодня вечером, — пригласил он.

В комнату я вернулась в приподнятом настроении. После наших встреч я всегда работала с большим жаром, чем обычно, хотя зачастую мой творческий пыл объяснялся яростью. Я достала свое черное бархатное платье и разложила на кровати. В это время раздался стук в дверь, и вошла Женевьева.

— Вы куда-то собираетесь на ужин? — спросила она.

— Нет, я ужинаю с вами.

— И вы довольны? Это папа вас пригласил?

— Получить приглашение к семейному столу всегда приятно, особенно, если это случается довольно редко.

Она задумчиво провела рукой по платью и сказала:

— Я люблю бархат.

— Я иду в галерею. Ты хотела мне что-нибудь сказать?

— Нет, я зашла просто так.

— Ты можешь пойти со мной.

— Нет, я не хочу.

Я отправилась в галерею одна и пробыла там до тех пор, пока не настало время переодеваться к ужину. Мне принесли горячую воду. Принимая ванну, я чувствовала себя безумно счастливой. Но вот, собираясь надеть платье, я приблизилась к кровати — и в ужасе замерла, не веря собственным глазам. Несколько часов назад, когда я выложила платье из шкафа — чистое, отутюженное, — его оставалось только надеть, а теперь юбка свисала неровной бахромой: кто-то разрезал ее от пояса до подола. Лиф тоже искромсали. Я взяла платье в руки и тупо уставилась на него.

— Невероятно, — сказала я вслух. Подошла к звонку и дернула за шнурок колокольчика.

В комнату вбежала Жозетта.

— В чем дело, мадемуазель…

Я протянула ей платье. Она зажала рот руками, чтобы не закричать.

— Что это значит? — спросила я.

— Это… нарочно испортили платье. Но зачем?

— Вот и я не понимаю, — вырвалось у меня.

— Это не я, мадемуазель. Клянусь, не я! Я только принесла горячей воды, а это сделал кто-то другой.

— Я ни минуты не подозревала вас, Жозетта. Но я выясню, кто это сделал.

Она выскочила за дверь, почти истерически выкрикнув:

— Это не я! Это не я! Я не виновата!

А я осталась в комнате, все еще держа в руках испорченное платье. Подошла к платяному шкафу и вытащила другое — серое, с лиловой нашивкой. Не успела я его застегнуть, как появилась Жозетта, взволнованно размахивающая ножницами.

— Я знаю, кто это сделал, — объявила она. — Я нашла их в классной комнате… она их только что отнесла туда. Смотрите, мадемуазель, на них остались кусочки ткани. Вот ворсинки. Бархатные!

Я так и думала. Эта мысль пришла мне в голову почти сразу после того, как я обнаружила испорченное платье. Женевьева. Но почему она это сделала? Неужели она меня так ненавидит?


Я направилась к Женевьеве. Она сидела на кровати, равнодушно глядя под ноги, а Нуну с причитаниями металась по комнате.

— Зачем ты это сделала? — спросила я.

— Мне так захотелось.

Нуну застыла как вкопанная.

— Ты ведешь себя, как ребенок. Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Понимаю. Я знала, что это доставит мне удовольствие, поэтому, когда вы пошли в галерею, я побежала за ножницами.

— Но теперь-то ты жалеешь о случившемся?

— Нет.

— А я жалею. У меня не так много платьев.

— Наденьте с разрезами, вам пойдет. Уверена, кое-кому это понравится.

На ее лице появилась жалкая улыбка, и я поняла, что она готова заплакать.

— Перестань, — приказала я. — Нельзя так себя вести.

— Зато можно искромсать платье. Слышали бы вы, как скрипели ножницы. Чудесно!

Она вдруг засмеялась, и Нуну встряхнула ее за плечи.

Я вышла. Когда она в таком состоянии, ей все равно ничего не докажешь.

Ужин, который я ждала с большим нетерпением, прошел невесело. Я все время думала о Женевьеве. Она сидела с угрюмым видом, изредка поглядывая на меня. Наверное, ожидала, что я пожалуюсь ее отцу.

Я мало говорила, в основном — о картинах и замке, хотя чувствовала, что все это довольно скучно и граф разочарован. Возможно, он хотел услышать остроумные ответы на свои колкие замечания.

Как только ужин закончился, я с радостью ретировалась к себе, где принялась обдумывать свои дальнейшие действия. Надо урезонить Женевьеву, объяснить, что чужое горе еще никому не приносило счастья.

Вдруг в комнату вошла мадемуазель Дюбуа.

— Мне надо поговорить с вами, — сказала она. — Я потрясена!

— Успели узнать о моем платье?

— Об этом знают все в доме. Жозетта пошла к дворецкому, а тот — к графу. Мадемуазель Женевьева слишком многое себе позволяет.

— Так значит… ему все известно?

Она с недоумением посмотрела на меня.

— Разумеется.

— А где Женевьева?

— В своей комнате, прячется за нянькины юбки. Ее накажут, и она этого заслуживает.

— Не понимаю, какая ей радость от таких поступков.

— Она злая, вредная девочка! Она ревнует, потому что вас приглашают на семейный ужин, и граф проявляет к вам интерес.

— Естественно, раз его интересуют картины.

Она усмехнулась.

— Лично я в замке никогда не теряла бдительности. Конечно, приехав сюда, я понятия не имела, что это за дом. Граф… замок… звучит, как в сказке. Но когда мне рассказали все эти страшные истории, я испугалась. Уже была готова собрать чемоданы и уехать, но решила положиться на удачу, хотя знала, как это опасно. Такой человек, как граф, например…

— Не думаю, что вам грозит от него какая-нибудь опасность.

— Его жена умерла страшной смертью! Вы слишком доверчивы, мадемуазель Лосон, но я-то последнее свое место оставила из-за домогательств хозяина дома.

Она порозовела — от натуги, цинично подумала я. Видимо, ей самой стоило большого труда представить себя желанной. Я была уверена, что все эти похожие одна на другую истории обольщения — плод ее воображения.

— Затруднительное положение, — заметила я.

— Приехав сюда, я поняла, что мне надо проявлять особую осторожность, принимая во внимание репутацию графа. О нем вечно ходят какие-нибудь слухи.

— Слухи будут всегда, пока есть те, кто их разносит, — вставила я.

Мне многое в ней не нравилось: оживленность, с которой она принимала известия о чужих неприятностях, глупое жеманство, претензии на роль роковой женщины, даже длинный нос, делавший ее похожей на землеройку. Последнее обстоятельство было просто необъяснимо! Не могла же она изменить свою внешность! Но в тот вечер у нее на лице отражалась вся скудость ее души, и мне стало неприятно. Ненавижу сплетников.

Когда она ушла, я вздохнула с облегчением. Мои мысли занимала Женевьева. Наши отношения сильно пострадали, и это меня огорчало. Потеря платья была не так важна, как утрата доверия, которое я только-только начала завоевывать. Странно, несмотря на то, что она сделала, я чувствовала к ней еще большую нежность, чем прежде. Бедная девочка! Ей нужна забота. Она мечется во мраке, не зная, как привлечь к себе внимание. Я хотела понять ее, помочь ей. Мне подумалось, что в этом доме она ни в ком не находит понимания — презираемая и отвергнутая отцом, избалованная няней. Надо было действовать. Обычно я не поддаюсь минутным порывам, но в тот раз я не удержалась.

Я пошла в библиотеку. На мой стук никто не ответил. Тогда я вошла в комнату и дернула шнур звонка, а когда появился лакей, попросила передать графу, что я хочу с ним поговорить.

Дерзкий поступок! Я поняла это по лицу слуги, однако отступать было некуда. Скорее всего он вернется и скажет, что граф жалуется на занятость и просит отложить встречу до завтра. К моему удивлению, когда дверь распахнулась, в комнату вошел сам граф.

— Мадемуазель Лосон, вы за мной посылали?

Услышав насмешку, я вспыхнула.

— Я хотела поговорить с вами, Ваша Светлость.

Он нахмурился.

— Ах да, эта постыдная история с платьем. Я должен извиниться за поведение моей дочери.

— Я пришла не за извинениями.

— Вы очень снисходительны.

— Нет, когда я увидела платье, я очень рассердилась.

— Естественно. Убытки вам компенсируют, а Женевьева попросит у вас прощения.

— Мне это не нужно.

Недоумение на его лице вполне могло быть притворным. Мне, как всегда, казалось, что он наперед знает все мои мысли.

— В таком случае, будьте любезны, объясните, зачем вы меня… вызвали?

— Я вас не вызывала. Я пришла сюда, чтобы поговорить с вами.

— Ну что ж, я вас слушаю. Во время ужина вы были молчаливы — из-за этой дурацкой истории, конечно. Выдерживали национальный характер, демонстрируя полную невозмутимость и ничем не выдавая вашего негодования. Теперь все стало известно, и вы не рискуете раскрыть тайну. И поэтому… хотите мне что-то сказать.

— Я хотела поговорить о Женевьеве. Возможно, это не мое дело… — Я замолчала в надежде услышать, что это не так, но мои чаяния не сбылись.

— Продолжайте. — Он выжидательно смотрел на меня.

— Я тревожусь за нее.

Знаком пригласив меня присесть, граф сел напротив и вновь посмотрел на меня. Затем откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, так что на мизинце было видно кольцо — печатка с нефритовой инкрустацией. В ту минуту я с готовностью поверила бы всем слухам о нем. Орлиный нос, гордая посадка головы, сжатые губы, холодный взгляд — все это выдавало человека, рожденного, чтобы править, уверенного в своем священном праве делать все по своему усмотрению.

— Да, Ваша Светлость, — повторила я, — я тревожусь за вашу дочь. Как вы думаете, почему она так поступила?

— Она не желает давать объяснений своему поступку.

— Как она может объяснить то, чего сама не знает? В ее жизни было тяжелое испытание.

Что это — мое воображение или он действительно насторожился?

— Какое испытание? — спросил он.

— Я имею в виду… смерть ее матери.

Я поймала его взгляд — тяжелый, безжалостный, надменный.

— Это случилось несколько лет назад.

— Но именно она нашла мать мертвой.

— Я вижу, вы хорошо информированы о нашей семейной истории.

Я вскочила и шагнула к нему. Он тут же поднялся — хотя у меня достаточно высокий рост, он был значительно выше — и посмотрел на меня сверху вниз. Я попыталась разгадать выражение его глубоко посаженных глаз.

— Она совсем одинока, — не сдавалась я. — Разве вы не видите? Пожалуйста, будьте с ней немного помягче. Если бы вы были добры к ней… Если бы только…

Но он уже меня не слушал. Его лицо выражало откровенную скуку.

— Мадемуазель Лосон, — сказал он, — я думал, что вы приехали реставрировать картины, а не приводить в порядок наши семейные отношения.

Я почувствовала, что потерпела поражение, и сказала:

— Сожалею. Мне не надо было сюда приходить. Я должна была бы предвидеть бесполезность нашего разговора.

Он подошел к двери, открыл ее и слегка кивнул, давая мне пройти.

Я вернулась к себе, погруженная в мысли о том, что я наделала.

На следующее утро, по обыкновению придя в галерею, я ждала вызова графа: мне казалось, что он не допустит такого вмешательства в свои личные дела. Ночью я часто просыпалась. В моей памяти воскресала вечерняя сцена, утрированная до такой степени, что порой он мне представлялся самим дьяволом, глядевшим на меня из-под своих тяжелых век.

Принесли обед. Я как раз села за стол, когда ко мне поднялась Нуну. Она выглядела старой и усталой. Думаю, она почти не спала.

— Его Светлость все утро провел в классной комнате, — выдохнула она. — Ума не приложу, чтобы это значило. Он смотрел тетради и задавал вопросы. Бедная Женевьева от страха на грани истерики. — Она внимательно посмотрела на меня. — Это так на него не похоже. Он спросил одно, другое, третье и сказал, что, по его мнению, она почти ничего не знает. Бедная мадемуазель Дюбуа, она в обмороке.

— Думаю, он почувствовал, что ему пора заняться дочерью.

— Что бы это значило, мисс? Хотела бы я знать!

На прогулке я не пошла ни к Бастидам, ни в город. Я не желала никого видеть, мне хотелось побыть одной, подумать о Женевьеве и ее отце.

Когда я вернулась в замок, у меня в комнате опять сидела Нуну.

— Мадемуазель Дюбуа уехала, — объявила она.

— Что?! — воскликнула я.

— Его Светлость не стал ничего объяснять, просто дал ей полный расчет, и все.

Я была потрясена.

— О… бедная женщина! Куда ей теперь деваться? Это просто безжалостно!

— Граф быстро принимает решения, — сказала Нуну, — и немедленно переходит к действиям.

— Полагаю, теперь приедет новая гувернантка.

— Не знаю, что теперь будет, мисс.

— А как Женевьева?

— Она не уважала мадемуазель Дюбуа… по правде говоря, я тоже. И все-таки, она напугана.

Когда Нуну ушла, я села на постель, гадая, что будет дальше. Как поступят со мной? Граф не может сказать, что я не справляюсь с обязанностями. Работа продвигается очень неплохо, но людей увольняют и за другие промахи. Например, за дерзкое поведение. Я осмелилась вызвать графа в его собственную библиотеку и раскритиковать воспитание его дочери. Поэтому, не будет ничего удивительного, если я получу расчет. Что касается картин, он найдет другого реставратора.

Во всем виновата эта история с платьем. Я — потерпевшая сторона, но каждый раз, увидев меня, он будет вспоминать о проступке своей дочери и, более того, о моей излишней осведомленности в их семейных тайнах.

Пришла Женевьева и неохотно извинилась за вчерашнее — я уверена, неискренне. Подавленная, я не стала ей ничего говорить.

Уже вечером, убирая одежду, я не нашла платья, которое забросила в платяной шкаф. Его там больше не было. Я подумала, что платье забрала Женевьева, но решила ничего не говорить о его исчезновении.


Я работала в галерее. Ко мне подошел слуга.

— Его Светлость ждет вас в библиотеке, мадемуазель Лосон.

— Очень хорошо, — сказала я. — Я буду через несколько минут.

Я задумчиво повертела в руках тонкую кисточку из собольего волоса и подумала, что настал мой черед.

Перед тем, как выйти из галереи, я задержалась на несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Что бы ни случилось, я не должна терять самообладания. По крайней мере, он не может сказать, что я некомпетентна.

Наконец я собралась с духом. Сунула дрожащие руки в карманы коричневого льняного халата — из опасения, что они выдадут мое беспокойство. Хоть бы сердце не билось так сильно! Хорошо, что у меня не слишком нежная кожа, — поэтому я не так легко краснею. Только глаза, наверное, будут блестеть не так, как обычно.

К библиотеке я подошла спокойным размеренным шагом. У двери поправила прическу и подумала, что волосы, наверное, растрепались, как это часто бывало во время работы. Так даже лучше. Я не хотела, чтобы он решил, что я готовилась к этому разговору.

Я постучала в дверь.

— Входите, пожалуйста!

Его голос прозвучал мягко и приветливо, но я не поверила ему.

— А, мадемуазель Лосон!

Он широко улыбнулся. Что значит эта улыбка?

— Садитесь.

Он подвел меня к стулу, стоявшему напротив окна — так что свет падал мне на лицо, — а сам сел в тени. Мы оказались в неравном положении.

— В последний раз вы поступили очень любезно, проявив интерес к воспитанию моей дочери.

— Я за нее очень беспокоюсь.

— Как мило! Тем более что сюда вы приехали реставрировать картины. Как у вас только на все хватает времени?

Вот оно! Работа продвигается недостаточно быстро, его это не удовлетворяет. Сегодня после обеда меня выставят из замка, как вчера — бедняжку Дюбуа.

Мной овладело отчаяние. Мне этого не вынести, я буду несчастна, как никогда в жизни. Я никогда не забуду этот замок, воспоминания будут терзать меня всю жизнь. Я так хотела узнать правду о замке… о графе… Неужели он и впрямь такое чудовище, каким его считают люди? Всегда ли он был таким, как теперь? А если нет, что его таким сделало?

Граф молча глядел на меня. Догадывался ли он о моих мыслях?

— Не знаю, что вы скажете на мое предложение, мадемуазель Лосон, но в одном я уверен: вы будете совершенно искренни.

— Я постараюсь.

— Мадемуазель Лосон, вам не надо стараться. Вы — сама естественность. Это прекрасная черта характера, я бы даже сказал, что ценю ее в людях больше всех остальных достоинств.

— Спасибо. Я слушаю ваше… предложение.

— Видите ли, я и впрямь запустил образование дочери. Гувернантки — это целая проблема. Сколько из них поступают на работу по призванию? Единицы! Большинство из них растили для праздности, и лишь оказавшись в положении, когда надо что-то делать, они пошли в гувернантки. Вот реставраторы — другое дело. В вашей профессии необходимо иметь способности. Вы — художник…

— О нет… Я не претендую…

— …несостоявшийся, разумеется, — закончил он свою мысль, и я почувствовала насмешку.

— Возможно, — холодно сказала я.

— Вы так непохожи на этих бывших леди, которые учат наших детей! Я решил послать дочь в школу. Со своей стороны вы любезно взяли на себя труд судить о ее воспитании. Пожалуйста, скажите прямо, что вы думаете о моей идее?

— Я думаю, это прекрасная мысль, но все зависит от школы.

Он обвел вокруг себя рукой.

— Замок — не место для впечатлительного ребенка. Вы согласны? Это — для любителей древности, для тех, чья жизнь — в архитектуре, живописи… для тех, кто дорожит традициями — они, в общем, тоже памятники старины.

Он прочитал мои мысли! Угадал, что я вижу в нем властелина из прошлых времен, наследника священного права знати. Об этом он мне и говорит.

— Полагаю, вы правы, — откликнулась я.

— Разумеется, прав. Я уже выбрал для Женевьевы одну английскую школу.

— Вот как?

— А что здесь удивительного? Вы наверняка считаете, что в Англии самые лучшие школы.

Опять насмешка, но я ответила вполне искренне:

— Вполне возможно.

— Совершенно верно. Там она не только выучит язык, но и приобретет знаменитое английское хладнокровие, которым вы так щедро наделены, мадемуазель.

— Благодарю. Но она будет вдалеке от дома.

— От дома, в котором, как вы сами сказали, она не особенно счастлива.

— Но могло бы быть иначе. Она ласковая девочка.

Он переменил тему.

— В галерее вы работаете только утром. Я рад, что вы пользуетесь конюшней.

Он следит за мной, ему известно, как я провожу время. Мне показалось, что я знаю его решение. Он отошлет меня, как мадемуазель Дюбуа. Моя дерзость так же непростительна, как ее бездарность.

Интересно, ей он тоже устроил собеседование? Это человек, которому нравится травить жертву, прежде чем покончить с ней. Я вспомнила, что однажды уже думала об этом — вот в этой самой библиотеке.

— Ваша Светлость, — сказала я, — если вы не удовлетворены моей работой, скажите об этом. Я тут же уеду.

— Мадемуазель Лосон, вы излишне торопливы. Я рад, что нашел в вас хотя бы один недостаток: из-за него вы никогда не станете идеалом. Совершенство — это так скучно! Я не говорил, что меня не устраивает ваша работа. Напротив, я очень доволен вами. Надо бы мне почаще заходить к вам, чтобы вы показывали, как добиваетесь таких блестящих результатов. Но вот что я собираюсь сделать. Если моя дочь поедет в Англию, она должна хорошо знать английский язык. Заметьте, я не говорю, что она поедет прямо сейчас — возможно, это будет только на следующий год. Пока она может брать уроки у кюре. По крайней мере, он не хуже только что уехавшей гувернантки — хуже нее учителей просто не бывает. Но больше всего меня волнует английский. Полагаю, до весны вы будете работать в галерее только по утрам, и у вас останется свободное время. Не согласились бы вы учить Женевьеву английскому? Уверен, это пошло бы ей на пользу.

От волнения я потеряла дар речи. Он поспешил добавить:

— Я не хочу сказать, что вам придется сидеть в классной комнате. Но вот когда вы вместе ездите верхом… или гуляете… Она знает основы грамматики. По крайней мере, я на это надеюсь. Ей нужна разговорная практика и более-менее хорошее произношение. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да.

— Разумеется, вам заплатят. Этот вопрос вы можете обсудить с моим управляющим. Что вы на это скажете?

— Я… Я согласна.

— Прекрасно!

Он встал и протянул мне руку. Я дала ему свою, и он крепко пожал ее. Я была счастлива. Мне пришло в голову, что за всю свою жизнь я редко бывала такой счастливой.


Это произошло неделю спустя. Войдя в комнату, я нашла на своей кровати большую картонную коробку с обратным парижским адресом. Я было решила, что это какая-то ошибка, но на крышке увидела свое имя.

Я открыла коробку и обнаружила ярко-зеленую ткань. Изумрудный бархат! Я вынула его из коробки. Это было вечернее платье простого, но изысканного покроя.

Конечно, тут какая-то ошибка. И все же, я приложила платье к себе и подошла к зеркалу. Дух захватывает! Но как оно ко мне попало?

Все еще не веря своим глазам, я отложила платье на кровать и стала рассматривать коробку. В ней лежал сверток в тонкой оберточной бумаге. Развернув его, я обнаружила свое старое черное платье и все поняла еще до того, как прочитала выпавшую оттуда карточку с хорошо знакомым гербом и надписью: «Надеюсь, это платье заменит вам испорченное. Если не подойдет это, мы закажем другое. Лотер де ла Таль».

Я вернулась к кровати, взяла платье и крепко прижала к груди. Действительно, я вела себя, как глупая девчонка. Мое второе «я» — образ, к которому я стремилась, — кричало: «Дурочка, ты не можешь принять это платье!» — а мое настоящее «я», которое показывалось изредка, но всегда было рядом, уговаривало: «Это самое красивое платье на свете. В нем ты будешь чувствовать себя счастливой. Еще бы, в таком платье ты могла бы стать привлекательной женщиной!»

В конце концов я сложила платье на кровати и решила немедленно пойти к графу, чтобы вернуть ему эту посылку.

Я пыталась выглядеть сурово, но при этом представляла себе, как граф пришел сам или послал кого-нибудь за испорченным платьем и отправил его в Париж с приказом: «Сшейте платье такого же размера. Самое нарядное из всех, какие вы шили до сих пор».

Как глупо! Что со мной происходит? Самое лучшее, что я могла сделать, — это поскорее пойти к графу, уговорить его отослать платье обратно в Париж.

Я направилась в библиотеку. Возможно, граф ждет меня: ему, конечно, известно, что платье уже пришло. Едва ли он мог заказать его для возмещения убытков и выкинуть эту историю из головы.

Я действительно нашла его в библиотеке.

— Я должна поговорить с вами, — сказала я. Как и во всех случаях, когда я чувствую себя неловко, мой голос прозвучал заносчиво.

Он это заметил, по его губам пробежала улыбка, а глаза лукаво блеснули.

— Присядьте, мадемуазель Лосон. Вы чем-то взволнованы?

Я оказалась не в самом лучшем положении. Меньше всего на свете мне хотелось выдавать свои чувства — тем более, что и я сама не очень хорошо понимала их. Еще никогда мне не приходилось так волноваться из-за какой-то тряпки.

— Нет, — возразила я. — Я просто пришла поблагодарить вас за платье, которое мне прислали вместо старого. Но я не могу его принять.

— Ага, значит, оно уже прибыло. А в чем дело? Не тот размер?

— Я… не знаю. Я не примеряла. Но вы… Не было никакой необходимости заказывать его.

— Позвольте с вами не согласиться. Такая необходимость была.

— Да нет же! Это было очень старое платье. Я носила его несколько лет, а это… оно…

— Оно вам не понравилось?

— Не в этом дело.

Мой голос прозвучал так сурово, что граф улыбнулся.

— Правда? А в чем?

— В том, что мне и в голову бы не пришло принять его в подарок. Это исключено.

— Почему?

— Потому что я не вправе принять его.

— Мадемуазель Лосон, лучше скажите прямо, что вы считаете неприличным принимать от меня предмет одежды. Если, конечно, вы имеете в виду именно это.

— Почему я должна так считать?

— Не знаю. — Он снова неопределенно махнул рукой: чисто французский жест, который может означать все, что угодно. — Откуда мне знать, о чем вы думаете? Я просто пытаюсь найти какое-нибудь объяснение тому, что вы не хотите взять замену пещи, испорченной в моем доме.

— Но это платье…

— Чем платье отличается от любой другой вещи?

— Это моя личная вещь.

— А! Личная! Если бы я разбил у вас склянку с раствором, вы не позволили бы мне купить новую? Или причина в том, что платье… это вещь, которую вы будете носить… принадлежность туалета, так сказать?

Я отвела взгляд в сторону. Горячность, с которой он говорил, усиливала мою нервозность, но я стояла на своем:

— В такой замене не было никакой необходимости. В любом случае, зеленое платье намного дороже старого, стоимость которого вы хотите возместить.

— Трудно определить стоимость вещи. Черное платье вам очевидно дороже: лишившись его, вы очень огорчились и ни за что не соглашаетесь на другое.

— Вы упорно не хотите меня понять!

Он стремительно подошел ко мне и взял за плечи.

— Мадемуазель Лосон, — сказал он мягко, — не отказывайтесь. Ваше платье было испорчено одним из членов моей семьи, и я хочу возместить причиненный вам ущерб. Ну что, вы берете его?

— Если вы ставите вопрос так…

Он отпустил меня, но не отошел. Я чувствовала себя неловко и в то же время была совершенно счастлива.

— Итак, вы согласны. Очень великодушно с вашей стороны, мадемуазель Лосон.

— Это вы великодушны… Не стоило…

— Повторяю, это было необходимо.

— …покупать взамен такую шикарную вещь, — закончила я.

Он вдруг рассмеялся. Я никогда не слышала, чтобы он так смеялся. Без горечи, без насмешки.

— Надеюсь, — сказал он, — увидеть вас когда-нибудь в этом платье.

— Увы, мне некуда надеть его.

— Ну, если оно и впрямь такое шикарное, случай должен представиться.

— Не представляю, каким образом, — возразила я. Чем сильнее во мне кипели чувства, тем холоднее становился мой голос. — Скажу только, что это было очень любезно с вашей стороны. Мне остается лишь принять платье и поблагодарить вас за доброту.

Я направилась к выходу. Он опередил меня, распахнул дверь и склонил голову, так что я не могла разглядеть выражение его лица.

Когда я поднялась к себе, от избытка чувств у меня закружилась голова. Если бы я была мудрее, я бы проанализировала их. Мне надо бы было задуматься, но я, конечно, ни о чем не могла думать.


предыдущая глава | Король замка | cледующая глава