home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



7

Первого января Женевьева сказала, что собирается в Мезон Карефур и приглашает меня с собой.

Я подумала, что было бы интересно снова увидеть старый дом, и согласилась.

— Когда мама была жива, — рассказывала Женевьева, — мы всегда навещали дедушку в первый день Нового года. Все дети во Франции первого января ходят к своим бабушкам и дедушкам.

— Хороший обычай.

— Детей угощают пирогом и шоколадом, а взрослые пьют вино и едят печенье. Потом, чтобы похвастаться успехами, дети играют на пианино или на скрипке. Иногда их просят почитать стихи.

— Ты тоже что-нибудь сыграешь?

— Нет, я должна рассказать катехизис. Музыке дедушка предпочитает молитвы.

Интересно, как она себя чувствует в этом странном доме? Не удержавшись, я спросила:

— Тебе нравится у дедушки?

Она нахмурилась, явно не зная, что сказать.

— Меня тянет туда, а когда прихожу, то иногда чувствую, что не выдержу в этом месте больше ни минуты. Мне хочется выскочить на воздух и убежать… куда глаза глядят, чтобы никогда не возвращаться. Мама так много рассказывала о своем доме, что порою мне начинает казаться, будто я сама в нем жила. Не знаю, хочу я туда идти или нет.

В Карефуре Морис впустил нас в дом и отвел к старику, который выглядел еще немощнее, чем в нашу последнюю встречу.

— Дедушка, ты знаешь, какой сегодня день? — спросила Женевьева.

Он не ответил. Тогда она наклонилась к его уху и громко сказала:

— Первое января! Я пришла поздравить тебя с Новым годом. И мадемуазель Лосон тоже.

Расслышав мое имя, он кивнул.

— Очень любезно с вашей стороны прийти ко мне. Извините, что не встаю…

Мы сели рядом. Он действительно изменился, глаза помутнели. Сейчас у него был взгляд человека, плутающего в дремучем лесу. Я догадалась, что он мучительно напрягает память.

— Мне позвонить? — спросила Женевьева. — Мы сильно проголодались. Где мой пирог с шоколадом? И мадемуазель Лосон, я уверена, хочет пить.

Он не ответил, тогда она позвонила в колокольчик. Появился Морис, и она отдала распоряжения.

— Дедушка неважно себя чувствует, — сказала она Морису.

— Для него настали тяжелые дни, мадемуазель Женевьева.

— Думаю, он не знает, какой сегодня день. — Женевьева вздохнула и села. — Дедушка, — продолжала она, — в рождественскую ночь в замке устроили охоту за сокровищами, и мадемуазель Лосон победила.

— Сокровище нетленное — на небесах, — произнес он.

— Конечно, дедушка. Но пока его дожидаешься, приятно найти что-нибудь на земле.

Он выглядел озадаченным.

— Ты читаешь молитвы?

— Вечером и утром.

— Этого мало. Молись ревностнее. Тебе нужна помощь. Ты рождена во грехе…

— Да, дедушка, я знаю. Все мы рождены во грехе, но я правда молюсь. Нуну заставляет.

— А, славная Нуну! Будь к ней внимательна, она добрая душа.

— Она не позволит мне забыть молитвы.

Вернулся Морис с вином, пирогом и шоколадом.

— Спасибо, Морис, — поблагодарила Женевьева. — Я сама их угощу. — И снова повернулась к дедушке. — На Рождество мы с мадемуазель Лосон ходили в гости, там были ясли и пирог с короной. Вот бы у тебя было много сыновей и дочерей! Их дети приходились бы мне двоюродными братьями и сестрами. Сегодня мы могли бы вместе есть пирог с короной.

Старик не слушал ее. Он смотрел на меня. Я пыталась завести разговор, но не могла думать ни о чем, кроме похожей на келью комнаты и сундука с плетью и власяницей.

Он фанатик — это было очевидно. Как он им стал? И какую жизнь здесь вела Франсуаза? Почему она умерла после того, как его разбил паралич? Потому что не мыслила своей жизни без него? Без этого полуживого фанатика с безумным взглядом? Без мрачного дома с кельей и сундуком… Когда была замужем за графом и ее домом был Шато-Гайар!

Кто бы мог подумать, что при такой счастливой судьбе?..

Я себя одернула. С чего это я взяла? «Счастливая» судьба… Та, которой выпала эта участь, страдала так, что покончила жизнь самоубийством. Но почему… Почему? Праздное любопытство сменялось жгучим желанием узнать правду. И в этом не было ничего странного. Интерес к чужим тайнам был у меня наследственным. Проникнуть в чужой образ мыслей — все равно, что познать картину: почему художник выбрал именно этот предмет и изобразил его так, а не иначе, какой замысел и настроение воплотились в красках…

Старик не сводил с меня глаз.

— Я плохо вас вижу, — сказал он. — Не могли бы вы сесть поближе?

Я пододвинула к нему стул.

— Это была ошибка, — прошептал он. — Большая ошибка.

Он говорил с самим собою, и я взглянула на Женевьеву, которая старательно выбирала кусочки шоколада с принесенного Морисом блюда.

— Франсуаза не должна была знать об этом, — бормотал он. Он бредил. Я не ошиблась, подумав, что его состояние ухудшилось. Он вглядывался в мое лицо.

— А ты сегодня хорошо выглядишь. Очень хорошо.

— Спасибо, я прекрасно себя чувствую.

— Какая ошибка… Свой крест каждый должен нести сам, а я не выдержал ноши.

Я молчала, подумывая, не позвать ли Мориса.

По-прежнему не сводя с меня глаз, он отъехал в своем кресле назад. Казалось, он боится. От неловкого движения с него соскользнул плед. Я подхватила его и хотела укрыть старика, но тот отпрянул и закричал:

— Сгинь! Оставь меня! Тебе известно, как тяжело мое бремя, Онорина.

Я сказала:

— Позови Мориса, — и Женевьева выбежала из комнаты.

Старик схватил меня за руку. Я почувствовала, как его ногти впились мне в кожу.

— Ты не виновата, — бормотал он. — Это мой грех, мой крест. Я буду нести его до могилы… Почему не ты?.. Зачем я?.. Трагедия… Франсуаза… Малышка Франсуаза. Уходи. Не приближайся ко мне. Онорина, не искушай меня.

Морис торопливо вошел в комнату. Он взял плед, укутал старика и бросил через плечо:

— Незаметно уйдите. Так будет лучше.

На шее у старика висело распятие. Морис вложил распятие ему в руки, и мы с Женевьевой вышли из комнаты.

— Это было… страшно, — призналась я.

— Вы сильно испугались, мисс? — спросила Женевьева почти радостно.

— Он бредил.

— Он часто бредит. Он же очень старый.

— Не надо было нам приходить!

— Папа сказал бы то же самое.

— Он запрещает тебе ходить сюда?

— Не совсем так. Я не говорю ему, но если бы он знал, то запретил бы.

— Тогда…

— Дедушка был отцом моей матери, и папа его не любит. В конце концов, он не любил маму, так?

На обратной дороге в замок я сказала:

— Он принимал меня за кого-то другого. И пару раз назвал Онориной.

— Так звали мамину маму.

— Он боялся ее?

Женевьева задумалась.

— Вряд ли, дедушка кого-нибудь боялся.

Я тогда подумала, что вся жизнь в замке каким-то таинственным образом связана с покойниками.


Я не могла не поговорить с Нуну о нашем визите в Карефур.

Она покачала головой.

— Женевьеве не стоит туда ездить, — сказала она. — Лучше этого не делать.

— Она хотела соблюсти новогодний обычай.

— Обычаи хороши для одних семей и не годятся для других.

— Их не очень-то придерживаются в этой семье.

— Обычаи созданы для бедных. Они придают их жизни хоть какой-то смысл.

— Полагаю, обычаи радуют и бедных и богатых. Но я жалею о нашем визите. Старик бредил. Это было неприятное зрелище.

— Мадемуазель Женевьеве следует ждать, когда он за ней пришлет. Неожиданные визиты ни к чему хорошему не приводят.

— Он, конечно, был другим, когда вы там жили… Я хочу сказать, когда Франсуаза была ребенком.

— Он всегда был строгим. К себе и к другим. Ему надо было стать монахом.

— Возможно, он и сам так думал. Я видела его келью. По-моему, раньше он жил в ней.

Нуну опять кивнула.

— Такому человеку не следовало жениться, — сказала она. — Франсуаза не понимала, что происходит вокруг. Я старалась сделать так, чтобы все это ей казалось естественным.

— А что происходило? — спросила я.

Она бросила на меня пристальный взгляд.

— Он не был создан для отцовства. Хотел, чтобы дом был похож… на монастырь.

— А ее мать… Онорина?

Нуну отвернулась.

— Она была инвалидом.

— Да, — сказала я, — не очень счастливое детство было у бедной Франсуазы… Отец — фанатик, мать — инвалид.

— Нет, она была счастлива.

— Кажется, вышивание и уроки музыки действительно скрашивали ее жизнь. Она пишет о них с радостью. Когда ее мать умерла…

— Что? — перебила Нуну.

— Она очень переживала?

Нуну встала и вытащила из выдвижного ящика следующую тетрадку.

— Прочитайте, — сказала она.

Я открыла первую страницу. Франсуаза была на прогулке. У нее был урок музыки. Она закончила вышивать напрестольную пелену. Она занималась с гувернанткой. Обычная жизнь обычной маленькой девочки.

Но дальше шли следующие записи:

«Сегодня утром на уроке истории папа зашел в классную комнату. Он выглядел очень грустным и сказал: «Франсуаза, я должен тебе кое-что сообщить. У тебя больше нет матери». Я чувствовала, что мне надо было бы заплакать, но не могла. А папа смотрел так сурово и печально. «Твоя мама долго болела и никогда бы уже не выздоровела. Господь услышал наши молитвы». Я сказала, что не молилась о том, чтобы она умерла, но папа возразил, что пути Господни неисповедимы. Мы помолились за маму, и я почувствовала большое облегчение. Он сказал, что теперь она отмучилась, и вышел из классной комнаты».

«Папа просидел в покойницкой два дня и две ночи. Он не выходил из нее, и я тоже была там, чтобы отдать дань уважения умершей. Я долго стояла на коленях у кровати и горько плакала. Я думала, что плачу, потому что умерла мама, но на самом деле у меня болели колени и мне там не нравилось. Папа все время замаливал грехи. Мне стало страшно, потому что если он такой грешник, то что говорить о нас — всех остальных, не молившихся и вполовину его стараний».

«Мама лежит в гробу в ночной сорочке. Папа говорит, что теперь она успокоилась. Все слуги приходили исполнить последний долг. Папа остается там и все время молится о прощении грехов».

«Сегодня были похороны. Торжественное зрелище. Лошадей украсили перьями и черными попонами. Я шла рядом с папой во главе процессии, на мне было новое черное платье, которое Нуну дошивала уже ночью, а лицо закрывала черная вуаль. Когда мы вышли из церкви, я заплакала, а потом стояла рядом с похоронными дрогами, пока оратор всем рассказывал, что мама была святой».

«В доме тихо. Папа в своей келье. Я знаю, он молится. Я стояла за дверью и слышала. Он молится о прощении грехов и о том, чтобы страшный грех умер вместе с ним, чтобы страдал он один. Я думаю, что он просит Бога не быть слишком суровым к маме, когда она придет на небеса, и что, какой бы ни был этот страшный грех, это его вина, а не ее».

Я закончила чтение и подняла глаза на Нуну.

— Что это за страшный грех? Вы знаете?

— В его глазах даже смех был грехом.

— Не понимаю, зачем он женился, почему не ушел в монастырь и не прожил жизнь там.

Нуну только пожала плечами.


Вскоре после Нового года граф вместе с Филиппом уехал в Париж. Работа моя продвигалась, и я уже могла продемонстрировать несколько отреставрированных картин. Было отрадно видеть их возрожденную красоту. Я с наслаждением вспоминала, как оживали эти яркие краски, сбрасывая с себя одно напластование за другим. Для меня это было не просто возвращением первозданной красоты, но и самоутверждением.

И все же каждое утро я просыпалась с твердым намерением уехать из замка. Внутренний голос твердил мне: «Извинись и беги без оглядки». С другой стороны, у меня никогда не было такой интересной работы. Ни один дом в мире не заинтриговал вы меня больше, чем Шато-Гайар.

Январь выдался на редкость холодным, и на полях было mho-mi работы: боялись, что виноградники побьет морозом. Во время конных и пеших прогулок мы с Женевьевой часто останавливались посмотреть на работу виноградарей. Иногда заезжали к Бастидам, а как-то раз Жан-Пьер взял нас с собой в погреба. Показал винные бочки и объяснил, как виноградный сок становится вином.

Женевьева сказала, что глубокие подвалы напоминают ей подземелья замка, на что Жан-Пьер шутливо заметил, что в погребах все учтено и ничего не забыто. Показал нам небольшие оконца, через которые проникал свет и регулировалась температура. Предупредил, что в погреб запрещается спускаться с цветами или любыми другими растениями, аромат которых может придать вину дурной вкус.

— Сколько лет этим подвалам? — поинтересовалась Женевьева.

— Столько же, сколько виноградникам… Несколько веков.

— Вот так! За виноградниками ухаживали, над вином тряслись, а людей кидали в подземелье и оставляли умирать от холода и голода, — прокомментировала Женевьева.

— Да. О вине заботились больше, чем о врагах.

— Все эти годы вино делали Бастиды…

— И один из них удостоился чести стать врагом твоих знатных предков. Его кости лежат в замке.

— Как, Жан-Пьер? Где?

— В каменном мешке. Он надерзил графу де ла Таль, тот вызвал его к себе, и больше его не видели. В замок-то он вошел, а вот выйти уже не смог. Представьте. Парень является к графу. «Входи, Бастид. Что-то ты отбился от рук». Смельчак пытается объясниться, вообразив, что может говорить с хозяином на равных. А Его Светлость нажимает носком на пружину, и пол разверзается. Дерзкий Бастид падает вниз. Как и многие до него. Падает, чтобы умереть от холода и голода… скончаться от ран, полученных при падении. Эка важность? Больше он не будет досаждать Его Светлости.

— В тебе до сих пор говорит обида? — спросила я с удивлением.

— Да нет. Потом, в революцию, настала очередь Бастидов.

Говорил он, видимо, невсерьез, потому что почти сразу рассмеялся.

Погода резко переменилась, и виноградникам уже ничего не грозило, хотя, по словам Жан-Пьера, самый опасный враг — весенние заморозки: они ударяют неожиданно.

Дни текли мирно. Я ясно помню милые пустяки, радовавшие меня в то время. Мы с Женевьевой часто бывали вместе. Наша дружба крепла медленно, но верно. Я не пыталась ускорять события: мы, конечно, стали ближе, но иногда девочка казалась совсем чужой. Она не ошибалась, говоря, что в ней уживаются два разных человека. Она была то коварной, то простодушно ласковой.

Я постоянно думала о графе. Вспоминала, с какой терпимостью он дал мне возможность доказать свое мастерство, с каким благородством признал, что напрасно сомневался во мне, и как в знак примирения подарил мне миниатюру. И он хотел сделать дочь счастливой, иначе не положил бы рождественские подарки в башмаки. А еще он обрадовался, когда я выиграла изумрудную брошь. Почему? Наверное, хотел, чтобы у меня было что-нибудь ценное на черный день. Итак, воображение рисовало мне его новый портрет, хотя здравый смысл подсказывал, что плоды моей фантазии очень далеки от реальности.

Брошь на черный день… Я вздрагивала, пытаясь представить себе этот черный день. Я не могу оставаться в замке бесконечно. Несколько картин уже отреставрировано. Работа не продлится долго, какие бы иллюзии не строила я на этот счет.

Некоторые люди с легкостью верят, что вещи таковы, какими они хотят их видеть. Я никогда не была такой… до сих пор. Всегда предпочитала смотреть правде в глаза и гордилась своим здравым смыслом. Приехав сюда, я изменилась. Странно, но я даже не желала вглядеться в себя пристальнее, чтобы найти причину этих перемен.

Марди Грас[5]. Предстоящему карнавалу Женевьева радовалась не меньше Ива и Марго, которые научили ее делать бумажные цветы и маски. Я считала, что праздник пойдет ей на пользу, поэтому мы, в уморительных масках, забросав друг друга бумажными цветами, уселись в телегу Бастидов и отправились на городскую площадь. Там на шутовской виселице болтался Его Величество Карнавал. Все танцевали, и мы тоже.

Женевьева веселилась от души.

— Я много слышала о Марди Грас, — призналась она по пути в замок, — но не думала, что это так весело.

— Надеюсь, твой отец не возражал бы против твоего присутствия на празднике.

— Этого мы никогда не узнаем. — Она заговорщически мне подмигнула. — Потому что ничего ему не расскажем. Правда, мисс?

— Если он спросит, то, конечно, расскажем, — возразила я.

— Он не спросит. Ему нет до нас дела, мисс.

Была ли она уязвлена? Возможно. Но теперь небрежение со стороны отца задевало ее меньше. Что касается Нуну, то старая няня не волновалась, зная, что Женевьева со мной. Мне льстило доверие старой няни. Когда мы ходили в город, нас всегда сопровождал Жан-Пьер. Он-то и был вдохновителем всех наших увеселительных прогулок. Он их обожал, а Женевьеве, в свою очередь, нравилась его компания. Я же убеждала себя, что у Бастидов с Женевьевой не может случиться ничего плохого.

В первую неделю великого поста граф с Филиппом вернулись в замок, и округу облетела новость: Филипп помолвлен и собирается жениться на мадемуазель де ла Монель.


Граф застал меня в галерее. Стояло прекрасное солнечное утро, и поскольку день стал прибывать, я проводила в галерее больше времени, чем раньше. При ярком дневном свете отреставрированные картины выглядели эффектнее, и граф с явным удовольствием оглядел их.

— Отлично, мадемуазель Лосон, — сказал он. Пытаться прочитать что-либо в его темных глазах было, как всегда, бесполезно. — А что вы делаете сейчас?

Я пояснила, что картина, над которой я работаю, так сильно пострадала, что от нее отслоилась краска. Испорченные места надо замазать гипсом и подкрасить.

— Вы — настоящий художник, мадемуазель Лосон.

— Как вы однажды заметили — несостоявшийся.

— А вы злопамятны! Но, надеюсь, простили меня?

— Прощать мне вас не за что. Вы сказали правду.

— Какая вы строгая! Вот такая женщина нужна не только картинам, но и всем нам.

Он шагнул ко мне. Заглянул в глаза. Неужели на его лице мелькнуло восхищение? Но я-то знала, как выгляжу. Коричневый халат, который мне никогда не шел, волосы, имевшие привычку выбиваться из пучка, чего я никогда вовремя не замечала, руки испачканы рабочими материалами. Разумеется, его интересовала не моя внешность.

Видимо, волокиты ведут себя так со всеми женщинами. Эта мысль портила мне настроение, и я попыталась ее отогнать.

— Вам нечего опасаться, — сказала я. — Я использую растворимую краску на тот случай, если ее надо будет смыть. Знаете, такие краски, сделанные на основе синтетической смолы.

— Никогда об этом не слышал.

— Но так оно и есть. Понимаете, раньше каждый художник сам смешивал себе краски. Он и только он знал их секрет, потому что у всякого мастера был собственный рецепт приготовления материалов. Именно это делает старых художников неповторимыми. Их очень трудно копировать.

Граф понимающе кивнул.

— Ретушировка — очень кропотливый процесс, — продолжала я. — Реставратор ни в коем случае не должен навязывать оригиналу свою интерпретацию.

Он выглядел довольным. Возможно, понял, что я говорю все это, чтобы скрыть смущение.

— Да, это могло бы обернуться окончательной утратой картины. Все равно, что пытаться переделать человека на свой манер, вместо того, чтобы помочь ему сохранить в себе все доброе… и заглушить злое.

— Я имела в виду только живопись, о которой действительно могу говорить со знанием дела.

— И ваш энтузиазм — тому доказательство. Кстати, а как у моей дочери дела с английским?

— Отлично.

— Преподавание и реставрация… Не много ли для вас одной?

Я улыбнулась.

— И то, и другое доставляет мне удовольствие.

— Рад, что вы не скучаете. Я думал, что вам может не понравиться наша сельская жизнь.

— Ну что вы! К тому же, у меня есть ваше любезное разрешение пользоваться конюшней.

— И верховую езду вы тоже любите?

— Очень.

— Увы, жизнь в замке уже не бурлит, как раньше.

Он посмотрел поверх моей головы и холодно добавил:

— После смерти жены мы перестали принимать гостей. Старые дни так и не вернулись. Возможно, теперь все пойдет по-другому. Кузен женится, и хозяйкой замка будет его молодая супруга.

— Пока вы сами не женитесь, — вырвалось у меня.

— Что заставляет вас считать, что я когда-нибудь женюсь?

Уверена, в его вопросе прозвучала горечь.

Осознав, что допустила бестактность, я пробормотала:

— Это вполне естественно… что вы женитесь… со временем.

— Я думал, вам известны обстоятельства смерти моей жены, мадемуазель Лосон.

— Я… слышала об этом.

Я чувствовала себя человеком, одной ногой угодившим в трясину и обязанным ее немедленно выдернуть, чтобы не завязнуть целиком.

— А-а, — протянул он, — слышали! Некоторые люди не сомневаются в том, что я убил свою жену.

— Вас, конечно, не интересует такая чепуха, как чужие…

— Вы смутились? — Теперь он злорадно улыбался. — Значит, по-вашему, это не такая уж чепуха. Признайтесь, вы считаете, что я способен на самые гнусные поступки.

У меня часто заколотилось сердце.

— Вы шутите, — сказала я.

— Что еще можно ожидать от англичан! Это неприятно, так что не будет об этом говорить. — Его глаза вдруг стали злыми. — Нет, не будем! Лучше продолжать верить в жертву преступления.

Мне стало не по себе.

— Вы не правы, — возразила я.

Он вдруг успокоился так же внезапно, как вышел из себя.

— Мадемуазель Лосон, вы очаровательны. И конечно, понимаете, что при таких обстоятельствах мне больше не следует жениться. Вы удивлены, что я обсуждаю с вами свои взгляды на брак?

— По правде говоря, да.

— Просто вы благодарный слушатель. Я не имею в виду благодарный» в обычном сентиментальном смысле этого слова. В вас столько здравого смысла, вы такая невозмутимая и в то же время искренняя! Эти качества и подтолкнули меня к обсуждению личных проблем.

— Не знаю, благодарить ли вас за комплимент или просить прощения за то, что вызвала на откровенность.

— Вы всегда говорите то, что думаете. Поэтому я хочу задать вам один вопрос. Обещаете ответить?

— Постараюсь.

— Вот мой вопрос: вы считаете, что я убил жену?

Я вздрогнула. Он прикрыл глаза тяжелыми веками, но я знала, что он внимательно на меня смотрит. Несколько секунд я медлила с ответом.

— Спасибо, — сказал он.

— Я еще не ответила.

— Нет, ответили. Вам нужно было время, чтобы выразиться потактичнее. Мне не нужна ваша тактичность. Я хотел правды.

— Дайте мне сказать, раз спросили мое мнение.

— Говорите.

— Я не верю, что вы отравили жену, но…

— Но…

— Возможно, вы… разочаровали ее… не дали счастья, которого она ждала. Я хочу сказать, что, может быть, с вами она чувствовала себя несчастной и решила лучше умереть, чем так жить.

Он смотрел на меня, натянуто улыбаясь. Я вдруг подумала, что он глубоко несчастен, и мне захотелось сделать его счастливым. Нелепо, но именно этого я и хотела. Я поверила в то, что за маской надменности и безразличия увидела живого человека.

Граф как будто прочитал мои мысли. Его лицо стало жестким, и он сказал:

— Теперь вы понимаете, мадемуазель Лосон, почему я не хочу жениться. Вы полагаете, что я косвенно виновен в смерти жены, и вы — умная молодая женщина — без сомнения правы.

— Вы считаете меня глупой, бестактной, нечуткой… такой, каких вы не любите.

— Вы… как живая вода, мадемуазель Лосон. И сами об этом знаете. Кажется у англичан есть пословица: «Дай псу дурную кличку и можешь его повесить». Правильно? — Я кивнула. — Перед вами пес с дурной кличкой. Увы, нет ничего проще, чем оправдать дурную репутацию. Вот! За урок реставрации вы получили урок семейной истории. Кстати, я намеревался вам сообщить, что после Пасхи мы с кузеном уедем в Париж. Откладывать свадьбу Филиппа нет причины. В доме невесты устроят ужин в честь подписания брачного контракта, потом состоятся свадебные торжества, и наступит медовый месяц. Когда все мы вернемся в замок, то сможем чаще принимать гостей.

Как он может так спокойно говорить об их свадьбе? Вспомнив о его роли в этом деле, я разозлилась. На него — за то, что он так поступает, и на себя — за то, что легко забываю о его грехах и с готовностью принимаю графа таким, каким он хочет выглядеть — а показывался он мне каждый раз в новом облике.

— Сразу после их возвращения мы дадим бал, — продолжал он. — Новая госпожа де ла Таль вправе на это рассчитывать. Еще через два дня мы устроим бал для всей округи… для виноградарей, слуг. Это старая традиция. Бал по случаю женитьбы наследника замка. Надеюсь, вы будете присутствовать на обоих праздниках.

— С удовольствием приду на бал для работников, но не уверена, что госпожа де ла Таль захочет увидеть меня на своем балу.

— Я этого хочу, и раз я вас приглашаю, она встретит вас как желанную гостью. Вы сомневаетесь? Дорогая мисс Лосон, я хозяин этого дома. И это изменится только с моей смертью.

— Да, конечно, — ответила я. — Но я приехала сюда работать, и присутствие на большом торжестве для меня неожиданность.

— Уверен, вы не растеряетесь в любой ситуации. Не смею вас больше задерживать. Вижу, вам не терпится вернуться к работе.

Он ушел — расстроенный, взволнованный. Я почувствовала себя утопающим в зыбучих песках, выбраться из которых становится все труднее. Знал ли он об этом? Были ли его слова предупреждением?


Граф с Филиппом уехали в страстную субботу, а в понедельник я забрела к Бастидам. В саду играли Ив и Марго. С громкими криками они позвали меня взглянуть на пасхальные яйца, которые в субботу нашли в доме и на улице. Столько же, сколько в прошлом году.

— Может, вы и не знаете, мисс, — сказала Марго, — но на Пасху все отправляются за благословением в Рим и по дороге разбрасывают яйца, которые находят дети.

Я призналась, что никогда об этом не слышала.

— Значит, в Англии нет пасхальных яиц? — спросил Ив.

— Есть… только их дарят друг другу люди.

— У нас тоже дарят, — сказал он. — На самом деле, никто не отправляется в Рим для благословения, но мы их находим, понимаете? Хотите одно яичко?

Я сказала, что хотела бы взять одно для Женевьевы. Ей будет интересно узнать, что его нашли на Пасху. Яйцо тщательно завернули и торжественно отдали мне.

Я объяснила, что пришла навестить госпожу Бастид. Дети переглянулись, и Ив сказал:

— Она вышла…

— С Габриеллой, — прибавила Марго.

— Тогда я зайду в другой раз. Что-нибудь случилось?

Они пожали плечами, как бы говоря, что не знают, мы попрощались, и я продолжила прогулку.

У реки я увидела их служанку Жанну с тачкой белья. Она стирала, выколачивая белье деревянной палкой.

— Добрый день, Жанна, — поздоровалась я.

— Добрый день, мисс.

— Я только что от вас. Госпожи Бастид нет дома.

— Она ушла в город.

— В это время дня она редко выходит на улицу.

Жанна кивнула и с многозначительным видом принялась разглядывать свою палку.

— Надеюсь, что все хорошо, мисс.

— У вас есть причины думать иначе?

— У меня у самой дочь.

В замешательстве я подумала, что, может быть, неправильно поняла смысл какого-то словечка из местного диалекта.

— Вы хотите сказать, что мадемуазель Габриелла…

— Хозяйка тревожится. Она повела мадемуазель Габриеллу к доктору. — Жанна развела руками. — Дай Бог, чтобы не оказалось ничего дурного, но когда в жилах течет горячая кровь, мадемуазель, такое может произойти с каждым.

Я не знала, что и подумать.

— Надеюсь, у мадемуазель Габриеллы нет ничего заразного, — сказала я и ушла, оставив ее подсмеиваться над моей наивностью.

Я очень беспокоилась о Бастидах и на обратном пути опять зашла к ним. Госпожа Бастид была дома. Она встретила меня со скорбным, осунувшимся от забот лицом.

— Я не вовремя? — спросила я. — Тогда я уйду. Но, может быть, я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, — сказала она, — не уходите. Шила в мешке не утаишь… И потом, я знаю вашу скромность. Садитесь, Дэлис.

Сама она устало села рядом и, опершись рукой на стол, прикрыла лицо ладонью.

Я ждала. Через несколько минут, видимо, обдумав, что именно можно мне рассказать, она отняла руку и проронила:

— Надо же было такому случиться в нашей семье!

— Габриелла? — спросила я.

— Да.

— Где она?

— В своей комнате. — Госпожа Бастид кивком указала на верхний этаж. — Упрямая. Слова из нее не вытащишь.

— Она больна?

— Больна? Лучше бы она была больна. Все, что угодно… только не это.

— И ничего нельзя сделать?

— Она не признается, кто он. Я никогда не думала, что такое может случиться. Она не из гулящих. Всегда была такой скромной!..

— Возможно, все уладится.

— Надеюсь. Что скажет Жан-Пьер, когда узнает? Он такой гордый. Очень на нее разозлится.

— Бедная Габриелла! — прошептала я.

— Бедная Габриелла! Я бы никогда не поверила. И ведь молчала, пока я сама не догадалась… Она так испугалась, что я могла уже не сомневаться. Последнее время она выглядела неважно, встревоженной… избегала нас. А сегодня утром, когда мы готовили белье в стирку, она упала в обморок. Я почти совсем уверилась в своих подозрениях и повела ее к доктору. Он подтвердил мои опасения.

— Она отказывается назвать вам имя своего любовника?

Госпожа Бастид кивнула.

— И это меня пугает. Если бы это был кто-нибудь из парней… конечно, нам бы это не понравилось, но мы бы все уладили. А раз она не хочет говорить, я боюсь… Почему не сказать, если можно все уладить? Вот, что я хочу знать. Похоже, это кто-то, кто не может исправить положение.

Я спросила, могу ли я приготовить кофе, и, к своему удивлению, получила разрешение. Госпожа Бастид сидела за столом, безучастно глядя перед собой, а я, сварив кофе, понесла его наверх.

Когда я постучала в дверь, Габриелла сказала:

— Бабушка, это бесполезно.

Я открыла дверь и вошла в комнату с чашечкой дымящегося кофе. Габриелла лежала на кровати.

— Дэлис… Ты?!

— Вот, это тебе. Я подумала, может, ты хочешь подкрепиться.

Она не двигалась. Я взяла ее за плечо. Бедная Габриелла, в ее положение попадали тысячи девушек, но каждой казалось, что она первая. И для каждой это становилось личной трагедией.

— Мы можем что-нибудь сделать? — спросила я.

Она покачала головой.

— Ты не можешь выйти замуж и…

Она вновь покачала головой и отвернулась, так что я не видела выражения ее лица.

— Он… женат?

Она лишь поджала губы.

— В таком случае… если он не может на тебе жениться, ты должна иметь мужество признать это.

— Они возненавидят меня, — сказала она. — Все… Я уже не смогу жить по-прежнему.

— Неправда, — возразила я. — Они потрясены… им больно… но это пройдет, и когда родится ребенок, они его полюбят.

Она вымученно улыбнулась.

— Ты во всем хочешь видеть хорошее, Дэлис, — и в людях, и в картинах. Но ничего не можешь сделать. «Как постелишь, так и поспишь», вот, что они скажут.

— Кто-нибудь должен поддержать тебя в беде.

Но она упорно не хотела ничего говорить.

Я грустно брела в замок, вспоминая счастливое Рождество, и думала, как внезапно и тревожно может повернуться жизнь. Счастье так непостоянно!


После свадьбы граф не спешил возвращаться в замок. Филипп со своей молодой женой проводил медовый месяц в Италии, и я с раздражением думала о том, что граф, цинично передав Клод Филиппу, развлекается, наверное, с новой любовницей. Мне это казалось самым правдоподобным объяснением его отсутствия.

Он вернулся чуть раньше Клод и Филиппа и не искал моего общества. Я спрашивала себя, не боится ли он моего осуждения. Как будто ему было до этого дело! Может быть, он просто решил, что я становлюсь слишком навязчивой.

Я была разочарована. Мои надежды поговорить с ним еще раз не оправдались, и я содрогалась при мысли о возвращении Филиппа и его жены. Я знала, что не нравлюсь Клод, а она не из тех женщин, которые скрывают свою неприязнь. Возможно, мне придется принять предложение Филиппа и просить его найти мне новое место работы. И все же, несмотря на недобрые предчувствия, мысль о необходимости покинуть замок наводила на меня тоску.

Через три недели они вернулись из свадебного путешествия, и на следующий же день я столкнулась с Клод и убедилась в ее неприязни ко мне. Я как раз шла из галереи. Мы встретились, и она сказала:

— Я думала, что к этому времени вы уже закончите работу. Помнится, на Рождество ваши дела шли прекрасно.

— Реставрация картин — кропотливое занятие. К тому же коллекция находилась в плачевном состоянии.

— А я думала, что для такого специалиста это пустяки.

— В работе всегда встречаются трудности. Тут требуется большое терпение.

— И сосредоточенность? Вот почему вы не можете работать весь день?

Ей уже известны мои привычки! И она намекает на то, что я попусту трачу время, желая подольше оставаться в замке! В запальчивости я воскликнула:

— Я закончу картины, как можно быстрее. Можете в этом не сомневаться, госпожа де ла Таль.

Она кивнула.

— Жаль, что реставрацию нельзя закончить к балу, который мы даем для друзей. А вы, конечно, как все домашние, с нетерпением ожидаете бала для работников?

Не дожидаясь ответа, она, вскинув голову, удалилась, недвусмысленно дав понять, что не желает меня видеть на первом бале. Я была готова крикнуть ей вслед: «Граф уже пригласил меня! А он все еще хозяин этого дома!»

Я поднялась к себе в комнату и посмотрела на зеленое бархатное платье. Почему я не могу пойти? Меня пригласил граф. Он будет ждать. Как вытянется лицо у этой новоявленной госпожи де ла Таль, когда она увидит, что меня приветствует сам граф.

Но в вечер бала я передумала. После приезда у графа не нашлось даже минуты, чтобы встретиться со мной. Почему же я считаю, что он примет мою сторону?

Я рано легла. Из бальной комнаты доносились звуки музыки. Я пыталась читать, но, на самом деле, в моем воображении мелькали совсем другие сцены. Вот на помосте за живой изгородью из красных гвоздик играют музыканты. Вазоны с цветами сегодня весь день устанавливали садовники. Граф открывает бал с женой своего кузена. Себя я представляла в зеленом платье с изумрудной брошью, которую выиграла на охоте за сокровищами. Вспомнив о сокровищах, я стала думать об изумрудах с портрета и мысленно примерила их на себя. Я выглядела, как настоящая графиня…

Фыркнув, я снова взялась за книгу, но никак не могла сосредоточиться. Все думала о разговоре, который подслушала на лестнице, ведущей в подземелье, и гадала, вместе ли сейчас эти двое. Наверное, поздравляют друг друга с тем, как ловко устроили свадьбу, благодаря которой будут теперь жить под одной крышей.

Взрывоопасная ситуация. Что из этого выйдет? Нет ничего удивительного в том, что вокруг графа постоянно витают зловещие слухи. Если в отношениях с женой он был так же безнравственен…

В коридоре раздались шаги. Я насторожилась. Они остановились у моей комнаты. По ту сторону двери кто-то был. Я ясно слышала его дыхание.

Я села в кровати и стала смотреть на дверь. Ручка двери внезапно повернулась, и появилась дочь графа.

— Женевьева! — воскликнула я. — Ты меня напугала.

— Извините. Я стояла с той стороны и раздумывала, спите мы или нет.

Она подошла и села на кровать. На ней было прелестное бальное платье из синего шелка, но выглядела она сердито.

— Отвратительный бал, — сказала она.

— Почему?

— Тетя Клод! — воскликнула Женевьева. — Она мне не тетя. Она жена кузена Филиппа.

— Говори по-английски, — попросила я.

— Я не могу говорить по-английски, когда злюсь. Приходится слишком много думать, а я не могу злиться и думать одновременно.

— Еще один довод в пользу английского.

— Мисс, вы говорите, как старушка Черепок. Подумать только! Здесь будет жить эта женщина…

— Почему ты ее не любишь?

— Я ее не люблю? Я ее просто ненавижу.

— Что она тебе сделала?

— Поселилась здесь.

— Замок большой. В нем много места.

— Если бы она все время сидела в одной комнате, я бы не возражала. Просто не ходила бы к ней и все.

— Женевьева, только, пожалуйста, не сажай ее в каменный мешок.

— А что толку? Нуну все равно вытащит ее оттуда.

— Почему ты настроена против нее? Она такая симпатичная.

— В том-то и дело. Я не люблю симпатичных. Мне нравятся некрасивые люди. Как вы, мисс.

— Милый комплимент!

— Красивые все портят.

— Вряд ли она пробыла здесь достаточно долго, чтобы все испортить.

— Еще успеет. Увидите. Мама тоже не любила хорошеньких женщин. Они ей поломали жизнь.

— Откуда тебе это известно?

— Она часто плакала. Кроме того, они с папой ссорились. Хотя и не кричали. Тихие ссоры хуже, чем шумные. Папа тихо и спокойно произносит жестокие слова, и от этого они становятся еще более жестокими. Он произносит их так, как будто они его забавляют… как будто люди забавляют его своей глупостью. Он считал маму глупой. Она от этого чувствовала себя очень несчастной.

— Женевьева, не стоит копаться в том, что произошло так давно. Ты просто многого не знаешь.

— Но я же знаю, что он убил ее!

— Это неизвестно.

— Говорят, она покончила с собой. Но это неправда. Она бы не оставила меня одну.

Я накрыла ее руки своей ладонью и попросила:

— Не думай об этом.

— Как не думать о том, что происходит в твоем доме? Из-за того, что случилось, у папы нет жены. Поэтому Филипп должен был жениться. Если бы я была мальчиком, все было бы по-другому. Папа не любит меня, потому что я девочка.

— По-моему, ты просто себе внушила, что он тебя не любит.

— Терпеть не могу, когда вы притворяетесь. Вы — как все взрослые. Когда они не хотят отвечать, то делают вид, что не понимают, о чем ты говоришь. Я думаю, папа убил мою маму, и она возвращается из могилы, чтобы отомстить ему.

— Что за чушь!

— По ночам она бродит вокруг замка вместе с другими привидениями из каменного мешка. Я сама слышала, и не говорите, что их нет.

— Когда услышишь в следующий раз, скажи мне.

— Вы так хотите, мисс? Я уже давно их слышу. Я не боялась, потому что мама не дала бы меня в обиду. Помните, вы говорили?

— Дай мне знать, когда услышишь их в следующий раз.

— Вы думаете, мы могли бы пойти и поискать их, мисс?

— Не знаю. Сначала послушаем.

Она порывисто обняла меня и воскликнула:

— Договорились!


В замке только и судачили, что о бале для слуг и виноделов. Подготовка шла полным ходом, и волнений было намного больше, чем перед балом, который граф давал для друзей. На хозяйственном дворе и в коридорах замка весь день стоял гомон. Слуги радовались приближению торжества.

На праздник, чтобы чувствовать себя увереннее, я надела нарядное зеленое платье, забрала волосы высоко на затылке и осталась довольна собой.

Я много думала о Габриелле Бастид. Пришла ли она к какому-нибудь решению?

Распорядителем бала назначили эконома Буланже, он встречал гостей в банкетном зале замка. Всех угощали легким ужином а-ля фуршет. Молодожены, граф и Женевьева появятся, когда бал будет в разгаре. Как мне сказали, они войдут незаметно, без церемоний, и станцуют несколько танцев с гостями. Потом Буланже — как бы случайно — обнаружит их присутствие, предложит тост за здоровье молодых и все выпьют самого лучшего вина из подвалов Шато-Гайара.

Когда я спустилась в банкетный зал, Бастиды были уже там. Габриелла пришла с ними. Такая хорошенькая, хотя печальная, в голубом платье, которое скорее всего сшила сама. Говорили, что она прекрасная портниха.

Госпожа Бастид появилась под руку со своим сыном, Арманом. Она улучила минуту и шепнула мне, что Жан-Пьер еще ничего не знает. Они надеялись, что к тому времени, как все откроется, они выяснят имя возлюбленного Габриеллы и сыграют свадьбу.

Это была просьба о том, чтобы я молчала. Не жалела ли она, что доверилась мне, когда первая боль от потрясения еще не утихла и я оказалась рядом?

Жан-Пьер пригласил меня на танец. Играли «Sautiere Charentaise». Эту мелодию я уже слышала у Бастидов. И к ней подходили слова песни, которую мне как-то раз пел Жан-Пьер. Пока мы танцевали, он опять ее тихо напевал: «Кто они, богатые люди?..»

— Даже в этой роскоши я буду петь свою песню, — сказал он. — Да, нам, беднякам, здорово повезло. Не часто нас пускают потанцевать в бальной комнате замка.

— Неужели тебе больше нравится танцевать здесь, чем дома? Мне очень понравилось у вас на Рождество. И Женевьеве тоже. Думаю, у вас ей понравилось даже больше, чем в замке.

— Странная девочка, эта Женевьева.

— У меня сердце радовалось, когда я видела ее такой счастливой.

Он тепло мне улыбался, а я все вспоминала, как Габриелла внесла в комнату корону на подушечке, и как потом Жан-Пьер расцеловал нас по праву рождественского короля.

— Возможно, она стала счастливее с тех пор, как ты приехала, — сказал он.

И добавил:

— И не только она.

— Ты мне льстишь.

— Это правда, Дэлис.

— В таком случае, я рада, что меня здесь любят.

Он легонько пожал мне руку и заверил:

— Конечно, любят.

Потом воскликнул:

— А, смотри… Вот они, наши аристократы. Между прочим, Его Светлость смотрит в нашу сторону. Возможно, ищет тебя. Ты для него самая подходящая партнерша для танца. Все-таки не служанка и не с виноградников.

— Уверена, у него и в мыслях нет ничего подобного.

— Как горячо ты его защищаешь.

— Я совершенно спокойна. К тому же, он не нуждается в моей защите.

— Посмотрим. Предлагаю маленькое пари. Спорим, что он тебя пригласит первой?

— Я никогда не спорю.

Музыка прекратилась, и Жан-Пьер проворчал:

— Буланже знает свои обязанности. Это он как бы невзначай подал знак: «Хватит танцевать! Пришли хозяева».

Он отвел меня на место, и я села. Граф отделился от Клод и Филиппа и направился в мою сторону. Я отвернулась и принялась напряженно разглядывать музыкантов. Я, как и Жан-Пьер, решила, что граф хочет пригласить меня на танец. Каково же было мое изумление, когда я увидела его кружащимся в танце с Габриеллой. Я со смехом обернулась к Жан-Пьеру.

— Жаль, что я не заключила с тобой пари.

Жан-Пьер с удивлением уставился на свою сестру и графа.

— А мне жаль, что тебе вместо хозяина замка достанется хозяин виноградника, — сказал он.

— А я рада, — ответила я шутливо.

Пока мы танцевали, я заметила, что Клод танцует с Буланже, а Филипп — с госпожой Дюваль, ответственной за женскую часть прислуги. Я подумала, что граф выбрал Габриеллу, потому что она из Бастидов, а Бастиды возглавляют винодельческий цех. Видимо, на этом празднике все, до мельчайших деталей, делается в строгом соответствии с этикетом.

Танец закончился. Буланже произнес речь, и все присутствующие выпили за здоровье молодоженов, после чего музыканты заиграли свадебный марш. Первой парой, конечно, были Филипп и Клод.

Ко мне подошел граф. Он бережно взял меня за руку и пригласил на танец. Несмотря на решимость оставаться холодной и безразличной, я покраснела.

— Кажется, этот танец мне не знаком. Это что-то чисто французское.

— Не более, чем сама свадьба. Не станете же вы утверждать, что во всем мире женятся одни только французы!

— Нет. Но танцевать свадебный марш я не умею.

— Вам приходилось танцевать в Англии?

— Не часто. Не было случая.

— Жаль. Из меня плохой танцор, но я думал, что вы танцуете хорошо. У вас получается хорошо, когда вы этого хотите. Нам следует танцевать при любой возможности… даже если вам не нравится общество. Вы не приняли мое приглашение на бал. Интересно, почему?

— По-моему, я уже все объяснила. Я не готова к торжественным приемам.

— А я полагал, что вы придете, зная о моем желании видеть пас на приеме.

— Я не думала, что вы заметите мое отсутствие.

— Я его заметил… и был разочарован.

— Сожалею.

— Не похоже.

— Я сожалею о том, что доставила вам огорчение, но не о том, что не присутствовала на бале.

— Вы очень любезны, мадемуазель Лосон. Приятно видеть человека, который так понимает чувства других людей.

Женевьева танцевала с Жан-Пьером. Она чему-то весело смеялась. Граф это заметил.

— Моя дочь похожа на вас, мадемуазель Лосон. Некоторые праздники ей нравятся больше других.

— Может быть, этот праздник и правда несколько веселее официальных торжеств.

— Откуда вам знать, если вы там не были?

— Это только предположение.

— Ах, да! Вы всегда очень осторожны в выборе слов. Преподайте мне еще один урок реставрации картин. От предыдущего я в восторге. Как-нибудь утром я загляну в галерею.

— Буду рада.

— В самом деле?

Я посмотрела в его прищуренные глаза и ответила:

— В самом деле.

Танец закончился. Больше он не мог приглашать меня. Это вызвало бы кривотолки. Не больше одного танца с каждым партнером, так объяснил Жан-Пьер. После шести танцев граф волен уйти. Таков обычай. Исполнив свой долг, все четверо уйдут незаметно — но не одновременно. Это выглядело бы слишком церемонно, а закон праздника — непринужденность. Граф уйдет первым, остальные — как только улучат подходящую минуту.

Все произошло, как сказал Жан-Пьер. Я заметила, что граф вышел из зала. После этого у меня не было большого желания оставаться на бале.


Я танцевала с господином Буланже и вдруг увидела, что Габриелла направляется к дверям. В ее поведении было что-то такое, что заставило меня насторожиться. Делая вид, что рассматривает гобелен на стене, она испуганно огляделась, потом бросила еще один короткий взгляд на танцующих и выскользнула за дверь. Все это заняло не больше двух секунд, но я успела разглядеть выражение ее лица: на нем было такое отчаяние, что я забеспокоилась. Едва дождавшись конца танца, я оставила своего партнера и незаметно покинула бальный зал.

Я не имела ни малейшего понятия о том, где ее искать. На какой шаг могла пойти отчаявшаяся девушка? Броситься со смотровой башни замка? Утопиться в старом колодце во дворе?

Едва ли то или другое могло соответствовать действительности. Если Габриелла хотела покончить жизнь самоубийством, то зачем приходить в замок? Может быть, на то есть какие-то особые причины?.. Но какие у нее могли быть причины уединяться в замке?

Одну вероятную причину я знала, но не желала о ней даже думать. Однако, хотя рассудок отвергал такую возможность, ноги сами несли меня к библиотеке графа. Мне хотелось убедиться в нелепости своего предположения. Если бы я могла посмеяться над ним!

Я подошла к библиотеке. Оттуда доносились голоса. Я их узнала. Срывающийся на крик… голос Габриеллы. И тихий, но различимый голос графа.

Я кинулась к себе в комнату. У меня не было никакого желания возвращаться в бальный зал. У меня вообще не было никаких желаний, кроме как остаться одной.


Через несколько дней я заглянула к Бастидам. Госпожа Бастид обрадовалась моему приходу. Она выглядела намного лучше, чем во время моего прошлого визита.

— У нас хорошие новости. Габриелла выходит замуж.

— О, я очень рада!

Госпожа Бастид улыбнулась.

— Я знала, что вы обрадуетесь, — сказала она. — Вы переживали так, словно несчастье случилось с вами.

Я с облегчением вздохнула и посмеялась над собой. (Дурочка, почему ты во всем видишь одни только пороки?)

— Пожалуйста, расскажите мне о ней! — попросила я. — Я так счастлива! Вижу, вы тоже.

— Рано или поздно люди узнают, что свадьба была скороспелая… но дело молодое, с кем не случается?.. Что ж, они исповедуются и получат отпущение грехов. Зато их ребенок не будет незаконнорожденным. Страдают-то дети.

— Да, конечно. Когда свадьба?

— Через три недели. Все прекрасно. Теперь он может жениться. Загвоздка была в том, что он не мог прокормить и мать, и жену. Габриелла знала об этом и поэтому не говорила ему о том, в каком она положении. Но Его Светлость обещал все уладить.

— Его Светлость?

— Да. Он назначил Жака управляющим сен-вальенских виноградников. Господину Дюрану давно пора на покой. Он получит участок земли и домик, а Сен-Вальен перейдет Жаку. Если бы не Его Светлость, они бы еще не скоро смогли пожениться.

— Понятно, — протянула я.


Габриелла вышла замуж. Бывая в городке, в окрестностях замка и на виноградниках, я слышала немало пересудов, но обычно они сопровождались сочувственным вздохом. Понимающе пожав плечами, люди расходились. Такие истории вызывают интерес не дольше, чем неделю или две. Никто не застрахован от того, что его собственная семья окажется в сходном положении. Габриелла замужем, и если ребенок родится чуточку раньше положенного срока… Что ж, детям это вообще свойственно. Они рождаются, когда захотят, наперекор всему. Жаку Файару повезло. Он получил Сен-Вальен как раз тогда, когда собрался жениться и завести свой дом.

Свадьбу играли у Бастидов. Несмотря на спешку, все было устроено согласно обычаям — по настоянию госпожи Бастид. Говорили, что граф проявил щедрость и подарил молодой чете деньги на покупку мебели. Кое-что им досталось от Дюранов, в новый домик которых не поместилась бы вся старая мебель и утварь. Так что молодожены могли не затягивать с переездом.

Перемена, произошедшая в Габриелле, была разительной. Страх сменился спокойствием, она стала еще миловиднее, чем прежде. Она очень обрадовалась, когда я заехала в Сен-Вальен повидать ее и мать Жака. Мне хотелось о многом спросить, но я не смела. Пришлось бы признаться, что спрашиваю не из праздного любопытства. На прощание Габриелла пригласила меня почаще навещать их, и я пообещала.

Со дня свадьбы прошло около месяца. Весна была в разгаре, пьющиеся виноградные побеги пошли в рост. В полях закипела работа, и хлопоты теперь могли закончиться только со сбором урожая.

Мы вместе с Женевьевой катались верхом, но наши отношения были уже не такими мирными, как раньше. Клод, присутствовавшая в замке, оказывала на нее неблагоприятное воздействие, и я со страхом ждала, чем все это обернется.

А ведь мы уже почти подружились с ней! Ощущение было такое, словно я реставрировала картину и добилась ложного успеха. Использовала раствор, который дал лишь временный результат и чуть не испортил краску.

Я спросила:

— Заедем к Габриелле?

— Мне все равно.

— Если тебе не хочется, я поеду одна.

Она пожала плечами, но продолжала ехать рядом со мной. Потом сказала:

— Она ждет ребенка.

— Который принесет счастье ей и ее мужу.

— Вот только он должен появиться рановато. Об этом все судачат.

— Все? Многие мои знакомые ничего такого не говорят. Не преувеличивай. А почему ты не разговариваешь по-английски?

— Надоело. Утомительный язык. — Она засмеялась. — Я слышала, это была свадьба по расчету.

— Вступая в брак, люди всегда на что-то рассчитывают.

Она снова засмеялась и сказала:

— До свидания, мисс. Я не еду. А то еще приведу вас в смущение какими-нибудь нетактичными расспросами… или взглядами. Как знать все заранее?

Она пришпорила лошадь и поскакала прочь. Ей не разрешали ездить одной, и я хотела ее догнать, но она была уже далеко: скрылась в небольшой роще.

Не прошло и минуты, как раздались выстрелы.

— Женевьева! — позвала я и пустила лошадь галопом. Подъехав к роще, я услышала ее крик. Ветки деревьев хлестали меня по лицу, будто нарочно не давая проехать. Я снова позвала:

— Женевьева, ты где? Что случилось?

Вдруг послышался ее задыхающийся, сдавленный голос:

— О, мисс!.. Мисс!..

Я нашла ее, ориентируясь по звуку голоса. Она спешилась, лошадь спокойно стояла рядом.

— Что такое? — начала я и вдруг увидела графа, распростершегося на траве. Рядом неподвижно лежал его конь. Куртка для верховой езды была залита кровью.

— Он… его… убили, — с трудом выговорила Женевьева.

Я спрыгнула на землю и наклонилась к графу. Меня охватил ужас.

— Женевьева, быстро скачи за помощью, — приказала я. — Ближе всего Сен-Вальен. Пошли кого-нибудь за врачом.

Она молниеносно повиновалась.

Последовавшие за этим минуты я помню смутно. До меня донесся глухой цокот копыт: это Женевьева выехала на дорогу.

— Лотер, — прошептала я, первый раз в жизни произнося его имя вслух. — Этого не может быть, я этого не перенесу. Все, что угодно, только не умирай.

Короткие густые ресницы. Тяжелые веки. Они опустились, как жалюзи, навсегда погрузив в темноту его жизнь… и мою тоже.

У меня в голове лихорадочно проносилось множество мыслей, но я не бездействовала. Приподняв руку графа, я с волнением нащупала пульс.

— Еще жив… — выдохнула я. — О, слава Богу… слава Богу. — Я всхлипнула и почувствовала безумное счастье.

Потом расстегнула ему куртку. Если бы пуля, как я думала вначале, попала графу в сердце, на груди зияла бы рана. Но раны не было. Откуда же кровь? И тут меня осенило. Он не ранен. Кровью истекала лежавшая рядом с ним лошадь.

Скинув с себя жакет, я свернула его валиком и подложила графу под голову. Он приходил в себя: немного порозовело лицо, дрогнули веки. До меня доносились мои собственные слова:

— Жив… жив… Слава Богу.

Я склонилась над ним, не отрывая глаз от его лица. Я молила Господа, чтобы помощь пришла скорее и жизнь графа оказалась вне опасности. Вдруг он открыл глаза. Наши взгляды встретились. Я наклонилась к нему, и он чуть заметно пошевелил губами. У меня у самой дрожали губы. Обуревавшие меня чувства были выше человеческих сил: страх сменился надеждой, которая по своей природе неотделима от страха.

— Все будет хорошо, — сказала я.

Он закрыл глаза, и я снова склонилась над ним в ожидании подмоги.


предыдущая глава | Король замка | cледующая глава