home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 1

Родительский дом

Я была еще ребенком, когда ощутила, что какая-то тайна окружает меня, и чувство одиночества, возникшее в те дни, осталось во мне навсегда.

У меня появилась привычка спускаться к ручью, протекавшему между нашим домом и Оукланд Холлом, и вглядываться в его светлые воды, как будто я надеялась найти там какой-то ответ.

Это место притягивало меня к себе. Мадди, служанка и в некотором роде моя няня, как-то встретила меня там, и я никогда не забуду мелькнувший в ее глазах ужас.

— Ну, зачем вы приходите сюда, мисс Джессика? — спросила она. — Если бы мисс Мириам узнала об этом, она запретила бы вам гулять здесь.

Снова тайна! Что плохого в этом ручье и прелестном мостике через него? Он особенно привлекал меня, потому что на другой стороне возвышались величественные серые стены Оукланд Холла.

— Мне нравится здесь, — упрямо возразила я, а так как запретный плод сладок, то я решила еще чаще приходить сюда. Кроме того, мне стало ясно, что существует причина, по которой я не должна гулять здесь.

— Вам не следует бывать тут, — настаивала Мадди.

Я хотела знать, почему. Это вообще характерно для меня, и обычно Мадди называла меня Мисс Почему-Где-Что.

— Это вредно, вот в чем дело, — заявила она. — Я слышала, как мистер Ксавье и мисс Мириам говорили это.

— Вредно? Почему?

— Ну вот, опять сначала, — сказала Мадди. — Вредно. Вот почему. И больше не ходите сюда.

— Здесь привидения? — спросила я.

— Вполне возможно.

Конечно, я стала еще чаще ходить к ручью, сидела на его берегу и думала о том, как он, извиваясь, течет все дальше и дальше, становится все сильнее, затем впадает в Темзу и в таком могучем потоке вливается в море.

«Какая опасность может подстерегать меня здесь?» — спрашивала я себя. Ручей был мелкий за исключением сезона дождей, вода в нем прозрачной, и, глядя вниз, я видела гальку на его коричневом дне. Плакучая ива склонилась на противоположном берегу. «О чем она плачет, — думала я. — О чем-то ужасном?»

Так вот, в те детские дни я часто приходила к ручью и думала главным образом о себе: в сущности ты не принадлежишь этому дому. Не то, чтобы эта мысль тревожила меня. Я была другой и хотела быть такой. У меня даже имя другое. Ведь на самом деле мое имя было Опал — Опал Джессика. Я часто удивлялась, как моей маме пришло в голову дать мне такое поэтическое имя, потому что сама она была далеко не поэтичной женщиной. Что касается моего бедного отца, то в этом деле его мнение, безусловно не имело значения; какое-то облако — скорее, даже туча — висело над ним, и иногда мне казалось, что надо мной тоже.

Меня никогда не называли Опал, но разговаривая с собой, я изредка пользовалась этим именем. Я очень часто беседовала сама с собой. Без сомнения, это произошло после того, как я поняла, что меня, как туман, окружает какая-то тайна и я не могу проникнуть в нее. Временами Мадди проливала каплю света на эту тайну, — это был чуть заметный отблеск, — а затем становилось еще темнее и непонятнее.

Прежде всего, мое имя, которым меня никто не называл. Зачем же мне его дали? Моя мать казалась очень старой; должно быть, ей было больше сорока, когда я родилась. Моя сестра Мириам была на пятнадцать лет старше меня, а брат Ксавье почти на двадцать. Мне они никогда не казались братом и сестрой. Мириам была мне гувернанткой, потому что мы были слишком бедны, чтобы нанять учителя. В сущности бедность была постоянной темой разговора в нашей семье. Я бессчетное число раз слышала о том, что у нас было в прошлом и чего теперь нет, о том, как из невероятной роскоши мы опустились в мир нищеты, «нужды», как говорила мама. Мой бедный отец обычно съеживался, когда она вспоминала о лучших днях, о том времени, когда их окружали мириады слуг и они давали блестящие балы и элегантные банкеты. Но в нашем доме, в Дауэр Хаузе, всегда было достаточно еды. Бедняга Джармин работал в саду, миссис Кобб готовила, а Мадди была горничной. Поэтому, думала я, нам не угрожала нищета. Так как мать всегда преувеличивала нашу бедность, то мне казалось, что она то же самое делает, говоря о прошлом богатстве, и я сомневалась в том, что балы и банкеты были такими великолепными, как в ее воспоминаниях.

Мне было около десяти лет, когда я сделала важное открытие.

В Оукланд Холле были гости, и по другую сторону ручья слышались веселые голоса. Из окна я видела, как они проезжали мимо нашего дома. Я мечтала о том, чтобы они пригласили и меня: так хотелось побывать в этом большом доме! Правда, зимой, когда обнаженные дубы не заслоняли его, я кое-что могла разглядеть. С моей стороны ручья были видны только серые каменные стены, но и они приводили меня в восхищение. Примерно в полумиле дорога к дому делала поворот, поэтому даже со стороны дороги дом не был виден, но я дала себе слово, что когда-нибудь перейду ручей и смело подойду к дому.

Я находилась в классной комнате с Мириам, которая часто бывала нетерпелива со мной, эта высокая, бледная женщина. Мне было десять лет, значит, ей должно было быть двадцать пять. Она была раздражительна — они все были такими, потому что не могли забыть те лучшие дни, — и иногда смотрели на меня с холодной неприязнью. Я никогда не думала о ней как о своей сестре.

В тот день, когда гости Оукланд Холла, отправляясь на охоту, проезжали мимо нас, я подбежала к окну.

— Джессика, — воскликнула Мириам. — Что ты делаешь?

— Я только хотела посмотреть на всадников, — ответила я.

Она схватила меня за руку, не слишком нежно, и оттащила от окна.

— Они могут увидеть тебя, — прошипела она, как если бы это было пределом падения.

— Ну и что, если они увидят меня? — возразила я. — Они уже видели меня вчера. Некоторые из них помахали мне и крикнули: «Привет!»

— Не смей больше разговаривать с ними, — яростно повторила она.

— Почему?

— Потому что мама рассердится.

— Ты говоришь о них так, как будто они дикари. Не понимаю, что плохого в их приветствии.

— Ты ничего не знаешь, Джессика.

— Конечно, не знаю. Мне ничего не говорят.

Мгновение она раздумывала, а затем, решив, вероятно, что некоторая откровенность не помешает, если убережет от смертного греха, который кроется в дружеских отношениях с гостями Оукланд Холла, Мириам сказала:

— Когда-то Оукланд Холл принадлежал нам. Мы никогда этого не забудем.

— Почему же он теперь не наш?

— Потому что они отобрали его у нас.

— Отобрали? Как?

Я тотчас же представила себе битву: мама, воинственная и властная, командует семьей, остальные с зубчатых стен поливают кипящим маслом злобного врага, осадившего наш замок. Мириам и Ксавье безропотно подчиняются ей, а отец пытается разобраться в причине нападения врага.

— Они купили Оукланд Холл.

— Зачем же вы продали его?

Губы ее сжались.

— Потому что мы не могли позволить себе дальше жить там.

— О, — сказала я, — бедность. Итак, именно там проходили наши лучшие дни.

— Ты никогда не знала их. Все это произошло до твоего рождения. А я провела детство в Оукланд Холле. Я знаю, что означает опуститься до этого состояния.

— Но почему мы обеднели?

Мириам не отвечала. Она лишь сказала:

— Мы должны были продать дом этим… варварам. Однако у нас остался Дауэр Хауз. Это все, что есть у нас теперь. Ты поняла, почему мы не хотим, чтобы ты уделяла внимание людям, отобравшим наш дом?

— Они в самом деле варвары… дикари?

— Не лучше.

— Они кажутся обычными людьми.

— О Джессика, ты такое дитя! Ты не разбираешься в подобных вещах, и будет разумнее предоставить это страшим, но теперь, по крайней мере, ты знаешь, что когда-то мы жили в Оукланд Холле, и, может быть, поймешь, почему мы не хотим, чтобы ты, как простая крестьянка, разглядывала его обитателей. А теперь пора перейти к алгебре, и если ты собираешься получить хоть какое-то образование, то должна уделять больше внимания книгам.

Но кто может интересоваться иксами и игреками после такого открытия? Теперь я отчаянно старалась узнать что-нибудь о варварах, отобравших наш дом. Это было начало. Энергично и, как мне казалось, искусно, я начала свое расследование.

Уверенная, что расспросы среди слуг принесут мне больший успех, я принялась за Беднягу Джармина, который целыми днями летом и изредка зимой бывал в Дауэр Хаузе, приводя в порядок наш сад под наблюдением мамы. Бедный Джармин! Он сказал мне, что Беднягой его сделала природа, подарив ему жену и по ребенку каждый год. Я считала, что это несправедливо по отношению к природе. «Природа — наша благодетельница», обычно писала я каллиграфическим почерком под диктовку Мириам. Очевидно, она была слишком благосклонна к Бедняге Джармину. Это сделало его очень робким, и он почтительно кланялся всем, кроме меня. Мне он говорил:

— Держитесь подальше от этих проклятых клумб, мисс Джессика. Если хозяйка увидит, что их топчут, она будет ругать меня.

Целую неделю я по пятам ходила за ним в надежде выудить у него какую-нибудь информацию. Я собирала цветочные горшки, наблюдала, как он подрезает ветки и выпалывает сорняки. Он сказал:

— Что-то вы очень заинтересовались садоводством, мисс Джессика.

В ответ я улыбнулась, не объясняя ему, что меня интересует прошлое моей семьи.

— Ты ведь работал и в Оукланд Холле? — сказала я.

— Да, было такое время.

— Лучшие дни, конечно.

— Какие лужайки! — воскликнул он в экстазе. — А трава! Лучший торф во всей местности. Только повернешься, и все уже в порядке, все растет.

— Щедрость природы. Она и к тебе щедра, — добавила я.

Он подозрительно посмотрел на меня, раздумывая о моих словах.

— Почему ты оставил Оукланд Холл, хотела бы я знать.

— Я пришел сюда с вашей матерью. Я верно служу ей, — он как бы вглядывался в прежние времена — до того, как щедрость природы превратила его в Беднягу Джармина. Он оперся на лопату, и глаза его затуманились. — Это были хорошие дни. Не думал, что все это скоро окончится. И вдруг…

— Да, внезапно, — подсказала я.

— Хозяйка послала за мной. «Джармин, — сказал она, — мы продали дом и переезжаем в Дауэр Хауз». Меня будто ударили по голове, хотя кое-кто уже поговаривал об этом. Она сказал: «Если ты переедешь с нами, то получишь домик и участок земли. Ты смог бы жениться». Это было начало. Скоро я стал отцом.

— Ты сказал, что были разговоры…

— Да, разговоры. Кое-кто знал о том, что произойдет. В семье были игроки в азартные игры. Старый мистер Клэверинг любил это, и, говорят, он потерял довольно солидную сумму денег. Появились закладные векселя, а это плохо. Ведь то, что плохо для хозяев, не годится и для слуг. Итак, они почувствовали приближение грозы. Мы все знали об этом, ведь нам часто не платили по несколько месяцев за работу. У некоторых семейств это входит в привычку, но Клэверинги не из таких. Затем приехал этот человек и купил имение. Рудокоп приобрел каким-то образом состояние. Приехал из-за границы.

— Почему же ты не остался работать у него?

— Я люблю постоянство, и, кроме того, у меня появился свой дом.

У него было одиннадцать детей, значит, все это, должно быть, произошло двенадцать лет назад. Годы можно было считать по детям Джармина, но люди не могли запомнить их всех и старались запомнить то, что произошло в год рождения каждого из них.

— Все это случилось до моего рождения, — продолжала я, стараясь вести разговор в нужном направлении.

— Да, это так. Года за два до вашего рождения.

Итак, это произошло двенадцать лет тому назад. Целая жизнь — моя, во всяком случае.

Все, что я могла узнать у Джармина, это то, что причиной была азартная игра моего отца. Неудивительно, что мама относилась к нему с презрением. Теперь мне стало понятно, что скрывалось за ее горькими упреками. Бедный отец, он не выходил из своей комнаты и проводил много времени, раскладывая пасьянс. В этой игре он никому ничего не мог проиграть, но в то же время не бросал карты, которые все еще любил, хотя они и были причиной изгнания семьи из мира богатых.

Миссис Кобб могла рассказать мне немного. Как и вся семья, она помнила лучшие дни. Она служила у нас с тех пор, как мы переехали в Дауэр Хауз, и не уставала рассказывать всем, кто готов был слушать, что прежде служила в доме, где был дворецкий, лакеи и несколько слуг. Конечно, служба в нашем доме была на ступеньку ниже, но, по крайней мере, наша семья, как и она сама, знала лучшие дни.

Безусловно, к моему отцу, который раскладывал пасьянс, читал, совершал одинокие прогулки с тяжким грузом вины на плечах, нельзя было и подступиться с такими вопросами. Казалось, он едва замечает меня. Когда мы с ним встречались, на его лице появлялось выражение, подобное тому, которое возникало при маминых упреках. Она не уставала напоминать ему, что из-за его слабости мы оказались в таком положении. Мне он был безразличен, поскольку не проявлял ко мне никакого интереса. Мне трудно было испытывать какие-либо чувства по отношению к нему, за исключением жалости, потому что окружающие при всяком удобном случае напоминали ему о прошлом.

Что касается мамы, то она была еще более неприступна. Когда я была совсем маленькая, мы пели в церкви:

Может ли исчезнуть нежная любовь

Матери к ребенку?

Повторяя эти слова, я всегда представляла себе, как мама-медведица любит своего медвежонка, но Мириам, узнав об этом, была страшно возмущена. Тогда я сказала, что нежность мамы ко мне никогда не исчезнет, потому что никогда и не существовала. При этих словах Мириам покраснела и сказала, что я самое неблагодарное дитя и что я должна быть счастлива, поскольку живу в таком хорошем доме. Я удивилась: «Почему для меня это хороший дом, хотя другие его презирают?» Она объяснила это тем, что они видели те лучшие дни, а я нет.

Мой брат Ксавье был слабым и романтически настроенным человеком, с которым я разговаривала очень редко. Он занимался хозяйством и землей, оставшимися у семьи от поместья Оукланд, — единственной фермой и несколькими акрами пастбища. Он был добр ко мне, но каким-то странным образом. Казалось, он признавал за мной право находиться в этом доме, но не мог понять, как я попала туда, и был слишком вежлив, чтобы спросить об этом. Я слышала, что он влюблен в леди Клару Доннингэм, жившую в двадцати милях от нас, но не делал ей предложения, так как не мог обеспечить ей ту роскошь, к которой она привыкла. Очевидно, она была очень богата, а мы жили, как часто повторяла мама, в нужде. И они оставались чужими, хотя, по словам миссис Кобб, дружившей с кухаркой из большого дома, леди Клара ответила бы согласием на предложение Ксавье. Но так как Ксавье был слишком горд, а обычаи не позволяли леди Кларе первой сделать шаг к сближению, они оставались в прежнем положении. Это придавало Ксавье романтический ореол в моих глазах. Он был рыцарем, страдающим от тайной страсти, которую этикет не позволял ему открыть своей даме. Конечно, и он мне ничего не рассказал бы.

Мириам можно было бы уговорить кое-что рассказать, но она была не из тех, кто ведет доверительные беседы. Между нею и Эрнстом, помощником приходского священника, было «взаимопонимание», но они не могли пожениться, пока тот не станет викарием, а это казалось очень и очень далеким.

Мадди сказала мне, что если бы мы все еще жили в Оукланд Холле, то в доме устраивались бы танцы, нас посещали бы толпы людей, и мисс Мириам не нужен был бы приходский священник. Боже мой, конечно же нет. У нас бывали бы сквайр Тот, сэр Этот, и даже, возможно, лорд Некто, как это было в те грандиозные дни. Таким образом, мы вернулись все к той же теме.

Я должна была понять, что только Мадди могла мне помочь. Она жила в Оукланд Холле, любила поговорить, и если я дам клятву молчать, а я сделаю это очень охотно, она постепенно и понемногу будет мне кое-что рассказывать.

Мадди тридцать пять — она на пять лет старше Ксавье, и начала она работать в Оукланд Холле с одиннадцати лет.

— Тогда все блистало великолепием. В доме были превосходные детские комнаты.

— Ксавье был, вероятно, хорошим маленьким мальчиком, — заметила я.

— Конечно. Он был не из тех, кто любит озорничать.

— А Мириам?

— Никогда!

— А почему ты сказала «не из тех»? Кто же?

— Я этого не говорила. Ты допрашиваешь, как судья. Что это? Что то? — она надменно поджала губы, желая наказать меня за неприятные вопросы. Но только позже я поняла, что же ей казалось неприятным.

Однажды я сказала Мириам:

— Подумай, как интересно, ты родилась в Оукланд Холле, а я в Дауэр Хаузе.

Мириам помолчала, а затем ответила:

— Нет, ты родилась не в Дауэр Хаузе. На самом деле… это было за границей.

Мириам выглядела смущенной, как бы удивляясь тому, что я заставила ее проговориться.

— Мама путешествовала по Италии, когда ты родилась.

Я широко раскрыла глаза от удивления. Венеция, подумала я. Гондолы. Пизанская башня. Флоренция, где Беатриче и Данте встретились и так целомудренно любили… Кажется, так рассказывала Мириам.

— Где? — требовательно спросила я.

— Это было… в Риме.

Меня охватил экстаз.

— Юлий Цезарь, — сказал я. — «Друзья, римляне, соотечественники, внемлите мне». Но почему?

Мириам рассердилась.

— Потому что случилось так, что ты появилась на свет, когда они были там.

— И папа тоже там был? — воскликнула я. — Разве это не было дорого? А как же бедность и все такое?

Мириам бросила на меня взгляд, присущий только ей. Она резко сказала:

— Достаточно того, что они были там.

— Получается так, будто они не знали, что я должна родиться? Я имею в виду, что они не поехали бы туда, если бы…

— Иногда такие вещи случаются. А теперь хватит болтать.

Она могла быть очень строгой, моя сестра Мириам. Иногда мне становилось жаль приходского священника и грустных детей, которые у них будут, если они когда-нибудь поженятся.

Итак, было много такого, над чем нужно было поразмыслить. Оказалось, что со мной происходили странные вещи! Вероятно, они назвали меня Опал, потому что были в Риме. Я пыталась хоть что-нибудь узнать об опалах. Меня охватили смешанные чувства после того, как я справилась об этом в словаре. Не очень лестно быть названной в честь минерала, состоящего главным образом из воды и кварца. Каким бы он ни был, это звучало совсем не романтично. Однако я обнаружила, что они бывают различного цвета: красного, зеленого, синего… все цвета спектра, и они переливаются. Это уже было лучше. Но как трудно представить маму, которая в момент романтического экстаза, навеянного итальянским небом, назвала свое дитя Опал, хотя затем и прибавила более подходящее имя Джессика.

Вскоре после этого случая я увидела, что гости уезжают из Оукланда. Говорили, что владелец куда-то уехал. В имении остались только слуги, за ручьем больше не раздавались веселые голоса, не видно было посетителей, за исключением тех, что были связаны со слугами. Но они были неинтересными. Жизнь текла по-прежнему. Мой отец со своими одиночеством и пасьянсом, прогулками и стремлением отгородиться от своей вечно ноющей семьи; моя мать, с головой ушедшая в хозяйство и церковные дела, приглядывающая за бедными, к которым, как она постоянно нам напоминала, мы тоже относимся. Однако мы были из тех, кто раздавал милостыню, а не получал ее. Ксавье продолжал потихоньку мечтать о недоступной леди Кларе. (К моей симпатии прибавилось нетерпение. Если бы я была леди Кларой, то сказал бы, что нельзя создавать барьер из денег, а если бы я была Ксавье, то сказала бы то же самое.) И Мириам со своим священником также. Конечно, она могла бы, как Бедняга Джармин, дать миру много детей. Мне кажется, что священники размножаются довольно легко и чем они беднее, тем плодовитее. Годы шли, тайна оставалась тайной, и мое любопытство не уменьшалось. Я все больше убеждалась в том, что существует обстоятельство, из-за которого я чувствую себя в семье самозванкой.


Каждое утро мы молились, и все члены семьи должны были присутствовать на этой церемонии, даже отец.

— Ведь теперь у нас нет часовни! — холодно говорила мама. Она бросала ядовитый взгляд на отца, затем поворачивалась в сторону Оукланд Холла, где в течение многих лет она преклоняла колена, изображая смирение. Бедняга Джармин, миссис Кобб и Мадди должны были также присутствовать на молитве.

— Весь штат, — с горечью говорила мама. — В Оукланд Холле слуг было так много, что никто не знал всех их по именам, разве только тех слуг, которые занимали более высокое положение.

Это была торжественная церемония под управлением мамы, призывавшей всех нас к смирению и благодарности Богу за то, что Он нам дает. Ее слова казались мне неуместными, так как она всегда была недовольна тем, что имеет. Мне казалось, что она непочтительно обращается к Богу. Она говорила: «Взгляни на это» или «Не делай этого», как будто разговаривала с одним из слуг, которые у нее были в Оукланд Холле.

Я находила, что утренняя молитва утомительна, зато очень любила церковную службу. Церковь была красивой, и мне доставляло удовольствие рассматривать ее окна с цветными стеклами. Цвета опала, думала я с удовлетворением. Мне нравилось пение хора, а больше всего я любила петь сама. Слушая гимны, я всегда думала о временах года. «Христиане, взгляните на них», — этот стих обычно приводил меня в трепет, и я оглядывалась, ожидая увидеть отряды мидян. Сезон урожая был прекрасен: «Мы вспашем поля и разбросаем зерна…» Но больше всего я любила Пасху: «Аллилуйя, Христос воскрес». Пасха — чудесное время, когда появляются цветы самых нежных расцветок — белые и желтые, весна в разгаре, и на пороге лето! Обычно Мириам ходила украшать церковь. Интересно, думала я, помогает ли ей помощник приходского священника и ведут ли они печальную беседу о невозможности соединиться из-за бедности. Мне так хотелось сказать им, что люди, живущие в небольших домиках, гораздо беднее их, но кажутся довольно счастливыми. Во всяком случае, церковь была прекрасна и особенно в праздник Пасхи.

Клэверинги все еще имели постоянные места в церкви. Они состояли из двух передних рядов, и, когда мы входили за папой и мамой, мне казалось, мама верила в то, что вернулись прежние времена. Скорее всего по этой причине она любила посещать церковь.

После ланча в пасхальное воскресенье мы всегда шли в церковный двор и возлагали цветы на могилы наших отдаленных предков. И тут престиж Клэверингов был недосягаем, потому что могилы наших предков располагались в самом лучшем месте и выделялись своей ухоженностью. Я знаю, маму постоянно раздражал тот факт, что после смерти ее надгробие не будет таким величественным, каким могло бы быть, если бы отец не проиграл так много денег. В это пасхальное воскресенье мне исполнилось шестнадцать лет. Я расту и скоро перестану быть ребенком, думала я. Интересно, какое будущее ожидает меня? Я не собиралась состариться в Дауэр Хаузе, как Мириам, которой исполнился тридцать один год, но от замужества она была так же далека, как и прежде. Тема проповеди была интересной: «Будь благодарен и доволен тем, что Бог дает тебе».

Хорошая проповедь для Клэверингов, подумала я, вероятно, преподобный Джаспер Грей думал о них, обращаясь к пастве. Хотел ли он напомнить им о том, что Дауэр Хауз — комфортабельное место и, если подходить к этому вопросу со справедливостью, то Мириам и ее священник с радостью поженились бы, Ксавье и леди Клара поступили бы так же, отцу позволили бы забыть о том, что он поставил нас в теперешнее положение, а мама довольствовалась бы тем, что имеет. Что касается меня, то я была счастлива, и если бы я могла найти ответ на некоторые вопросы, то была бы совершенно удовлетворена. Пожалуй, в душе я мечтала быть любимой, ведь я еще никогда не испытала этого блаженства. Мне хотелось, чтобы чьи-то глаза загорались при виде меня; мне хотелось, чтобы кто-то хоть немного беспокоился, когда я поздно приходила домой, не потому что я нарушаю правила хорошего тона, а из страха, чтобы со мной ничего не случилось.

— О Боже, — молилась я, — пусть кто-нибудь полюбит меня.

А затем я смеялась над собой, ведь я так же, как мама, говорила Ему, что нужно сделать. Когда пришло время посетить могилы, я взяла корзинку с нарциссами и пошла с Мириам и мамой на кладбище. На участке Клэверингов был насос, мы наполняли водой кувшины, а затем ставили цветы на могилы дедушки, который начал растрачивать семейное достояние, бабушки, прадедушек и прабабушек, а также брата и сестры отца. Я любила бродить среди могил и кустов, читая надписи на надгробиях. Среди них была эпитафия Джону Клэверингу, погибшему за короля в 1648 году в битве при Престоне. Затем Джеймсу, который умер в Испании. Гарольд был убит в Трафальгарском сражении. Мы были воинственной семьей.

— Пойдем же, Джессика, — говорила мама. — Должна заметить, у тебя странные наклонности.

Оторванная от пушек Трафальгара, я торжественно прошествовала в Дауэр Хауз и только к вечеру пробралась через сад на берег ручья. Я все чаще думала о давно умерших Клэверингах, погибших за свою страну; как Джон сражался с Круглоголовыми, безуспешно пытаясь удержать трон своего короля, что стоило королю не только трона, но и головы. Джеймс сражался рядом с Мальборо, а Гарольд с Нельсоном. Мы, Клэверинги, создавали историю, гордо говорила я себе. Вдоль по ручью я вышла к дальнему концу сада Дауэр Хауз. Там была небольшая лужайка, заросшая густой травой. У изгороди росла крапива, покрытая белыми соцветиями. Редко кто приходил сюда, на так называемую Пустошь.

Я шла по лужайке, и вдруг заметила пучок диких фиалок, стебли которых были перевиты белой лентой. Я остановилась, чтобы подобрать их, и, раздвинув траву, увидела на том месте, где они лежали, бугорок земли. Он был около шести футов в длину. Как могила, мелькнула мысль. Но откуда здесь могла появиться могила? Я подумала об этом, потому что ходила сегодня с пасхальными цветами на церковный двор. Я опустилась на колени и ощупала землю. Да, это насыпь. Вероятно, это могила и кто-то сегодня положил на нее букет фиалок. Кого же могли похоронить на этой Пустоши? Я села у ручья, спрашивая себя, что бы это значило.

Первой, кого я встретила по возвращении домой, была Мадди, которая теперь стала моей горничной. Она стояла у шкафа с бельем и перекладывала простыни.

— Мадди, — сказала я ей, — сегодня я видела могилу.

— Естественно, ведь сегодня пасхальное воскресенье, — ответила она.

— Не в церковном дворе, а на Пустоши. Я уверена, что это могила.

Она отвернулась, но я успела разглядеть выражение ужаса на ее лице. Она знала, что на Пустоши есть могила.

— Чья она? — настаивала я.

— Почему вы спрашиваете меня?

— Потому что ты знаешь.

— Мисс Джессика, пора покончить с допросами. Вы слишком любопытны.

— Это только естественная жажда знания.

— Это то, что я называю «совать нос не в свое дело». Есть и другое название — назойливость.

— Непонятно, почему нельзя узнать, кто там похоронен.

— Похоронен… — передразнила она меня. Но она выдала себя, ей было неловко передо мной.

— Там лежал маленький букетик фиалок, как будто кто-то навестил эту могилу в пасхальное воскресенье.

— О, — воскликнула она беспомощно.

— Я подумала, что кто-нибудь мог похоронить там любимую собаку.

— Скорее всего, это так и есть, — ответила она с облегчением.

— Но могила слишком велика для собаки. Нет, я думаю, что там человек, кого-то давно похоронили, но все еще помнят.

— Мисс Джессика, перестаньте путаться у меня под ногами.

Она торопливо вышла из комнаты с кипой белья, но вспыхнувшие щеки выдали ее. Она знала, кто похоронен на Пустоши, — но увы! — не сказала мне. В течение нескольких дней я пыталась что-нибудь выпытать у нее, но так ничего и не смогла узнать.

— Перестаньте, пожалуйста, — наконец воскликнула она в изнеможении. — Когда-нибудь вы узнаете что-то такое, о чем лучше было бы и не догадываться, — это таинственное замечание удивило меня, но не удовлетворило моего любопытства.


Виктория Хольт Гордость Павлина | Гордость Павлина | * * *