home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 3

Письмо умершей

На следующий день, когда я сидела у ручья, на другой стороне показалась Ханна с пакетом в руке.

— Я хочу поговорить с вами, мисс Клэверинг, — сказал она.

— Хорошо, Ханна. Я сейчас приду.

Переходя мостик, я заметила, что у нее торжественный вид.

— Думаю, пришло время передать вам это, — сказала она.

— Что это?

— Меня попросили отдать вам этот пакет, когда придет время или когда вам исполнится двадцать один год. Я считаю, что это время наступило.

Я взяла пакет.

— Что же это? — повторила я.

— Это письмо. Его написали вам и отдали мне, чтобы я передала его.

— Когда? Кто?

— Вы все узнаете из него. Надеюсь, я поступила правильно.

С испуганным выражение лица она раздумывала еще некоторое время, потом повернулась и поспешила обратно, оставив меня в недоумении. Открыв конверт, я вынула несколько листков бумаги, исписанных четким аккуратным почерком. Первая страница начиналась:

Мое дорогое дитя, Опал!

Пройдет много лет, прежде чем ты прочитаешь то, что я пишу, но надеюсь, ты не будешь слишком плохо думать обо мне. Помни всегда, что я любила тебя. То, что я собираюсь сделать, лучший выход для нас всех. Знай, мои последние мысли о тебе…

Я ничего не могла понять и решила уйти с письмом на Пустошь, куда почти никто не заходил, и прочитать его около могилы Джессики.

Я начну с самого начала. Мне хочется, чтобы ты узнала меня, потому что только тогда ты поймешь, как все это случилось. Я думаю, что в каждой семье есть человек, отличающийся от других, не похожий на остальных. Я и была именно такой. Ксавье был умен, хорошо учился и был готов всем помочь. Мириам проказничала, но только подражая мне, она поддавалась влиянию, ее можно было вести куда угодно, но в основном она была послушным и кротким ребенком. Во мне же всегда сидело бунтарство. Я изображала привидение и играла на клавикордах в галерее, а когда туда входили, пряталась. Таким образом распространился слух, что там обитают призраки, и слуги боялись ходить туда. Я восхваляла искусство миссис Бакет, и она пекла особые пирожки для меня. Я была папиной любимицей, а не маминой. Папа учил меня игре в покер, но я никогда не забуду мамино лицо, когда она вошла в кабинет и увидела нас с картами в руках. Думаю, я именно тогда впервые поняла положение вещей в нашем доме. Она стояла с таким трагическим видом, что я не удержалась от смеха. Она сказала: «Занимаются пустяками, когда Рим горит!» Я ответила: «Это не пустяки, мама. Это покер.» Она закричала: «Как тебе не стыдно!» Схватила карты и бросила их в огонь. «Теперь горят карты, а не Рим», сказала я, потому что никогда не могла сдержаться и слова срывались у меня с языка прежде, чем я подумаю. Тогда мама дала мне пощечину. Я помню, как это поразило меня, казалось, что мама потеряла рассудок. Обычно она была спокойна и проявляла к нам терпение. Отец был тоже потрясен и сказал строго: «Никогда больше не поднимай руку на детей». Вот тогда и началось: «А кто ты такой, чтобы учить меня, как вести себя? Ты учишь дочь быть такой же беспутной, как и ты. Карты, игра… и долги, вот почему мы в таком отчаянном положении. Ты понимаешь, что крыша требует немедленного ремонта? Галерея протекает. В библиотеке рассыхается пол. Слугам уже два месяца не платили жалование. И что ты предпринял? Обучаешь дочь игре в покер!»

Я стояла, закрыв лицо руками. Папа умоляюще сказал: «Не при Джессике, пожалуйста, Дороти». А она ответила: «Почему же? Она скоро узнает. Все узнают, кто проиграл целое состояние… и мое тоже». Я смотрела, как дама червей корчится в огне. Потом мама ушла, а мы с папой остались вдвоем.

Не знаю, почему я тебе все это рассказываю, это не относится к делу. Но я хочу, Опал, чтобы ты что-нибудь узнала обо мне, о нашей жизни. Я не хочу быть только именем для тебя. Может быть, ты сможешь понять, почему все это случилось со мной. Я пишу об этом, потому что сцена в папином кабинете была только началом, и если бы мы не вынуждены были продать Оукланд Холл, то ничего бы не произошло. Вскоре подобные сцены стали повторяться. И всегда из-за денег. Деньги были нужны, чтобы уплатить за то и за это, а их не было. Я знала, что папа неправ. Эта дьявольская семейная черта была в характере отца. Он бывало рассказывал мне об этом в нашей длинной галерее, где показывал портреты своих предков и объяснял, почему они известны. Джоффри, который родился триста лет тому назад, почти разорил нас. Затем был Джеймс, некто вроде пирата. Он захватил сокровища испанского галеона, и мы разбогатели вновь. Следующим был Чарльз, который продолжал увлекаться азартными играми. Это было во времена короля Карла Первого, затем началась война. Наш род, конечно, поддерживал короля, однако умудрился каким-то образом пережить эпоху содружества до прихода Реставрации, после чего за лояльность по отношению к монархии мы получили много земель, денег и наград. В течение ста лет наш род благоденствовал до появления Генри Клэверинга, приятеля принца Уэльского, величайшего картежника, денди и мота. Семья уже не смогла оправиться от его расточительства, хотя и пыталась сделать что-нибудь. Но дедушка унаследовал эту семейную слабость, а затем и отец. Оукланд не смог выдержать двух поколений картежников. Единственным выходом стала продажа Оукланд Холла. В то время мне было шестнадцать лет. Все это было так тягостно. Отец ужасно страдал, я боялась за его жизнь. Маме было очень горько, мы вынуждены были продать не только дом, но и многое из наиболее ценного в нем. Прекрасные гобелены, серебро, мебель. Затем мы переехали в Дауэр Хауз. Это красивый дом. Ксавье постоянно напоминал об этом, но мама не слушала его и без конца жаловалась. Все было плохо, и я ненавидела те упреки, которыми она досаждала папе.

Казалось, мы все переменились. Ксавье стал еще сдержаннее. Он не упрекал отца, но был потрясен. У нас оставалась одна ферма, и он управлял ею, но все это отличалось от огромного поместья, принадлежавшего нам прежде. Мириам было пятнадцать, с ней занималась мама, потому что гувернантку отпустили. Меня считали достаточно взрослой, чтобы освободить от уроков. Мама сказала, что мы должны помогать на кухне консервировать фрукты и овощи, мы должны были научиться быть полезными, потому что мужья, за которых мы могли выйти теперь, весьма отличались от тех, на которых мы рассчитывали бы, если бы не беспомощность отца. Мириам подхватывала мамины упреки. Я же — никогда. Мне было понятно то побуждение, то неодолимое влечение, которое владело им. Меня тоже влекло, но не к картам, а к жизни. Я была очень импульсивной, сначала действовала, а потом уже обдумывала свой поступок. Я надеюсь, дорогая Опал, что ты будешь другой, ведь это может принести только неприятности. Купил Оукланд мистер Бен Хенникер, составивший себе состояние в Австралии. Это был приветливый человек. Однажды он посетил нас в Дауэр Хаузе. Я никогда не забуду этот день. Мадди провела его в гостиную, где мы пили чай.

— Мадам, — обратился он к маме, — так как мы соседи, то я подумал, что мы должны ближе познакомиться. На следующей неделе у меня будет небольшой прием друзей. Может быть, вы присоединитесь к нам?

Мама могла заморозить человека одним взглядом, эту привычку она использовала в разговоре со слугами, что всегда срабатывало как в Оукланд Холле, так и в Дауэр Хаузе. Никто из слуг не смел забывать, что мы Клэверинги, каким бы ничтожным ни было наше состояние.

— Прием, мистер Хенникер? — произнесла она, как будто разговор шел о римской оргии.

— Боюсь, об этом не может быть речи. Мои дочери еще не выезжают и, кроме того, мы будем заняты в тот день, о котором вы упоминали.

Я сказала:

— Я могу пойти, мама.

От маминого взгляда слова застыли на моих губах.

— Ты не пойдешь, Джессика, — холодно сказала она.

Лицо Бена Хенникера стало малиновым от ярости. Он сказал:

— Я понимаю, мадам, что вы заняты на следующей неделе, и так будет всегда, когда я буду иметь дерзость пригласить вас. Не бойтесь. Вы в безопасности… Вы и ваша семья. Вас никогда не пригласят в Оукланд Холл, пока дом принадлежит мне.

Затем он вышел.

Я очень рассердилась на маму за ее грубость: ведь, в конце концов, он пытался проявить дружелюбие. Мне казалось абсурдным оскорбить его только потому, что он купил Оукланд. Мы же сами искали покупателя.

Я выскользнула из комнаты и побежала за ним. Он уже почти дошел до поворота, когда я остановила его.

— Я хотела сказать, как мне жаль, — задыхаясь сказала я. — Мне стыдно, что мама так говорила с вами. Надеюсь, вы не будете плохо думать обо всех нас.

Его бешеные голубые глаза блестели от ярости, но постепенно, глядя на меня, он начал успокаиваться и даже улыбнулся.

— Нет, подумайте только, — сказал он. — Я думаю, это маленькая мисс Клэверинг.

— Я Джессика.

— Вы не похожи на свою мать, и это самый приятный комплимент, который я могу вам сказать.

— У нее тоже есть хорошие черты, но их трудно распознать, — выступила я на защиту мамы.

Он начал смеяться, и в его смехе было что-то такое, отчего нельзя было не присоединиться к нему.

Затем он сказал:

— Мне нравится, что вы побежали за мной. Вы хорошая девушка, мисс Джессика. Вы должны прийти навестить меня в вашем старом доме. Как насчет этого? — он чуть не захлебнулся от смеха. — В конце концов, она говорила только за себя, а вы приходите познакомиться с моими друзьями. Некоторые из них неплохие люди. Это откроет вам глаза, мисс Джессика. Мне кажется, вы всю жизнь жили в клетке. Сколько вам лет?

Я сказала ему, что мне семнадцать.

— Прекрасный возраст; вы, вероятно, уже мечтаете о приключениях? Навещайте иногда меня… конечно, если вы считаете это возможным. Не кажется ли вам, что жизнь, которую вы ведете, довольно скучна?

Я ответила, что не нахожу свою жизнь скучной. Я люблю посещать знакомых, и мы много выезжали, когда жили в Оукланде. Мы должны были заботиться о наших арендаторах. Наш день делился на части: уроки утром, различные дела в деревне, шитье, беседы, покупка платьев, танцы. Увы! Больше мы не появляемся в обществе. Но я никогда не скучала и только после того, как мистер Хенникер дал мне возможность бывать в Оукланд Холле, я открыла, как была счастлива прежде. Каким убежищем от рутины были эти посещения Оукланда!

Я оторвалась от письма и посмотрела на холмик, возле которого сидела: какое-то сверхъестественное чувство охватило меня — моя жизнь повторяет старый узор. То, что случилось с Джессикой, происходит и со мной. Я чувствовала, как мне важно узнать эту Джессику, представить ее жизнь, разворачивающуюся передо мной, и это было именно то, о чем она хотела рассказать мне так подробно.

Я продолжала читать:

Конечно, я обманывала свою семью, хотя Мириам я доверилась. Мне хотелось бы взять ее с собой в Оукланд, но я знала, что если все откроется, то будет ужасный скандал, и я не имела права вовлекать ее в эту опасность, ведь она была моложе, и я чувствовала ответственность за нее. Ею так легко было управлять! Со мной она готова была на любые проказы. В прежние времена у нас была гувернантка — довольно решительная дама, которая была тайной буддисткой. Некоторое время существовала опасность, что Мириам примет ее веру. Но когда она была с мамой, она становилась снобом и презрительно относилась к папе за то, что по его вине мы опустились на ступеньку ниже. Я обычно называла ее хамелеоном, потому что она принимала цвет той скалы, где отдыхала. Поэтому я не брала Мириам с собой, но рассказывала ей о своих приключениях ночью, когда мы лежали в постелях. Она жадно слушала меня и восхищалась мною, но я знала, что если мама выявит мои проступки и будет порицать меня, она тотчас же согласится с ней.

Это не означало, что она была неискренна, просто у нее не было своей точки зрения. Когда я видела, как миссис Кобб замешивает тесто, я говорила себе: это как Мириам, из нее можно вылепить, что угодно.

Ксавье был другой, но как можно было довериться ему? Перемена в нашей жизни сказалась очень тяжело на нем, он воспринимал ее, как позор для семьи. Он любил Оукланд и, естественно, был воспитан с сознанием, что поместье будет принадлежать ему. Он чувствовал себя униженным, хотя никогда не упрекал отца. Мне было жаль Ксавье, но, конечно, я его знала не так хорошо, как Мириам. Я все время отступаю от тех событий, что произошли в моей жизни. Я хочу, чтобы ты поняла меня. Пожалуйста, не порицай ни меня, ни Десмонда. Я его встретила на одном из приемов у мистера Хенникера. Я часто бывала у него, и вскоре мне стало казаться, что его дом мне роднее, чем Дауэр Хауз. Жизнь дома была ужасно унылой, мама постоянно мучила своими жалобами и упреками отца. Иногда я даже боялась, что он ударит ее. Он был таким тихим и спокойным, что я вообразила, будто он замышляет что-то против нее, ведь иногда я ловила его странный взгляд, устремленный на нее. В доме ощущалось тягостное напряжение. Как-то я сказала Мириам: «Что-то произойдет. Это носится в воздухе, как будто судьба выжидает, чтобы нанести удар».

Мириам испугалась, и мне тоже было страшно. Но я и не предполагала, с какой стороны ждать удара.

Я все чаще бывала в Оукланде и становилась все более опрометчивой. Мистер Хенникер всегда был рад мне. Однажды, когда мы сидели на галерее, я рассказала ему, как я бывало играла на клавикордах и пугала слуг. Он был изумлен и попросил меня поиграть для него. Он любил сидеть там и слушать, как я играю вальсы Шопена. Я думала, что такая жизнь будет продолжаться вечно, что мистер Хенникер никуда не уедет и его дом будут посещать интересные люди. Но затем я узнала, что это не так и мистер Хенникер всегда появляется здесь на короткое время. У него была, как он называл «собственность» в Новом Южном Уэльсе. Оукланд Холл был просто фантазией, «безрассудством, если хотите», говорил он. Бен увидел Оукланд, когда был юношей, и поклялся, что получит его, а он был человек, верный своим клятвам Я хотела бы рассказать тебе, как он заинтересовал меня. Я никогда не знала никого похожего на него.

Ей не нужно было писать мне об этом. Я знала все довольно хорошо, так как сама испытала то же самое.

До нашего отъезда из Оукланд Холла шли постоянные разговоры о моем предстоящем выезде в свет. У меня появилось несколько очень красивых платьев. Я вспоминаю, как мама, когда мы уже знали о том, что покинем Оукланд, посмотрела на них и сказала: «Теперь они тебе не понадобятся».

Одно из платьев, самое красивое, было из вишневого шелка с отделкой из кружев. Оно открывало плечи, а у меня была красивая шея и плечи. Оно специально было сшито так, чтобы показать их. Я говорила: «Бедная шея, бедные плечи, теперь вас никто не увидит».

С мистером Хенникером можно было говорить о чем угодно, и я рассказала ему об этом платье. Странно, что он, простой старатель и, думаю, довольно грубый человек, всегда понимал меня. Он сказал: «Вы наденете свое вишневое платье. В конце концов, почему мир должен быть лишен блеска вашей дивной шеи и плеч только потому, что ваш отец был игроком? Мы устроим бал, и вы появитесь на нем, как яркая вишня».

Я сказала, что не посмею сделать это. Тогда он засмеялся и ответил: «Если не рискуешь, ничего не завоюешь. Никогда не бойтесь дерзать». Затем, все еще смеясь, сказал, что он злой человек, который уводит соседскую дочь с прямой и узкой дорожки, но по ней может идти только ограниченный человек.

— Мисс Джессика, — сказал он, — широкие, открытые просторы вдохновляют гораздо больше.

Но я снова ухожу от главного. Я не собиралась это делать. Сначала я думала, что это будет короткое письмо, но как только я взяла в руки перо, я почувствовала, что мне необходимо все это написать. Я должна показать тебе всю картину. Я не хочу, чтобы я выглядела просто распутницей. Это совсем не так.

В Оукланде собрались гости. В основном это были деловые люди. Обычно они привозили ему особые камни, он покупал их, а иногда и продавал. Все всегда много говорили об опалах. Я понемногу начала узнавать, как их добывают, и находила это восхитительным.

Он сказал мне, что устраивает бал и что я должна быть среди его гостей. Это было захватывающе, но я знала, что не смогу надеть свое вишневое платье и выйти в нем из дома, поэтому Бен предложил принести красную вишню (так он называл это платье) в Оукланд, а перед балом переодеться в него. Одна из его горничных поможет мне. Так было решено.

Что это был за бал! Ведь там я встретила Десмонда впервые. Я хочу, чтобы ты представила себе его. Все ошибались в том, что в дальнейшем произошло. Больше всего я хочу, чтобы ты поняла: этого не могло быть, это было невозможно.

Галерея в Оукланде, украшенная цветами, с музыкантами, расположившимися в конце ее, была великолепна. Она превратилась в прекрасный бальный зал, освещенный канделябрами. Это был мой первый бал.

Мистер Хенникер как-то сказал:

— Я не жалею, что отобрал Оукланд у вашего отца — он играл и проиграл. Ваша мать также заслужила это. Иногда я чувствую угрызения совести, видя, как печален ваш брат, но он молод и, надеюсь, найдет возможность вернуть свое состояние. Но что касается вас, мисс Джессика, я, действительно, очень сожалею. Поэтому у нас будет настоящий бал.

Это был очаровательный вечер. У меня еще никогда в жизни не было ничего подобного и никогда не будет, потому что в тот вечер на балу я встретила Десмонда. Он был молод, не намного старше меня, но в двадцать один год он казался мне значительным. Зал был полупустой, потому что мистер Хенникер не пригласил никого из наших соседей, ведь они знали меня, и могли быть неприятности. Это был мой бал, бал платья красной вишни и дивной шеи и плеч, так сказал мне мистер Хенникер. Десмонд сразу же пригласил меня на танец. Мне хотелось бы, чтобы ты увидела галерею такой, какой она была в этот вечер. Столько красоты, столько романтики! Уверена, что в течение прошлых веков там было много балов, но такого, как этот, еще не было. Он был высокий и светловолосый, его волосы выгорели на солнце. У него были, как я называла, австралийские глаза, полузакрытые длинными ресницами. «Это из-за солнца, — сказал мне он. — Оно ярче и горячее, чем здесь, поэтому нужно полузакрыть глаза, а природа дарит длинные ресницы для защиты от лучей».

К опалам он относился так же, как Бен Хенникер: был таким же фанатиком. Он рассказывал о тех, что уже нашел, и о тех, что надеется отыскать.

— Не было камня прекраснее Зеленого луча солнечного заката, — говорил он мне, — и получил его Бен. Попросите его показать этот камень вам.

Меня не интересовал Зеленый луч. В этот вечер меня ничто не интересовало, кроме Десмонда. Большая часть гостей была старше нас. Мы танцевали и без конца говорили.

Он сказал мне, что собирается вернуться в Австралию через две-три недели. Он спешил вернуться, потому что открыл «страну опалов». В этом он был уверен и хотел скорее исследовать местность. Чтобы начать разработки, потребуется много денег, но Бен и его компаньоны заинтересовались проектом. У него было особое чутье. Некоторые старатели смеялись над ним, они считали, что это фантазия Десмонда. Но он верил всей душой. Он собирался сколотить состояние из своей фантазии.

— Я это чувствую, Джесси, — говорил он. — Это земля опалов. Сухая земля, покрытая кустарником. Равнина, буш, почти нет лесов, только малга, особого вида акация, и трава. Выгоревшая земля с пересохшими водоемами, она говорит сама за себя. Там что-нибудь да есть: золото или олово, может быть вольфрам или медь, но что-то говорит мне, что там опалы… драгоценные опалы.

Он говорил возбужденно, и я невольно воодушевилась.

Мы говорили… О, как мы говорили! Я только тогда поняла, как летит время, когда часы пробили полночь. Переодеться после бала мне помогла Ханна, одна из наших служанок, оставшихся в Оукланде. Она была моей ровесницей и вероятно поэтому хорошо понимала меня. Мадди тоже помогла: ждала меня в Дауэр Хаузе и открыла дверь. Без них я не могла бы вернуться незамеченной: Мне нужно было заручиться только молчанием Мириам. Это было легко — она хотела лишь, чтобы я рассказала ей про бал. Она была полностью на моей стороне и считала, что это удивительное приключение.

На следующий день Ханна принесла к ручью мое платье и записку от Десмонда: он должен сейчас же увидеть меня.

Конечно, я пришла. Мы гуляли по Оукланд Парку и без конца говорили. В этот день я снова отправилась в Оукланд Холл к обеду. Я знала, что слуги рады мне. Ханна говорила, что им нравится работать у мистера Хенникера, но я всегда была их любимицей, поэтому то, что я, хоть и единственная из всей семьи, подружилась с ним, радовало их.

Ханна сказала:

— Они говорили о вас и мистере Десмонде Дерхэме. Они думают, что вы прекрасная пара.

Это было чудесно. Ты, конечно, догадываешься, что мы влюбились и были абсолютно уверены, что никто другой не нужен для каждого из нас. Это правда. Ты должна поверить мне, Опал, несмотря на то, что случилось. Я знаю, они все ошиблись, все, что они утверждают, ложь. Я никогда ни одной минуты не верила… даже в самые худшие, тяжелые минуты. Я знала, что это неправда. Он не уехал через три недели, как собирался. Он сказал, что возьмет меня с собой, мы поженимся и поедем вместе.

— Как тебе понравится быть женой старателя, Джесси? — говорил он. — Это нелегкая жизнь, но неважно, мы добудем сокровища, как Бен, и тогда все, что ты пожелаешь, будет твоим.

Каждую ночь я выскальзывала из дома и через мостик бежала в парк, где он ожидал меня. Я не могу описать блаженство этих сентябрьских ночей. Мне бы это не удалось, если бы не Ханна и Мадди.

Они были очень добры ко мне. Мне приходилось хитрить, чтобы мама ни о чем не догадалась. Не могу понять, как мне это удавалось.

Мы все тщательно обдумали. Мы собирались пожениться через три недели. Десмонд должен был получить специальное разрешение, и затем мы вместе отправились бы в Австралию. Мы никому об этом не сказали… даже Бену. Я была уверена, что Бен помог бы нам, но Десмонд сомневался в этом. Казалось, Бен видит во мне хрупкую маленькую куколку, которую нельзя подвергать трудностям жизни, а жизнь в лагере старателей отличалась от той, которую я вела в нашем прелестном Дауэр Хаузе. Я знала это и готовилась к новой жизни. Итак, мы решили пока ничего не говорить даже Бену.

А затем наступила та ужасная ночь.

Десмонд сказал, что в Оукланд Холл приезжают компаньоны Бена и Бен очень скоро уедет в Австралию. Раньше это известие расстроило бы меня, но теперь, когда я сама собиралась поехать туда, меня радовало, что Бен будет рядом с нами. Они решили принять проект, в осуществление которого Десмонд так верил, обсудили план исследования и разработку шахт. Десмонд был очень взволнован.

— Бен, я и один из самых известных торговцев опалами решили начать работу сразу же, как только соберем средства.

Десмонд сказал, что из-за вечернего совещания он не сможет встретиться со мной, но будет ждать меня завтра у ручья, как обычно.

Он не пришел. Больше я не видела его. Что произошло в ту ночь, никто так и не узнал, но у всех была своя версия. Десмонд уехал. Он исчез, не сказав ни слова, и одновременно исчез опал Зеленый луч солнечного заката.

Ты, конечно можешь представить, что говорили люди, — они связывали эти события. Они считали, что может быть только один ответ, но это не так. Я знаю, что этого не было. Я никогда этому не поверю. Как мог он уехать, ничего не сказав мне? Мы собирались пожениться через несколько недель. Он хотел получить лицензию, чтобы мы вместе уехали в Австралию… Но исчез, ничего не объяснив мне, хотя в тот день мы должны были встретиться. Он пропал, и Зеленый луч солнечного заката пропал тоже.

Я ждала его весь следующий день. К ручью пришла Ханна. Она плакала.

— Он уехал, мисс Джессика. Он уехал прошлой ночью или рано утром. Никто не видел его.

— Уехал! — воскликнула я. — Куда уехал?

Ханна покачала головой и сказала сердито:

— Подальше отсюда. Он захватил с собой опал Зеленый луч.

Я закричала:

— Это неправда!

— Боюсь, что это так, — грустно сказала Ханна и посмотрела на меня с такой жалостью, что я чуть не заплакала. Она продолжала: — Только поздно утром мы обнаружили, что он не ночевал в своей комнате. Свои вещи он взял с собой. И пока все удивлялись, почему он уехал таким образом, мистер Хенникер пошел взять что-то из своего сейфа и сразу же понял, что кто-то побывал там… все было в беспорядке. Он открыл коробочку, где хранил Зеленый луч, и увидел, что она пуста. Мистер Хенникер чуть не сошел с ума от ярости. Он кричал, что убьет этого Десмонда Дерхэма, называл его вором, негодяем и лживой собакой. Вы бы только послушали, как он его честил!

— Я в это не верю, Ханна, не верю.

— Вы не верите, а все верят.

Мне стало плохо от страха, но я продолжала твердить, что это абсурдно. Я не могла забыть, каким счастливым был Десмонд, когда говорил об опалах, которые найдет сам.

— Еще не было ничего прекраснее Зеленого луча, — говорил он, но тут же добавлял: — Но может быть будет.

Дни шли, а я жила, как в кошмаре. Я повторяла себе, что это глупая ошибка и что Бен обнаружит, что положил опал в другое место. Я сходила к Бену. Он был похож на разъяренного быка.

— Он взял камень, — кричал Бен. — Он уехал с Зеленым лучом. Клянусь Богом, я убью его. В тот вечер я показывал им опал. Они все были там, когда я вынул его из сейфа. Он сидел справа от меня… этот молодой дьявол, Я застрелю его. Он взял мой камень!

— Он не делал этого, Бен, — кричала я. — Я знаю, что это не он.

Он перестал рычать и пристально посмотрел на меня.

— Он обманул вас, — печально произнес он. — Такой красивый мальчик… такой милый молодой человек. Но он оказался не тем, за кого его принимали.

Больше ничего нельзя было сделать, нечего сказать. Не было сил разговаривать. Он уехал, сказал Бен, но сам он не собирается терять время. Он последует за господином Десмондом Дерхэмом в его Фэнситаун, потому что считает, что он отправился туда. Он не бросит такое место. Бен видел, с каким восторгом Десмонд смотрел на опал, но думал, что это вызвано предвкушением будущих находок, а не влечением к Зеленому лучу. Он был слеп, он не понимал, зачем сюда пожаловал этот молодой дьявол. Эти разговоры надрывали мою душу, и я перестала ходить в Оукланд, оставшись наедине со своим горем. Домашние думали, что я заболела, такой бледной и апатичной я стала. Ханна сказала мне, что Бен уезжает в Австралию:

— Он будет искать Зеленый луч.

Я повидалась с ним до отъезда, но наша дружба, наши отношения изменились. Между нами стоял Десмонд. Бен был уверен в его виновности, я же по-прежнему нет. Я не могу описать одиночество, охватившее меня. Бен уехал, и Десмонда я потеряла.

Иногда я заходила в Оукланд навестить слуг, они старались развлечь меня, говорили, что мистер Хенникер скоро вернется, ведь он так любит этот дом. При мне не вспоминали Десмонда, но я знала, что в мое отсутствие они говорят о нем. Мириам знала о том, что случилось: невозможно было скрыть от нее мои ночные приключения. Она не спала, ожидая, когда я вернусь и расскажу ей обо всем. Теперь она почувствовала неладное и начала поговаривать о законности и приличии.

К концу ноября мои сомнения подтвердились. Когда я подумала об этом впервые, меня охватил страх. Этого не должно быть, твердила я себе. Но наши встречи в парке… когда мы говорили, мечтали и так страстно любили друг друга. Десмонд сказал тогда:

— Мы уже все равно, что женаты. Я никогда больше никого не полюблю, и очень скоро мы обвенчаемся.

Я считала себя его женой. Я представляла себе нашу жизнь в Австралии: я буду помогать ему во всем, я видела наших детей. Перед Рождеством я уже знала, что у меня будет ребенок. Я была в отчаянии и рассказала об этом Ханне, потому что доверяла ей. Мы говорили и говорили, но не могли найти решения. Я уверена, что мистер Хенникер помог бы мне, но он был далеко.

Я должна была сказать об этом Мириам. Я помню, это была рождественская ночь. Мы присутствовали на вечерней службе, а утром снова пошли в церковь. Такие дни особенно отчетливо напоминали маме прежнюю жизнь в Оукланд Холле. Во время обеда она без конца говорила о прошлых праздниках, как приносили на святки бревно, а галерею украшали омелой, как дом был полон гостей.

Внезапно я сказала:

— Ты могла бы сделать отцу рождественский подарок — помолчать о славном прошлом.

Я не смогла сдержаться, потому что все это было так ничтожно по сравнению с тем, что случилось со мной, с тем, что Десмонд исчез и его подозревают в краже дорогого опала.

Все были в ужасе. Еще никто никогда не говорил так с мамой.

Отец довольно грустно сказал:

— Ты должна быть более почтительна с матерью, Джессика.

А я крикнула:

— Пора ей тоже быть сдержаннее по отношению к нам. Мы потеряли Оукланд. Это чудесный дом. Но в мире есть гораздо худшие горести, чем та, что наша семья живет в Дауэр Хаузе.

Затем я разразилась слезами и выбежала из комнаты. Уже в дверях я услышала, как мама сказала:

— Джессика просто невозможна.

Сославшись на головную боль, я провела весь день в комнате, которую делила с Мириам. Это был ужасный день, а ночью я все рассказала сестре, потому что должна была с кем-нибудь поделиться своим горем. Она ужаснулась. Многого она не поняла, но она помнила, что одна из служанок «попала в беду», как это называли, и ее выгнали, отослали домой, навеки лишенную чести. Она повторяла «навеки лишенную чести» до тех пор, пока я не начала плакать. Что делать? В этом был вопрос. Ни я, ни, естественно, Мириам не находили ответа. Когда я пыталась объяснить ей свое состояние, она, казалось, понимала, но я знала, что она поддержит маму и все ее сочувствие исчезнет.

Я понимала, что семье надо все открыть до того, как это станет очевидным для всех. Сначала я все рассказала Ксавье. Хотя он всегда казался далеким, я чувствовала, что он поймет меня скорее, чем остальные. Я вошла к нему в комнату в мрачный январский день, когда небо было покрыто снежными облаками.

Выслушав, он некоторое время молча смотрел на меня, как будто думал, не сошла ли я с ума. Но он был добрым. Ксавье всегда был добрым. Я ему рассказала все: как я подружилась с Беном Хенникером и встретила Десмонда, как мы собирались пожениться и как Десмонд исчез.

— Ты уверена, что у тебя будет ребенок? — спросил Ксавье.

Я сказала ему, что уверена.

— Мы должны знать определенно. Тебе нужно пойти к врачу, — сказал он.

— Только не к доктору Клинтону, — закричала я в страхе.

Он посещал нас долгие годы, и я знала, что он будет потрясен. Ксавье понял меня и сказал, что поведет меня к врачу, который не знает нас. Он так и сделал. Когда подтвердилось, что у меня будет ребенок, Ксавье сказал, что придется рассказать обо всем родителям. Долго скрывать было невозможно, и мы решили сообщить им, не откладывая. Странно, но когда женщина ждет ребенка, у нее появляются силы. Так было и со мной. Сердце мое было разбито, я потеряла Десмонда, но во мне росла какая-то новая надежда. Из-за ребенка. Даже объяснение с родителями не расстроило меня так, как я предполагала. Ксавье держал себя спокойно и твердо, он был добр ко мне. Он сказал маме и папе, что хочет им кое-что сообщить, и мы вчетвером вошли в гостиную.

Ксавье закрыл дверь и тихо сказал:

— У Джессики будет ребенок.

Воцарилось молчание. Я думала, что сейчас от криков задрожат стены. Отец казался озадаченным. Мама смотрела на нас.

— Да, — сказал Ксавье, — боюсь, что это так, и мы должны решить, что делать.

Мама закричала:

— Ребенок! Джессика! Я этому не верю.

— Это правда, — сказала я. — Мы собирались пожениться, но произошел несчастный случай.

— Случай! — крикнула мама, преодолев свое изумление. — Что ты говоришь? Это невозможно.

— Это случилось, мама, — ответил Ксавье, — поэтому давайте обсудим, что лучше предпринять.

— Я хочу все знать. Я не могу поверить, что моя дочь… — продолжала кричать мама.

— Это правда, доктор подтвердил мою беременность.

— Доктор Клинтон, — в испуге прошептала мама, бледнея.

— Нет, врач, который не знает нас, — уверил ее Ксавье.

Мама повернулась ко мне, как разъяренная тигрица. Она наговорила мне много горьких слов. Я не помню их, я старалась не слушать эти упреки. Я продолжала думать о ребенке. Я хотела этого ребенка и думала, что при всех моих горестях он будет много значить для меня. Затем мама взялась за папу. Она сказала, что это его вина. Если бы он не был таким беспомощным, мы до сих пор жили бы в Оукланде и к этому отвратительному рудокопу не приезжали бы его друзья, чтобы совращать глупых девчонок. Вот что бывает, когда живешь рядом с такими людьми. Теперь у меня появится незаконнорожденный ребенок. В семье Клэверингов никогда не было такого позора.

— О мама, ты ошибаешься, был, — сказала я. — Ричард Клэверинг делил свою любовницу с Карлом II…

— Как будто это одно и тоже, — с негодованием сказала она.

— Но был один незаконнорожденный, его сын женился на своей кузине и вошел в нашу семью.

— Замолчи, ты, девка. Мы опозорены, и все это из-за твоего отца…

Она неистовствовала еще долго, и я знала, что она будет такой всю жизнь. Я старалась не слушать и говорила себе, что Десмонд вернется. Все раскроется и уладится.

Что нужно предпринять, решил Ксавье. Даже и подумать было немыслимо о том, что у меня будет незаконный ребенок. То, что я беременна, можно скрывать еще несколько месяцев, может быть шесть. Платья носили широкие, и еще долго будет незаметно. Ребенок появится в июне. В апреле родители уедут со мной в Италию. Мы скажем, что папа обеспокоен маминым здоровьем. Мы должны будем продать серебряный поднос и чашу, которую подарил Георг IV одному из наших предков. Это ценные вещи, и у нас будут деньги на путешествие и на рождение ребенка. Мое дитя родится в Италии, а когда мы вернемся, то скажем, что мамино недомогание оказалось беременностью, о чем она и не подозревала, потому что в ее возрасте не бывает обычных симптомов. Таким образом, мы сможем вернуться с ребенком и избежим скандала.

Как я была несчастна все эти месяцы! Мы сняли на небольшой срок виллу во Флоренции.

Флоренция с дворцом Медичи, с золотыми огнями!

При других обстоятельствах я была бы в восторге. Я пыталась забыться, представляя, как брожу по этим улицам с Десмондом. Когда я увидела в витрине магазина на знаменитом мосту опалы, я отвернулась, не в состоянии смотреть на них. За несколько недель до родов мы поехали в Рим, и там родилась моя девочка. Это было в июне 1880 года, и я назвала ее Опал. Мама сказала, что это глупое имя и она выберет другое.

Поэтому дитя назвали, как и меня: Джессика, Опал Джессика.

Мы вернулись домой, и мамина неизменная надменность была такова, что хотя некоторые люди и имели свои соображения по поводу нашего отъезда и возвращения с новорожденной, никто не посмел упомянуть об этом, Я думаю, моя дорогая Опал, ты догадалась, кто это дитя.

Никогда не стыдись своего рождения. Ты была зачата в любви. Всегда это помни и, что бы люди ни говорили тебе о твоем отце, не верь им. Я хорошо знала его. Он не способен был украсть этот несчастный опал. Как я хотела бы, чтобы этот камень никогда не находили! Кто-то другой украл Зеленый луч солнечного заката, но не твой отец. Я уверена, что когда-нибудь правда восторжествует.

Теперь, мое дорогое дитя, я подхожу к концу своего рассказа. После твоего рождения мною овладело такое отчаяние, что я нигде не могла найти покоя. Мы никогда не были счастливы в Дауэр Хаузе; теперь же мама сделала нашу жизнь невыносимой. Не только мою, но и папину. Я видела, что с каждым днем он становится все несчастнее. Когда я неожиданно поднимала голову, я видела ее глаза, с отвращением устремленные на меня, но его она без конца обвиняла во всех бедах. Она говорила, что я унаследовала его слабость и только он виноват в случившемся.

Мне кажется, что Мириам по-своему любила тебя, но она боялась показать это при маме. Ты тоже любила ее и всегда шла к ней на руки. Ксавье и папа сильно привязались к тебе.

А я очень несчастна. Я прихожу к ручью, отделяющему Дауэр Хауз от Оукланда, и долго смотрю на холодную воду. Я много думала о своей жизни и, наконец, пришла к убеждению, что никогда больше не увижу Десмонда. Он должно быть мертв, иначе он не покинул бы меня. Это убеждение так сильно, что когда я сижу у ручья, мне кажется, вода манит меня, как будто сам Десмонд зовет меня к себе. Единственное объяснение, которое я нашла, это его смерть, иначе почему бы он исчез? В этом я уверена. Он никогда бы не покинул меня. Кто-то украл опал, а обвинение пало на него. Может быть его убили, чтобы все считали его вором. Я знаю, что никто в это не верит, но сама твердо убеждена. Он никогда не вернется. Он хочет, чтобы я была с ним, поэтому он зовет меня к ручью.

Мое присутствие в Дауэр Хаузе приносит всем несчастье. Мама еще больше, чем прежде, упрекает папу. Я думаю, что жизнь мне не нужна, если я никогда не увижу Десмонда на земле. Слуги любят тебя… все любят… кроме мамы, но я думаю, она никогда никого не любила. И вот я сижу у ручья и думаю обо всех горестях, которые я принесла в свою семью, и о том, насколько бы им было лучше без меня. Даже дочери будет лучше, она не будет слышать маминых упреков, не узнает, что ее мать опозорила семью, а моя мама всегда будет относиться ко мне с презрением. Мне хотелось опустить лицо в холодную воду, и когда я попробовала это сделать, испытала совершенный покой.

Мне не с кем было поговорить об этом, кроме Ханны. Она знала обо всем. Она рассказала мне: слуги в Оукланде допускают, что ребенок мой, но не уверены в этом. Даже миссис Бакет считала, что мама никогда не согласилась бы на такой обман и объясняла появление ребенка хорошо известным фактом, что женщины в годах часто «попадаются», когда меньше всего ожидают этого, и у ее тетки Полли все произошло точно так же. Она плохо себя чувствовала, а доктора не понимали, в чем дело, и вдруг… она беременна и дитя вот-вот появится.

— Я с ней соглашаюсь, — сказала добрая Ханна.

Прошло несколько недель, и я все еще хожу к ручью. Когда я рассказала Ханне, что я чувствую, она закричала:

— Вы не должны так думать!

Но я возразила:

— Это было бы к лучшему. Девочке будет хорошо, они позаботятся о ней. А мне тоже будет легче.

— Может быть, все еще изменится со временем, — убеждала Ханна.

— Я не думаю о том, что будет. Может быть, через двадцать лет я отнеслась бы к своей судьбе по-другому, более терпимо. Но я должна столько пережить, пока пройдут эти двадцать лет!

Ханна сказала:

— Если вы что-нибудь совершите над собой, вас не смогут похоронить в освященной земле.

— Почему?

— Говорю вам, не смогут, если вы… сделаете это. Закон не разрешает. Таких людей хоронят на перекрестках дорог или еще где-нибудь, но не на кладбище.

Я много думала об этом, но продолжала ходить к ручью. Я решила, что когда-нибудь пойду туда и не вернусь. Я думаю о тебе, моя доченька. Расскажут ли они, когда ты вырастешь, обо мне… и о твоем отце? Вот почему я решила написать, чтобы ты знала правду такой, как вижу ее я. И это истинная правда, Опал. Я сижу у ручья, пишу тебе, и прошлое возвращается ко мне. Видишь ли, ты должна знать, как это случилось. Я дам это письмо Ханне, а она передаст его тебе, когда придет время. Но может быть, это время никогда не настанет и я расскажу тебе все сама. Сегодня я заканчиваю писать и отдам письмо Ханне.

Прощай, маленькая Опал. Пусть Бог поможет тебе, и ты когда-нибудь узнаешь правду о своем отце. Я уверяю тебя, что нет ничего такого, что может опорочить его. И еще, последнее, моя любимая маленькая доченька, буду я или нет рядом с тобой, когда ты вырастешь, но не позволяй никому говорить плохо о своем отце.

Я смотрела вдаль и видела все так ясно перед собой. Потом я опустилась на колени перед могилой. Мои щеки были мокрыми от слез, хотя я не чувствовала, что плачу.


* * * | Гордость Павлина | * * *