home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



18

Дотошные расспросы господина Кеньона не только не восстановили порядок в мыслях Грейс, а скорее еще добавили ей тревоги. Адвокат Кеньон, судя по всему, не сомневался в том, что она виновна в подстрекательстве к бунту против короля, потому что, по его словам, книга Грейс была обнаружена у революционно настроенных индивидуумов, утверждавших, что ее прочувствованные сочинения в немалой степени повлияли на их настроения.

— Не надо думать, что ваш брак со знатным дворянином может спасти вас от виселицы, — предупреждал адвокат, расхаживая по камере взад и вперед. — Это только настроит обвинение против вас и приведет в ярость ваших бывших союзников.

Грейс испуганно взглянула на герцога, который в ответ успокаивающе сжал ее руку. Но не его обвиняли в государственном преступлении, и едва ли он мог до конца понять, какие чувства испытывает сейчас Грейс, внутренне съежившаяся от приступов смертельного страха. Снова повернувшись к защитнику, который, похоже, превратился в ее обвинителя, она сказала ему:

— Не понимаю, что вы хотите услышать от меня, господин Кеньон. Да, я написала эти эссе. Но злого умысла у меня не было. И уж, безусловно, не с целью спровоцировать волнения фабричных рабочих.

— А я и не говорю, что это привело к волнениям, — уклончиво ответил господин Кеньон. — Но я спрашиваю, когда планировалось проведение стачки?

— Станден, — обратилась Грейс к мужу, сжимая его руку. — Скажи ему, что он все неправильно понял.

— Перестань, Кеньон, — сказал адвокату герцог, машинально почесывая подбородок. Затем, словно вспомнив происхождение этого зуда, добавил: — Последние несколько недель Грейс ухаживала за больными, и у нее не было времени планировать государственный переворот.

— Как давно вы ее знаете? — не отставал адвокат.

— Достаточно давно, чтобы убедиться, что у нее нет склонности к насильственному переустройству общества.

— А если бы вы потребовали, чтобы она бросила писать, послушалась бы она вас?

Грейс ощутила на себе внимательный взгляд мужа, словно оценивающего, до какой степени она обладает, исходя из его опыта, уступчивостью. Подняв к нему улыбающееся лицо, она была вознаграждена его твердым ласковым взглядом.

— Не надо строить защиту исходя из того, что, выйдя замуж, она по настоянию мужа отреклась от своих воззрений. Защищайте ее исходя из истины: в ее сочинениях нет ничего скандального, диффамационного или неблагонадежного, и поэтому она не может отвечать за ошибочные истолкования некоторыми этого безобидного труда.

— Исходя из истины, ваша светлость? — приподняв брови, спросил господин Кеньон. — Что есть истина?

После паузы, выдержанной явно ради драматического эффекта, он ответил сам себе:

— Истина — это то, во что верят присяжные.

Повернувшись к Грейс вполоборота, адвокат с ухмылкой объяснил:

— В этом и заключается наша с господином Эрскином работа, чтобы убедить любое жюри присяжных, что истина — это то, что говорим мы. Но вы не бойтесь, мы вас вытащим, ваша светлость. Вы только должны полностью довериться нам.

— Я доверяю вам, — с жаром ответила Грейс. — Я готова хоть прыгать через обруч, как тигры в цирке, если вы посчитаете, что подобная акробатика может улучшить мои шансы.

Старший адвокат нахмурился, очевидно, полагая, что Грейс, несмотря на все его слова, все еще не понимает серьезности своего положения. Станден с чувством сжал ее руку и успокоил:

— Не думаю, что чтобы выиграть дело, нам придется выставлять тебя перед судом в нелепом свете.

— Они, вероятно, и без того посчитают меня достаточно нелепой, чтобы повесить, — ответила Грейс, чувствуя, что от страха находится на грани нервного срыва.


— Прекрати сейчас же, — строго сказал Станден, встряхнув ее за плечи. — Не давай сомнениям закрасться в твою душу. Ты ведь герцогиня Станденская, помни это. Я брал в жены не опасную революционерку, а восхитительную женщину.

Господин Кеньон кашлянул, словно эта сцена смутила его. Его помощник складывал бумаги в кожаный портфель.

— Сейчас мы должны покинуть вас, ваша светлость, — сказал господин Кеньон, прикладывая руку к пряди волос на лбу. — Наберитесь мужества, мэм.

Когда адвокаты ушли, Грейс прижалась щекой к мускулистому плечу Алана, обнимая его за спину.

— Не такой я представлял себе нашу первую брачную ночь, — задумчиво сказал он и поцеловал ее в лоб.

Комок подкатил к ее горлу, и она едва могла дышать от душивших се страха и жалости.

— Я не стану тебя винить, если ты больше не хочешь меня, Алан.

— Что ты, милая, конечно же, я хочу тебя, — заверил ее герцог и, чтобы подтвердить свои слова, взял в руки ее лицо и стал покрывать его поцелуями.

— Ах, Грейс, — сказал он, обнимая ее словно ребенка. Через несколько мгновений, протяжно вздохнув, он признался: — Сегодня меня ожидает одинокая постель, моя дорогая. Но меня утешает то, что у нас с тобой впереди еще…

— Прошу прощения, ваша светлость.

Грейс, вероятно, вырвалась бы из объятий своего мужа, испугавшись неожиданно раздавшегося голоса жены начальника тюрьмы, если бы Станден не обнимал ее столь крепко и в то же время нежно. Уставившись холодным взглядом на появившуюся столь не вовремя женщину с сумрачным лицом, он высокомерно спросил у нее, какое такое важное дело заставило ее войти без стука.

Присев в реверансе, который вовсе не походил на почтительный, она сказала:

— Свидание закончено, ваша светлость. Правилами не разрешается…

— Не раньше, чем вы обеспечите все удобства моей жене, — ответил Алан, — и принесете одежду, еду, постельные принадлежности, книги и бумагу, которые я привез для нее.

— Это все нужно проверить, — сказала ему эта умная женщина, сложив на животе руки, — на предмет наличия оружия и пороха.

— Бог с тобой, женщина, — воскликнул Станден, — ты что, считаешь, будто моя жена, герцогиня Станденская, намеревается взорвать Тауэр, чтобы дать сигнал к восстанию?

Злобное сверкание ее подозрительных сузившихся глаз говорило, что именно так она и думает.

— Излишняя осторожность никогда не помешает, — сказала она, открывая дверь настежь, словно полагала, что сквозняк сдует Стандена в тюремный коридор.

Он не попался на эту удочку, чему Грейс была несказанно рада. Матрона продолжала резать глазами Грейс с такой враждебностью, что той пришла в голову мысль о дурном глазе.

Когда стало ясно, что по собственной воле герцог уходить не собирается, она избрала другую тактику.

— Если вы пойдете вместе со мной, ваша светлость, то сможете сами убедиться, что имущество будет доставлено вашей жене. И мы обсудим условия оплаты услуг, которые я буду ей оказывать.

Цинично приподняв бровь, Станден сказал:

— Конечно, мэм.

Прижав к себе на прощание Грейс, он нежно погладил ее по изящному подбородку и сказал:

— Все будет хорошо, моя дорогая Грейс. Не теряй мужества. Пусти свое воображение по какому-нибудь доброму пути; вспомни рыцаря и его возлюбленную.

— И счастливый конец их истории, — пробормотала Грейс. — Спокойной ночи, дорогой.

Это прозвучало так, словно она всего лишь прощалась с джентльменом, зашедшим на чай засвидетельствовать свое почтение. Нужно было, чтобы он поверил, что она не сомневается в их совместном будущем, даже если на самом деле ее мучили страхи, что никакого будущего для нее не уготовано. И поэтому она поцеловала его и помахала на прощание, и он скрылся за дверью камеры вместе с сопровождающей его женой начальника тюрьмы.

Она уже давно поняла, что не имеет никакого смысла стараться переубедить ту часть сознания, которая была одержима страхом. Страх отвергает все рациональные аргументы. Она решила занять чем-нибудь свои мысли, а именно дописать окончание той сказки, которую они сочиняли вместе со Станденом.

Когда в камеру вернулась жена начальника тюрьмы со слугами, которые принесли Грейс доставленные Станденом вещи, матрона была настолько изумлена спокойным и смиренным настроением Грейс, что даже предложила застелить ей постель.

С присущей Грейс самодисциплиной она, прежде чем доверить слова бумаге, заставила себя сначала создать окончание истории в голове. Поблагодарив женщину за предложение помощи, она отказалась от нее, сказав, что все сделает сама, потому что ей нужно чем-то занять руки. И, прежде чем прислуга покинула камеру, Грейс застелила постель и привела помещение в порядок, чтобы не вызывать с их стороны нареканий.

Исполнение этих привычных операций значительно улучшило ее настроение, ибо она давно научилась получать удовольствие от рутинной работы, и она знала, что если будет соблюдать некое подобие нормального распорядка дня, ее заключение не будет столь сильно давить на нее. Самым естественным после приведения комнаты в порядок было сесть за стол и писать. Покончив с уборкой, Грейс положила на стол письменные принадлежности и стала записывать историю о рыцаре и его возлюбленной.

Состояние оптимизма Грейс продолжалось лишь до следующего утра, когда в камеру с номером Морнинг Пост влетел Станден и потребовал объяснений по поводу эксклюзивного интервью, которое она, якобы, дала корреспонденту этой газеты.

Этого Грейс совсем не ожидала. Вскочив на ноги, она выхватила газету из рук Алана.

— Но я не давала никакого интервью! Просто, когда меня увозили в Тауэр, кто-то из них задал мне вопрос, и я — Господи Боже!

С газетного листа на Грейс смотрел аршинный заголовок: ГЕРЦОГ ОДУРАЧЕН ПОТАСКУХОЙ.

— Но зачем ты стала отвечать? — спросил Станден, судорожным движением взлохматив себе волосы. В его горящем взгляде не было теплоты. — Ты не только заголовок — ты статью прочитай, Грейс: этот газетчик не только выставил меня дураком, он дико радуется, что ты сделала это «признание».

— Я его не делала, — сказала Грейс, пробегая глазами текст, в котором, по сути, ее обвиняли в предательстве. — Клянусь тебе, я не говорила никому из них, что писала лживые подстрекательские статьи. А следом говорится, что я не могу так легко отказаться от своих убеждений. По его словам выходит, что я сама не знаю, что говорю. Ты посмотри на это!

Через ее плечо Станден увидел карикатуру, изображающего его самого в виде кота, играющего лапкой с новоявленной герцогиней Станденской, которая обучает петухов нести яйца, а быков — давать молоко.

Станден уже видел эту карикатуру, но только сейчас осознал, в каком ужасающем образе предстала Грейс на рисунке. Она более походила на кошмарное существо, созданное фантазией Босха, чем на герцогиню, изо рта у нее вылетали слова: «Смерть всем тиранам». Этот лозунг абсолютно не соответствовал умонастроениям Грейс и низводил всю публикацию до крайнего уровня нелепости. Если бы не серьезность нынешнего положения Грейс, герцог посчитал бы и статью, и рисунок просто смехотворными. Но при данных обстоятельствах он просто не мог найти слов, чтобы приободрить жену. Чтобы прояснилось в голове, ему пришлось несколько раз глубоко вздохнуть.

Приняв производимые им звуки за выражение ярости и возмущения, Грейс обвила его шею руками и, заливаясь слезами, сказала:

— Ах, мой бедный герцог, ты простишь меня?

Пытаясь овладеть собой, он несколько мгновений позволял ей обнимать себя, затем отвел ее руки и прижал их к бокам Грейс.

— Грейс, — сказал он. — Я понимаю тебя великолепно. Но все остальные не знают и не понимают тебя. Не могут понять. Поэтому члены Совета и допустили эту статью в печать.

— Но как же они могли? Это несправедливо! — вскричала Грейс. — И все это неправда, по крайней мере, в том виде, как здесь написано.

— Но ты никого не убедишь в том, что ничего подобного не говорила. Люди будут читать статью и поверят ей.

Чуть встряхнув Грейс, он добавил:

— Пообещай мне, что ты больше никому ничего не станешь говорить в свою защиту, кто бы тебя не спрашивал.

Он пристально смотрел на нее, и в этом взгляде Грейс не могла уловить даже намека на теплоту. Это был властный взгляд, в котором сквозила не просто просьба о содействии, но скорее строгий приказ. Именно такая манера смотреть на собеседника, характерная для аристократии, всегда вызывала ее внутренний протест.

Как он мог смотреть на нее, свою жену, таким угрожающим, приказывающим взглядом. Или он вдруг начал думать, что взял в жены не достойную его женщину?

На мгновение в душе Грейс закралось подозрение, что человек, которого она любит, сомневается в ее невиновности.

Он нежно провел пальцем по ее губам. Закрыв глаза от этого ласкающего прикосновения, Грейс оказалась застигнутой врасплох, когда его губы прижались к ее губам.

И хотя поцелуй длился лишь мгновение, Грейс показалось, что прошла вечность. В глазах герцога снова зажегся теплый огонек, и она почувствовала, что ее с ног до головы словно обдало теплой волной. Смущенно улыбаясь, она сказала послушно:

— Мой рот на замке.

Улыбнувшись краешком рта, герцог беззаботно ответил:

— Только не делай, пожалуйста, этого признания своим тюремщикам.

Когда она поняла, что за этими словами может таиться предостережение, не высказанное вслух, сердце ее забилось чаще.

— Я не понимаю, Алан, — сдавленно, с испугом сказала она. — Они ведь не собираются заставить меня говорить? Мне не в чем признаваться.

Он резко притянул ее к себе, заключив в крепкие объятия.

— Я не хотел напугать тебя, Грейс, — сказал он. — Но, может быть, сейчас ты осознала всю опасность, в которой находишься.

— Начинаю, — ответила она, прижимаясь к мужу. Пока она стояла так, обнимая Стандена, все мучительные мысли отошли куда-то на задний план.

Но очень скоро Станден ушел, и с его уходом последние остатки мужества, казалось, покинули Грейс. Этой ночью, укрывшись атласным покрывалом, которое он принес ей, она проваливалась в один кошмар за другим, пока, наконец, не проснулась от своего собственного мучительного крика. Довольно долго она сидела на постели, прижимая к груди покрывало, и прислушивалась, не повторится ли этот зловещий и непонятный крик.

За окном шел дождь. Тишину ночи нарушал лишь звук льющейся воды из медной водосточной трубы. Грейс не хотела снова возвращаться туда, где ее ожидали ночные кошмары. Но и оставаться один на один с сомнениями, поднимавшими свои гнусные головы в темноте, тоже было жутко. Трясущимися руками Грейс зажгла свечу.

Когда, наконец, она села в неярком круге колеблющегося света свечи и принялась затачивать перо, усилием воли пытаясь укротить свою фантазию или хотя бы направить ее в русло истории о рыцаре и его леди, в коридоре раздались негромкие шаги, а затем послышался звук отпираемой двери. Впустив в камеру желтое мерцание фонаря, дверь распахнулась, а съежившаяся на мгновение Грейс ожидала увидеть зловещие фигуры тюремщиков, пришедших за ее признанием. Не желая, чтобы ее страх был виден вошедшим, Грейс натянула одеяло на плечи и встретила непрошенных гостей спокойным взглядом.

Это оказались всего лишь жена начальника тюрьмы и прислуга, в руках которой был поднос с чайником и чашками.

— Я услышала, как вы кричите, — сказала матрона, вешавшая фонарь на крюк в стене. — Это ужасное место, ваша светлость. Иногда по ночам здесь бродят привидения, и все они очень несчастны.

Налив чашку чая, она протянула ее Грейс.

— Чашка чая — это как раз то, что вам сейчас необходимо.

И она бросила вопросительный взгляд на вторую чашку.

— Ради Бога, мэм. С удовольствием немного посижу с вами.

Сев на краешек стула, женщина сначала немного поговорила об отвратительной погоде и о том прискорбном положении дел, когда правительство считает, что его безопасности угрожает женщина, затем сообщила, что суд назначен на понедельник.

— Так скоро? — воскликнула Грейс, недоумевая, действительно ли обвинители считают ее настолько опасной преступницей, что назначили разбирательство ее дела на такой ранний срок. Еще и недели не прошло с тех пор, как ее арестовали. Ее начинала бить нервная дрожь, да такая сильная, что Грейс вынуждена была поставить чашку на стол, чтобы не уронить ее.

Заметив лежащие на столе исписанные листки бумаги, жена главного тюремщика с фальшивой улыбкой спросила:

— Вы не станете возражать, ваша светлость, если я позаимствую ваше сочинение?

Словно почувствовав, что Грейс колеблется, она добавила:

— Или это слишком личное?

— Да, это личное, мэм, — ответила Грейс, — но не настолько, чтобы я не могла вам показать.

Встав с места, Грейс сложила листки в аккуратную стопку, потом бросила взгляд на последнюю недописанную страницу и добавила:

— Я писала сказку для детей моей сестры.

— Детские сказки, а? — сказала матрона, выхватывая листки из рук Грейс и просматривая несколько страниц. — Не похоже на призывы к бунту.

— Боюсь, она еще не вполне закончена, мэм. Окажите любезность, прочтите начало, а я пока набросаю заключительную часть.

Чувствуя себя, вероятно, весьма польщенной, жена начальника тюрьмы придвинула стул и принялась читать. Закончив чинить перо, Грейс быстро написала счастливый конец истории рыцаря и его леди так, как они со Станденом его придумали тогда, сидя на каменной скамейке в саду.

Когда окончание было готово, матрона была все еще поглощена чтением, но Грейс не стала привлекать к себе внимания, лишь извинилась за плохой почерк, когда матрона протянула руку за последней страницей.

— Больше нет? — спросила женщина, поднимая от последней страницы глаза, в которых читалось одобрение.

— Вы же прочитали окончание, — напомнила ей Грейс. — Вам понравилось?

— Замечательный конец, — отозвалась тюремщица. — Я хотела спросить, нет ли других историй?

Грейс знала, что, ответь она утвердительно, это неминуемо привело бы к обыску у нее дома. Не желая подвергать своих родных и, в особенности, мужа такому позору и надеясь, что обыск еще не проведен, она ответила:

— Нет, ни одной, которая могла бы вам понравиться.

Как она и ожидала, глаза тюремщицы подозрительно сузились, и Грейс добавила, стараясь, чтобы слова прозвучали искренне:

— Я полагаю, что власти все остальное уже конфисковали. Так что, сами видите, скрывать мне нечего.

— Ну, тогда ладно, — отозвалась жена главного тюремщика. — Но все, что вы будете еще здесь писать, вы должны показывать мне.


предыдущая глава | Опасный талант | cледующая глава