home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава тринадцатая

«Билась как рыба об лед, да все без толку!»

На сердце непонятная тревога,

Предчувствий непонятный бред.

Гляжу вперед – и так темна дорога,

Что, может быть, совсем дороги нет.

Зинаида Гиппиус, «У порога»

Ох, недаром рассказ о тридцатых годах прошлого века выпал на «несчастливую» тринадцатую главу. В жизни Татьяны Ивановны, по ее собственному признанию, не было более скучного отрезка времени, чем период с 1931 по 1940 год.

– Билась как рыба об лед, да все без толку! – отвечала она, когда ее спрашивали о том, чем она занималась в те годы.

На первый взгляд Татьяне вроде бы как повезло. Вскоре после возвращения в Москву она устроилась в труппу театра Московского Областного Совета Профессиональных Союзов (МОСПС). Так с 1929 года назывался театр МГСПС, потому что губернии в Советском Союзе стали областями. Театром по-прежнему руководил Евсей Любимов-Ланской, но по каким-то неведомым причинам он принял Татьяну Пельтцер обратно. Репутация Любимова-Ланского в то время была невероятно высока. Он считался одним из лучших советских режиссеров. Спектакль «Шторм», поставленный Любимовым-Ланским по пьесе Владимира Билль-Белоцерковского в 1925 году, вскоре после того, как он возглавил театр, хвалил сам Иосиф Сталин. К слову заметим, что в этом спектакле Татьяна Пельтцер одно время играла эпизодическую роль беременной крестьянки, которую бросил муж. Играла Татьяна небольшие роли и в других революционных пьесах – в «Мятеже» чапаевского комиссара Дмитрия Фурманова, в пьесе Билль-Белоцерковского «Запад нервничает», но играть в пьесах Островского ей нравилось больше. И она этого не скрывала. Так, например, во время репетиции спектакля «Снег» по пьесе Николая Погодина, в которой рассказывалось о героизме участников советской научной экспедиции, Татьяна позволила себе заметить вслух, что Погодину далеко до Островского. Любимов-Ланской воспринял это замечание как покушение на свои права и гневно отчитал Татьяну за «провокационные высказывания».

Истинная причина принятия Татьяны Пельтцер обратно в труппу покрыта мраком, но можно предположить, что Любимов-Ланской сделал это, желая заполучить в свою труппу яркую интересную актрису. Татьяна была именно такой. Дело в том, что «профсоюзному театру» (так в то время прозвали театр МГСПС – МОСПС) никак не удавалось завоевать зрителей. Любимов-Ланской правильно ставил правильные революционные пьесы, его хвалили критики, ему благоволил сам Сталин, но вот зритель к нему на спектакли не шел. Театр выезжал на своей профсоюзной принадлежности, иначе говоря, на том, что билеты распределялись по предприятиям и учреждениям. Профсоюзные комитеты, оплатившие билеты, раздавали их своим членам, и те организованными группами приходили на спектакли. В кассах театра билеты практически никто не покупал, «сарафанное» радио театр игнорировало, и никто никогда не интересовался у входа перед началом спектакля: «Нет ли лишнего билетика?» Разумеется, что ни одному художественному руководителю такое положение вещей нравиться не могло. Любимов-Ланской всячески старался привлечь «свободного» зрителя, то есть такого, который покупает билет в театр по собственному желанию и за свои кровные, всячески старался сделать свой театр популярным у москвичей. Высшая награда для любого художника – чувствовать себя нужным людям. Вот с этой целью, скорее всего, он и принимал к себе ярких талантливых актеров, на многое при этом закрывая глаза.

Надо сказать, что Любимову-Ланскому так и не удалось «раскрутить» свой театр. Звезда театра имени Моссовета (так театр называется с 1938 года по наши дни) взошла после прихода в 1940 году талантливого режиссера Юрия Александровича Завадского, ученика Станиславского и Вахтангова, того самого, кому Марина Цветаева посвятила свой цикл стихотворений «Комедьянт».

Труппа, в которой уже почти не было знакомых лиц, встретила Татьяну настороженно. Отчетливо пахнуло нахичеванским театром образца 1920 года. Только актер Михаил Розен-Санин, пришедший в театр МГСПС незадолго до ухода оттуда Татьяны, обрадовался ей, схватил за руку и повел знакомить с другими актерами. Попутно Розен-Санин разъяснил Татьяне текущую обстановку в театре.

Любимов-Ланской – руководитель скорее номинальный, нежели реальный, потому что большую часть времени проводит на заседаниях и совещаниях. Правит в театре прима – актриса Нина Княгининская, которую Любимов-Ланской очень ценит и к мнению которой всегда прислушивается.

– Нина Вячеславовна – наша eminence grise[65], – рассказывал Розен-Санин. – Боже вас упаси, Танечка, вступать с ней в контры и вообще хоть в чем-то ей перечить. Сожрет и глазом не моргнет, такая уж натура. Она, при желании, может и Евсея Осипыча сожрать, потому что дружит с самой Марией Андреевой. Они соседки, в одном доме живут, в доме артистов во Втором Колобовском. Евсей Осипыч тоже там живет, но он, в отличие от Нины Вячеславовны, с Андреевой не дружит…

На правах человека, годившегося Татьяне в отцы (он был всего на пять с половиной лет младше Ивана Романовича), Розен-Санин называл ее Танечкой и вообще относился к ней с отеческой заботой, несмотря на то, что знакомство у них было шапочное.

Про актрису Марию Андрееву, прославившуюся не на сцене, а в качестве невенчанной жены «Буревестника революции» Максима Горького, Татьяна была наслышана. С 1926 по 1928 год Андреева заведовала художественно-промышленным отделом советского торгпредства в Берлине. В торгпредстве часто вспоминали «Марью-Посадницу» (так там прозвали Андрееву), но доброго слова о ней никто ни разу не сказал.

– И с Сережей Годзи будьте осторожны, – продолжал Розен-Санин. – Он из тех, о ком говорят – из молодых, да ранний. Пришел в театр из самодеятельности, но мнит себя вторым Щепкиным…

С Сергеем Годзи, несмотря на предупреждение Розена-Санина, у Татьяны установились хорошие дружеские отношения. Осторожничать с ним не было необходимости. Пожилые актеры настороженно (и предвзято) относились к Годзи, потому что не могли простить ему скачка из клубной самодеятельности в труппу столичного (пускай и не самого лучшего, но все же столичного) театра, и за глаза называли Сережу «грузчиком». Он действительно начинал трудовую биографию грузчиком на стройке, но был начисто лишен революционных пролеткультовских взглядов на искусство.

«Серая кардинальша» Нина Княгининская невзлюбила Татьяну, что называется, с первого взгляда. Без всякой причины и без малейшего повода. Невзлюбила, и все тут, несмотря на то, что Татьяна не могла считаться ее конкуренткой. Между двумя актрисами установились отношения, для характеристики которых лучше всего подходит определение «холодная война» (в то время этот термин еще не придумали, он появился после Второй мировой). Княгининская старалась не замечать Татьяну, а если и замечала, то только для того, чтобы подпустить шпильку – укорить в профессиональной несостоятельности, в отсутствии таланта. Делала она это очень тонко и хитро. Выступала не просто так, а искала повод и облекала свой упрек в форму дружеского совета опытной актрисы.

– Вот здесь, Татьяна Ивановна, я бы сыграла так… Так, наверное, лучше, да? Я рада, что вы меня понимаете. Шесть лет вне сцены – это большой перерыв, но я всегда готова вам помочь…

«Шесть лет вне сцены» звучало как оскорбление. На самом деле вне сцены Татьяна провела всего один год. Но у Княгининской руководство фабричным драмкружком работой на сцене не считалось. Татьяну частенько подмывало «срезать» Нину Вячеславовну по-простецки. Чему-чему, а «срезать» она на карандашной фабрике научилась превосходно. Могла даже не «срезать», а «отбрить». Но приходилось помалкивать. Татьяна понимала, что тот день, когда она вступит в открытую конфронтацию с Княгининской, станет последним днем ее пребывания в театре.

А уходить, в сущности, было некуда. Татьяна держала ухо востро, то есть интересовалась вакансиями в других театрах, но к началу тридцатых театральная Москва пришла в состояние относительного равновесия. Новые театры перестали открываться в режиме «каждый месяц – новый театр». В тех, которые работали, труппы были заполнены. Кроме того, в Москву валом устремились актеры из провинции… В такой ситуации надо было радоваться тому, что у тебя есть хоть какое-то место.

Татьяна радовалась. Точнее – она пыталась радоваться, но не очень-то выходило. Роли ей доставались самые маленькие, часто – без слов, перспектив она не видела никаких, в театре к ней относились плохо. Расклад был таков: два приятеля, Розен-Санин и Годзи, холодно-приветливый Любимов-Ланской, иногда снисходивший до того, чтобы передать привет Ивану Романовичу, и откровенное недружелюбие остальных актеров во главе с Княгининской.

Плюнуть бы на все да вернуться к Коршу! Однако Московский драматический театр (таково было последнее название бывшего театра Корша) закрыли в начале 1933 года. Николай Радин писал Синельникову в Харьков 5 февраля того же года: «31 января был последний спектакль в театре Корша. Бесславно кончил он свое 55-летнее существование: люди, ликвидировавшие его, не посчитались ни с чем… ни с прошлым, в котором было много значительного, ни с самолюбием работавших там актеров, ни даже с почтенной юбилейной датой. Приказом Наркомпроса художественный состав распределен между московскими театрами, здание передано со всем инвентарем МХАТу…»

Иван Романович Пельтцер после ухода из Третьего театра РСФСР тоже все никак не мог найти себе места по душе. То работал в Москве, то уезжал в Луганск играть в передвижном театре под названием «Шахтёрка Донбасса», то служил в Ивановской областной драме. Возле Ивана Романовича всегда были женщины, всегда – красивые и много моложе его. Иван Романович умел очаровывать. Ольга Супротивная ревновала его так же сильно, как когда-то ревновала Евгения Сергеевна…

К 1933 году здоровье старого актера расстроилось, и в декабре он принял решение покинуть сцену. Татьяне был жаль своего отца, которого она безмерно любила и уважала, несмотря на то, что фамильярно называла его «папашей». «Папашей», однако всегда на «вы». Она понимала, что без дела папаша скоро захиреет или сопьется, поэтому была несказанно рада, когда режиссер Юрий Райзман пригласил Ивана Романовича сниматься в своей картине «Последняя ночь», историко-революционной драме, рассказывающей о вооруженном восстании московских рабочих в октябре 1917 года. Райзман дал Ивану Романовичу не эпизодическую, а одну из главных ролей и тем самым вдохнул в приунывшего было от безделья старика жажду жизни. Иван Пельтцер обрел второе дыхание. Он начал активно сниматься в кино – по три-четыре картины за год, а в 1940 году вернулся на сцену. И куда бы вы думали? В театр имени Моссовета, который в то время уже возглавлял Юрий Завадский! (Самое время закатить глаза кверху и воскликнуть: «Ах, как тесен этот мир!»)

Многие из читателей, наверное видели фильм «Белеет парус одинокий», снятый режиссером Владимиром Легошиным в 1937 году на киностудии «Союздетфильм» по одноименной повести Валентина Катаева. Так вот, дедушку Гаврика в этом фильме играет Иван Романович Пельтцер. И как играет! Можно подумать, что он вырос в Одессе в потомственной рыбацкой семье.

В театре МГСПС Татьяна прослужила до весны 1934 года. Дольше не вытерпела, ушла «в никуда», не имея на примете никакого места. Причиной ухода послужило собрание, на котором ее прорабатывали за якобы плохую игру. Недоброжелатели собрали в одну кучу все, начиная с отсутствия у Татьяны актерского образования (для того времени это «обвинение» звучало смехотворно, поскольку добрая половина труппы не оканчивала драматических школ и курсов) и заканчивая увольнением «за профнепригодность» в 1924 году. Травлей руководила «серая кардинальша», а Любимов-Ланской притворялся, будто сам он против актрисы Пельтцер ничего не имеет, но вынужден прислушиваться к мнению коллектива. Татьяна поняла, что или она уйдет из театра по собственному желанию, или же ее уволят с очередной оскорбительной формулировкой.

Жизненный опыт Татьяны Пельтцер обогатился одним очень ценным знанием. Нельзя вести себя тише воды и ниже травы, надеясь на то, что, не имея поводов для нападок, недоброжелатели рано или поздно оставят тебя в покое. Не оставят, ни за что не оставят! Наоборот, вдохновятся твоей беззащитностью и сожрут с потрохами! Непротивление злу насилием, о котором так вкусно рассуждал Лев Николаевич Толстой, есть не что иное, как химера, утопия, абсурд. Недоброжелателям надо давать отпор. Сокрушительный, яростный. И чем раньше, тем лучше – скорее оставят в покое. А то и уважать начнут, ведь многие убеждены, что в основе уважения лежит страх. Отныне и впредь, в любых коллективах и при любых обстоятельствах Татьяна Пельтцер всегда и сразу давала отпор тем, кто пробовал на нее нападать. Корни ее резкости, порой граничившей с неуживчивостью, но всегда справедливой и обоснованной, тянутся из театра МГСПС. Можно сказать, что характер великой актрисы окончательно закалился там.

Эх, лучше, конечно, не доводить до крайностей, но что поделать, если наш мир пока еще так далек от совершенства…

Брат Саша, к тому времени вернувшийся в Москву и работавший на Первом государственном автомобильном заводе имени Сталина[66], предложил Татьяне устроиться на завод машинисткой. Второй раз порывать с театром ужасно не хотелось, потому что театр был для Татьяны всем – жизнью, судьбой, любовью, смыслом бытия. Но…

Но больше не хотелось идти в абы какую труппу. Лучше уж машинисткой. Отстучала свое – и домой.

Но долго сидеть без работы было невозможно – жить на что-то надо и помочь некому.

– Коллектив-то у вас хороший? – спросила брата Татьяна, еще не успевшая забыть (да и забудешь ли такое?) советское торгпредство в Берлине.

– Замечательный коллектив! – заверил брат и не соврал.

Коллектив и впрямь оказался замечательным. Здесь никто никого не подсиживал и не выживал. Здесь никому не было надо доказывать свою нужность и держаться за свое место. За что, собственно, держаться? Машинистки повсюду требуются. Если уволят с завода, сидеть без работы не придется.

Если в берлинском советском торгпредстве актриса Татьяна Пельтцер была белой вороной, то на автомобильном заводе она стала местной знаменитостью, можно сказать – кумиром.

Актриса и вдруг работает машинисткой!

Представляете, настоящая актриса!

Кое-кто из сотрудников видел Татьяну на сцене…

– Это вы от несчастной любви подались в машинистки? – уважительно интересовались самые смелые или, если точнее, самые невоспитанные.

Воспитанные спрашивали:

– Вы, наверное, изучаете заводскую жизнь? Это вам нужно для роли?

– Это мне нужно, чтобы не умереть с голоду! – отвечала Татьяна.

Ей не верили, подозревали, что она темнит, скрывает правду. Удивительная женщина – актриса, работала в Берлине, была замужем за немцем… За настоящим немцем и сама тоже наполовину немка… А работает рядовой машинисткой. Невероятно!

Акции брата Саши, до тех пор считавшегося обычным, пусть и подающим надежды, инженером, возросли невероятно. «Ах, смотрите, это тот самый Александр Пельтцер, у которого сестра артистка!» – говорили сотрудники.

– Это ж надо! – смеялась Татьяна. – Это ж надо прийти на завод, чтобы здесь почувствовать себя артисткой!

Другие машинистки интересовались у нее, трудно ли стать артисткой и что нужно для этого сделать, а заводское начальство в скором времени предложило ей вести драмкружок. От драмкружка Татьяна наотрез отказалась, а девушкам объясняла, что при желании ничто не трудно, только вот жизнь актрис не так уж и замечательна, как может казаться… Иногда и машинисткой работать приходится.

На автомобильном заводе Татьяна проработала два года. Ушла от греха подальше, когда вдруг, неожиданно для всех, арестовали брата Сашу. Органы раскрыли на заводе контрреволюционную организацию (неизвестно, существовала ли она на самом деле), арестовали несколько человек, и кто-то из арестованных дал показания на Александра Пельтцера. Сашины дела были очень плохи. Участие в контрреволюционной организации грозило долгим сроком заключения, а то и высшей мерой наказания. Иван Романович, Евгения Сергеевна и Татьяна ждали худшего и надеялись на лучшее. Как же можно не надеяться? Отношения между Евгенией Сергеевной и Татьяной в то время немного улучшились, но после того, как Сашу выпустили, они снова охладели друг к другу. Саша легко отделался – просидел «всего» полтора года, а затем с него сняли все обвинения и выпустили на свободу. Официальная версия была такова – враги нарочно, с вредительской целью, оклеветали честных советских людей, которые работали на заводе, чтобы разладить работу. Всего освободили полтора десятка человек, а арестовано было больше семидесяти.

В 1936 году Татьяна уехала в Ярославль, в самый старый (первый) русский театр имени Федора Волкова. Иван Романович узнал от актрисы Александры Чудиновой, знакомой ему по совместной работе в передвижном театре «Шахтёрка Донбасса», что в театре есть вакансии, Татьяна написала письмо и получила в ответ телеграмму: «Приезжайте зпт условия месте тчк» – приезжайте, условия оговорим на месте.

Ярославский драмтеатр в ту пору славился своей приверженностью к отечественной классике, главным образом к Островскому и к Чехову. Новые пьесы там ставили с большим разбором, выбирали самые лучшие – «Платона Кречета» Александра Корнейчука, «Моего друга» Николая Погодина, «Петра Первого» Алексея Толстого.

Татьяна ехала в Ярославль с большими надеждами, которым, к сожалению, не суждено было сбыться. Александре Чудиновой повезло – ее талант расцвел на ярославской сцене пышным цветом и она на долгие годы стала примой драмтеатра имени Волкова. А вот Татьяне Пельтцер не повезло. В очередной раз. Отыграв в Ярославле один сезон, она вернулась в Москву. Ее никто не травил и не преследовал, в труппе к ней относились хорошо, режиссеры не раз хвалили, но главных ролей не давали, а второстепенные Татьяну не устраивали. В то время она не ощущала себя характерной актрисой. Ей хотелось быть примой. Ей казалось, что режиссеры ее недооценивают. Возможно, кто-то недооценивал Татьяну, а кто-то, напротив, зрил в корень и потому давал ей яркие роли второго плана. Но масштаб в ту пору был для Татьяны важнее яркости. Черт побери! Ей уже за тридцать!

– Вера Фёдоровна прославилась, когда ей было за тридцать, – утешал отец, пару раз навестивший Татьяну в Ярославле. – «За тридцать», Танюша, это самый расцвет, а не старость, как тебе кажется. Погоди, наберись терпения, придет и твое время. Непременно придет!

– Ах, папаша, умоляю – не надо про Комиссаржевскую! – отмахивалась Татьяна. – Давайте лучше вспомним Алису Коонен или Сару Бернар…

– Так и у Сары Бернар тоже не сразу все гладко пошло! – горячился Иван Романович. – Ее дебют прошел незамеченным. В отличие от твоего!

Иван Романович столько рассказывал знакомым (да и незнакомым тоже) о раннем и донельзя блестящем сценическом дебюте его дочери – «зрители аплодировали стоя, «браво» кричали так, что подвески на люстре звенели, засыпали цветами», – что со временем сам начал в это верить.

– Вашими бы устами… – вздыхала Татьяна.

Ей казалось, что судьба коварно подшутила, нет, не подшутила, а поиздевалась – рано привела на сцену, дала отведать настоящих больших ролей, а когда она вошла во вкус, начала больно щелкать по носу – вот тебе, вот тебе, получи!

После ярославского драмтеатра Татьяна Пельтцер прослужила один год в Колхозно-совхозном разъездном театре Московского областного Управления театрально-зрелищными предприятиями. Колхозно-совхозные театры начали создаваться по всей стране в 1934 году после выхода в свет постановления Народного комиссариата просвещения «О развертывании сети колхозно-совхозных театров». Большинство этих театров были разъездными, то есть – передвижными, постоянной сцены не имели, крепкой режиссурой и хорошей игрой актеров похвастаться не могли. Да и о какой хорошей игре может идти речь в коровнике, где действие проходит под мычание коров? (Насчет коровников, поверьте, это не преувеличение. Играли где придется – в поле с грузовика, так в поле, в коровнике, так в коровнике. В то время далеко не в каждой деревне был благоустроенный, подходящий для проведения спектаклей клуб, а задачей колхозно-совхозных театров было нести искусство в самые глухие уголки. Для этого они, собственно, и создавались.)

В колхозно-совхозные театры попадали или волей случая (точнее – от безысходности), или же с расчетом на скорую карьеру. Вероятнее всего, Татьяну Пельтцер привела в Колхозно-совхозный театр безысходность, невозможность найти место получше. Вспомним, что брат ее в то время еще находился под следствием. Мало ей было буржуазного происхождения, так еще и близкий родственник – враг народа! И об этом полагалось писать в анкетах при устройстве на работу, так что скрыть было невозможно. Вряд ли Татьяна рассчитывала стать примой Колхозно-совхозного театра. У нее были совсем другие амбиции, куда более высокие. В то время она еще продолжала видеть себя в мечтах Великой Драматической Актрисой. Видимо, это видение было не совсем верным. Если бы Татьяна раньше осознала, что ее призвание – характерные роли, то возможно бы слава пришла к ней и в тридцатые годы. Нельзя сказать об этом с полной уверенностью. Во-первых, потому что история сослагательного наклонения не знает, а во-вторых, потому что всегда можно возразить – а вдруг все-таки получилась бы из Татьяны Пельтцер Великая Драматическая Актриса? Если бы выпал ей шанс.

Кто знает…

Татьяна Ивановна не любила вспоминать о своей работе в Колхозно-совхозном театре. Лишь только если ее спрашивали, откуда она знает польские выражения вроде «вшистко едно»[67] или «пся крев»[68], Татьяна Ивановна отвечала:

– Я их выучила, когда репетировала роль Альбины Мегурской.

В пьесе забытого ныне драматурга Николая Шаповаленко «Альбина Мегурская», где Татьяна Пельтцер играла главную роль, рассказывалось о жизни ссыльных польских повстанцев.

В 1938 году состоялось очередное (и последнее) возвращение Татьяны Ивановны Пельтцер в театр МГСПС – МОСПС, теперь уже называвшийся театром имени Моссовета. Если вдуматься, то нет ничего удивительного в том, что она возвратилась туда, откуда уже дважды уходила, причем оба раза уходила не очень-то гладко. Работать в передвижном театре было тяжело. То, что кажется легким в юности, в зрелом возрасте начинает утомлять, а Татьяне шел уже тридцать пятый год. Кроме того, в труппе передвижного театра она могла почувствовать, что деградирует как актриса. Театр МГСПС – МОСПС при всех сложностях и недостатках все же был настоящим театром, в котором можно было совершенствовать свое мастерство, пусть и без надежды на что-то этакое, без надежды на большую главную роль. А у театра, дела которого по-прежнему шли не лучшим образом, был недостаток в ярких характерных актрисах, поэтому Любимов-Ланской принимал Татьяну обратно. Может, скрипел при этом зубами, но все же принимал. Театр был нужен ей, она была нужна театру, так вот и сложилось второе возвращение. Есть в биологии такое понятие, как симбиоз – взаимовыгодное сожительство двух организмов разных видов.

Надо отметить, что на этот раз с ролями у Татьяны дело обстояло гораздо лучше. Она сыграла Зыбкину в пьесе Островского «Правда – хорошо, а счастье лучше», Михевну в его же «Последней жертве» и Рашель в горьковской «Вассе Железновой». Не главные, но уже и не эпизодические роли. Роль Рашели Татьяна «унаследовала» от актрисы Софьи Гиацинтовой, которая покинула труппу незадолго до ее возвращения. Гиацинтова была актрисой известной, зрители (и критики) ее очень любили. Довольно рискованно заменять всеобщую любительницу – можно провалиться, но Татьяна все же рискнула. Роль удалась. Зрители приняли ее без бурного восторга, но в целом довольно тепло.

Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Вроде бы началось складываться, вроде бы дело – то есть сценическая картера актрисы Пельтцер – сдвинулась с мертвой точки. Тут бы нам и порадоваться за нее, но радоваться мы будем в следующей главе, а не в этой.

В 1940 году Любимов-Ланской покинул театр имени Моссовета. Руководяще-режиссерской работой он больше не занимался, поступил в труппу Малого театра и играл в ней до своей кончины в июле 1943 года. Руководителем театра имени Моссовета стал Юрий Завадский, до этого около года проработавший очередным (то есть – рядовым, не главным) режиссером. Завадский очень хорошо относился к Татьяне, ценил ее талант, но она все же ушла в Театр миниатюр, поскольку к тому времени успела осознать, что ее призвание – острохарактерные роли, а в миниатюрах это призвание можно было реализовать наилучшим образом.


Глава двенадцатая Афины на Шпрее | Татьяна Пельтцер. Главная бабушка Советского Союза | Глава четырнадцатая Московский театр миниатюр