home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3. Портреты

Вернисаж Королевской академии художеств в Лондоне был важным событием светской жизни. Открывали его сама королева Мария и наследная принцесса Елизавета. Боже мой! Сколько толпилось там народа – истинные любители искусства, критики, модники, снобы… И было чем полюбоваться, не зал, а цветущий сад: дуновение весны разбудило женскую фантазию, и какие только шляпы и шляпки не радовали глаз. Взор не знал, на чем остановиться – на бархатных настурциях или шелковых пышных розах, на хризантемах или анютиных глазках, цикламенах, мимозе или нежно-розовом яблоневом цвете. Отсутствовали разве что гладиолусы и штокрозы, не уместившиеся на фетровых полях. Однако пожилые достойные вдовы остались верны страусовым перьям, прильнувшим к черным шляпам, похожим на мужские цилиндры.

Возле картин, удостоенных чести быть выставленными, прогуливались их творцы. Художники непринужденно беседовали со знакомыми, чутко ловя замечания проходящей мимо публики. Не было сомнений, что больше всего восхищений вызывал портрет художницы Мэри Уинфельд. Он был и в самом деле удивительным.

Высокая женщина с пышными светлыми волосами в строгом вечернем платье из черного бархата, который подчеркивал белизну ее кожи, серьезно – а возможно, немного грустно – смотрела на зрителей, чаруя обаянием. Глаза у нее были голубыми, в руках она держала веер из белых, отливающих голубизной перьев, в светлых волосах мелькало серебро седины. Она была не только красива, но и знаменита. Эта леди – Нэнси Астор, первая женщина в истории, выбранная в палату общин. Ее родственница, несносная леди Ава, считала сей факт смехотворным и еще больше возненавидела за это Нэнси.

Но истинной причиной ее ненависти была вовсе не политика, а бриллиант, который сверкал и переливался в прическе достойной дамы. Камень был единственным украшением строгого наряда, без него он был бы откровенно аскетичен. Назывался этот камень «Санси».

Так что же удивительного, что именно этот портрет оказался в центре внимания гостей вернисажа? Что на нем сосредоточились взгляды? Что он стал главной темой разговоров и обсуждений? Могло ли быть иначе, если стечение обстоятельств сделало этот бриллиант сенсацией дня? Так как же было не обсуждать его?

– Говорят, муж подарил ей этот бриллиант после рождения сына-первенца, – говорила одна дама другой, обмахиваясь программкой.

– Вот это, я понимаю, подарок! А я заслужила лишь маленькую жемчужинку, когда Вальтер появился на свет. По мнению мужа, большего я не заслужила, потому что родила мальчика, как две капли воды похожего на моего отца!

– Каждый живет по своим средствам, – утешила ее подруга.

Автор портрета, подписывая программку пятнадцатилетней поклоннице живописи, не могла удержаться от смеха. Те несколько лет, что принесли Мэри Уинфельд славу лучшей портретистки Англии, нисколько ее не изменили. Все та же копна вьющихся белокурых волос, миловидное круглое личико, карие глаза, смешливость и непосредственность – такой она была, когда училась в школе Слейда, такой осталась и теперь. И все поздравления и комплименты принимала с присущей ей естественностью и простотой. С милой улыбкой она присела в реверансе перед ее королевским величеством несколько минут тому назад и слегка порозовела от удовольствия, когда монаршая особа высказала пожелание иметь двойной портрет дочерей, Елизаветы и Маргариты, ее кисти. Мэри ответила, что и кисть, и художница в полном распоряжении ее величества и будут в Букингемском дворце в тот день и час, который им назначат.

Лиза с нескрываемым удовольствием присутствовала при триумфе подруги.

– Просьбы о портретах сыплются со всех сторон, – улыбнулась она. – И что ты будешь делать?

– То же, что и раньше: писать, – отозвалась Мэри. – Но, разумеется, первой моей работой будет заказ королевы. Я воспользуюсь им, чтобы отсеять часть клиентов.

– Отсеять?

– Ну да. Думаю, для тебя не секрет, Лиза, что некоторые просьбы продиктованы нездоровым любопытством к моей жизни, а не желанием получить картину.

– Которое возникло вскоре после того, как ты написала портрет жены вице-короля Индии и вознеслась на вершину славы.

– Ты совершенно права! Приоритет королевы и работа во дворце позволят мне отложить до греческих календ тех заказчиков, которые рассчитывают на долгие часы творчества, чтобы вытянуть из меня что-нибудь интересненькое. Но знаешь, я нисколько не обольщаюсь на свой счет. Кажется, что я звезда этой выставки, но на самом деле всех этих людей притягивает к портрету совсем другая вещь, а вовсе не мое мастерство!

И Мэри указала на бриллиант, сиявший в волосах леди Астор.

В эту минуту в зале появилась новая посетительница и направилась прямо к портрету, присоединившись к стоящей перед ним толпе зрителей.

– О, господи! – пробормотала Лиза, отступив на шаг и спрятавшись за подругу, как за ширму. – Несносная леди Ава! Ей-то что тут понадобилось? Как же она замучила меня в тот ужасный день в Венеции! Я его буду помнить до смертного часа! Что за несчастная мысль пришла Альдо в голову пообещать ей историческую драгоценность?!

– Но ему никак не догадаться было, что кто-то украдет «Санси», а леди Ава вообразит, будто его похитил твой муж, чтобы ее порадовать. Только такая законченная эгоистка и могла вообразить подобное. Но ты совершенно напрасно волнуешься. Хоть Ава и смотрела на тебя целый день, я уверена, она тебя не узнает!

Но не только непробиваемый эгоизм несносной особы мог помешать ей узнать жену Альдо, сама Лиза выглядела совершенно иначе, чем в Венеции. Она снова стала Миной ван Зельден, но, конечно, не в белой пикейной блузке со стоечкой и старомодной юбке до пят, похожей на фунтик с жареным картофелем, нет, она была в модном и элегантном костюме, но ее пышные «венецианские» волосы, которые обожал Альдо, были собраны в тяжелый узел на затылке и спрятаны под небольшую изысканную шляпку. Вместо туфель на шпильках Лиза надела обувь без каблуков, что сделало ее только изящнее и стройнее. Очки в темной черепаховой оправе с слегка затененными стеклами дополняли ее новый облик. А макияж? Он вообще отсутствовал. Эту новую Лизу Мэри, ее подруга детства, едва узнала, когда встречала ее вчера на вокзале Виктория.

– Если ты все же предпочитаешь избежать встречи, – продолжала Мэри, глядя на неотвратимо приближающуюся леди Аву, – то возвращайся домой и жди меня там. Мне еще придется побыть здесь какое-то время, но зато ты, по крайней мере, поймешь, что привело сюда эту мегеру. Ты узнаешь все, а о тебе не узнает никто! Поезжай и попроси Гертруду подбодрить тебя чашечкой душистого чая.

Услышав о чае, Лиза едва не скривилась. Она, как и Альдо, терпеть не могла «британский брандахлыст», предпочитая ему итальянский кофе, горячий и бархатистый.

Покинув Королевскую академию художеств, Лиза взяла такси и назвала шоферу адрес Мэри.

Мужем подруги был Дональд Макинтайр, сын генерала Макинтайра. Когда муж приезжал из Индии, он и Мэри занимали апартаменты в доме генерала, отведенные им своему наследнику. Кроме внушительного особняка на Портленд-Плейс в Лондоне у отца Дональда был еще родовой замок в Шотландии. Но Мэри нравилось жить в Челси, старинном лондонском квартале, где поселилось немало артистов и художников. Французам Челси казался подобием Монпарнаса, слившегося с Сен-Жермен-де-Пре[12]. Мэри купила в Челси очаровательный особнячок из розового кирпича по соседству с Чейни-Уок и прогулочной аллеей вдоль Темзы и устроила в нем мастерскую. Она не подозревала, что второй такой особнячок, только еще более старинный, который был построен Екатериной Брагансской[13] и в котором когда-то жил художник Данте Габриэль Росетти, приобрел Адальбер Видаль-Пеликорн.

Случилось это, когда была найдена гробница Тутанхамона – величайшее потрясение для египтологов всего мира, – и Адальбер, не захотев увеличивать число постояльцев «Савоя», но страстно желая наблюдать вблизи за всеми событиями, перенес свои пенаты в Лондон.

Мэри была слишком занята живописью и понятия не имела, что делается у нее в квартале, но Лиза знала о покупке побратима, потому что у Альдо в особняке друга появилась своя комната. Потом Адальбер пережил очень печальную историю, занимаясь поисками химеры Борджа. Бедный египтолог чуть ли не навсегда поссорился со своим побратимом, став рабом обольстительной Лукреции Торелли[14], чья красота и дивный голос могли сравниться лишь с ее жестокостью и низостью. Особняк стал свидетелем многих драматических моментов. Избавившись от наваждения, Адальбер запер свой лондонский дом на ключ, предварительно сделав в нем ремонт, чтобы уничтожить все следы трагедии своей жизни…

От мужа Лиза знала, что Адальбер не продал свой особняк и не сдавал его, он стоял запертым, и Альдо, когда ездил по делам в Лондон, останавливался по-прежнему в «Ритце».

В своем особняке Мэри, на первом этаже, устроила для себя мастерскую, просторную, светлую, с окнами на север. Мягкий свет падал на помост и старинное кресло, предназначенное для моделей. Второе такое же стояло возле мягкого дивана. В напольной китайской вазе пламенели розы, расставленные здесь и там, изящные безделушки не скрывали, что хозяйка мастерской – женщина.

Четыре спальни, гостиная, столовая и библиотека с богатейшей коллекцией книг по искусству – вот жилое пространство художницы Мэри Уинфельд.

За порядком в доме следил Тимоти, мужчина пятидесяти лет с величественной осанкой. Он умел принять любое высочество согласно протоколу и с должной эффективностью избавиться от назойливых любопытных, желавших пообщаться с «великим художником», а таких, надо сказать, было совсем немало.

Вторым лицом в доме была Гертруда, подававшая чай в любое время дня и ночи, чей талант к изготовлению всевозможных булочек неизменно радовал Мэри и ее редких гостей.

Третьим лицом была Мэйбл, горничная, невообразимо гордая тем, что приближена к знаменитой художнице, и поэтому преданная своей хозяйке душой и телом.

Дополняла штат прислуга, приходящая убираться.

Лиза заменила чашку чая согревающей рюмкой виски и погрузилась в чтение последних «критических» статей. Она продолжала читать, когда вернулась Мэри и устало опустилась в кресло напротив нее, тоже попросив принести ей рюмку виски.

– Не знаю, правильно ли я сделала, отправив тебя домой, – начала со вздохом Мэри, пригубив напиток. – Представь себе, Академия художеств неожиданно стала сценой самых неожиданных событий!

– Ничуть не удивлена. Уверена, что причиной тому невыносимая леди Ава.

– Конечно! Но она встретила достойного соперника.

Ава, как всегда экстравагантно элегантная – чего нельзя было отнять у леди, так это умения одеваться, подчеркивая свою воистину неувядаемую красоту, – быстро обошла всю выставку, а затем застыла перед портретом своей кузины. Она созерцала его несколько минут и наконец громко провозгласила:

– Можно ли носить самый прекрасный бриллиант на свете с такой похоронной физиономией? Великолепный «Санси» заслуживает не такой унылой хозяйки. Хорошо, что его украли. Он должен украшать самую прекрасную женщину на земле!

– Вас, например, – отозвался кто-то из толпы, очевидно, знавший ее.

Впрочем, кто не знал леди Аву?

– Именно! Именно меня! Уж я бы носила невероятный «Санси» с куда большим блеском. Бриллианты, обладающие историей, должны украшать коронованных особ и необыкновенных красавиц. А прекрасный «Санси»…

– Не «Прекрасный Санси», а «Большой Санси».

– Что?! Кто это сказал?

Толпа, стоявшая перед портретом, сгорая от любопытства, расступилась, и к леди Аве подошел высокий юноша. Блондин в безупречном костюме от лучшего портного и с моноклем в левом глазу. Отдавая дань хорошему воспитанию, он поприветствовал леди легким наклоном головы и представился:

– Питер Уолси.

По ходу рассказа Мэри пояснила Лизе, что Питер Уолси, младший сын лорда Картленда, страстно увлечен искусством и историей.

– Он и мной восхищается от души. Славный мальчуган, который рядится в светского денди. Не скрою, что он мне очень по душе. Тебе тоже понравится, и уж точно, позабавит.

– Что-то мне в последнее время не до забав, – вздохнула Лиза. – Но рассказывай дальше, ты остановилась на знакомстве.

– Да, Питер представился, а потом, сославшись на труды известных корифеев по части исторических драгоценностей, сделал достоянием гласности следующее.

– С вашего позволения, леди Риблсдэйл, – сказал он, – я смею утверждать: перед нами знаменитый бриллиант «Большой Санси», а вовсе не «Прекрасный Санси».

– Как это не прекрасный? Что вы хотите сказать?

– Хочу сказать, что существует два камня – этот, в пятьдесят пять каратов с какой-то малостью, и второй, размером гораздо меньше, но окрашенный в розовый цвет. Этот камень удивительной красоты и носит имя «Прекрасный Санси».

Новые сведения с большим трудом доходили до леди Авы.

– И где же находится второй бриллиант? – наконец спросила она.

– В Германии, я думаю. Но если честно, понятия не имею. Я вообще о нем больше ничего не знаю.

– И он также называется «Санси»?

– Да, потому что в конце шестнадцатого века он тоже находился в коллекции сеньор де Санси. Кроме того, у двух бриллиантов есть и еще кое-что общее: впоследствии они оба находились в сокровищнице Французской Короны.

Леди Ава продолжала сомневаться в словах юноши и нашла новый довод:

– Если бы это было правдой, «Прекрасный Санси» кто-нибудь бы нарисовал! Появился бы какой-нибудь портрет принцессы или королевы…

– Он есть! – уверенно заявил молодой человек. – Жена Генриха IV, Мария де Медичи, которая с ума сходила по драгоценностям, купила его в тысяча шестьсот четвертом году за двадцать тысяч золотых экю, а стоил он вдвое больше, и после коронации в тысяча шестьсот десятом украсила им свою корону, что удостоверяет ее портрет художника Пурбуса. Бриллиант принес королеве счастье, в ближайшие дни ее супруг Генрих погиб от кинжала Равальяка, и она оставалась регентшей до совершеннолетия своего сына, Людовика XIII. Правда, поставив над собой отвратительного Кончини.

– Питер – истинный кладезь знаний, – не могла не восхититься Лиза. – Мне хотелось бы познакомить его с Альдо, тем более что, похоже, леди Ава не самая любимая его женщина. И чем же закончился разговор у портрета?

– Тем же, чем и кончаются все разговоры с леди Риблсдэйл: она, передернув плечами, повернулась к юноше спиной и удалилась с выставки. А что касается Питера… То, кажется, он как раз к нам и пожаловал! И ты сейчас с ним сама познакомишься.

– Нет, я сегодня не в настроении. Мне надо как следует подумать. Мы познакомимся как-нибудь в другой раз. А пока постарайся узнать у него побольше о втором «Санси».

Мэри удивленно взглянула на подругу:

– Ты жена Альдо Морозини, у которого два года работала секретаршей! Ты дочь знаменитого коллекционера Кледермана! Ты должна знать о несчастном «Санси» больше, чем я и Питер вместе взятые.

– Как видишь, не знаю. Я никогда не разделяла – и не понимала! – страсти моих мужчин к этим блестящим камешкам, из-за которых они скачут как сумасшедшие с одного конца планеты на другой, не зная, чем дело кончится. Мне всегда были по душе старинные лампы или комоды.

– Только не говори мне, что не любишь драгоценностей!

– Люблю, но свои, которые сделаны специально для меня. Альдо прекрасно знает, что меня приводит в ужас одна лишь мысль о старинном украшении на шее. Они все в крови! Ему на мне они тоже не нравятся.

Лиза поспешила встать и вышла из комнаты. Не прошло и минуты, как Тимоти ввел в гостиную молодого Уолси. Он поздоровался с хозяйкой, обежал взглядом комнату и вновь вставил в глаз упавший монокль.

– Уж не я ли заставил бежать вашу очаровательную подругу? – осведомился он, удобно устраиваясь в кресле, но не забыв проследить за безупречностью складки на брюках.

– Что за очаровательная подруга?

– Она сопровождала вас на вернисаж в Королевскую академию. Я бы очень хотел, чтобы вы ей меня представили.

– Почему вдруг?

– Не знаю. Она кого-то мне напоминает.

– Подумать только! Вам надо было подойти к нам до вашего ристалища с незабываемой Авой. Но Мина…

– Ее зовут Мина?

– Мина ван Зельден. Она…

– Голландка?

– Нет, швейцарка. И предупреждая вопросы, которые, я чувствую, вот-вот сорвутся с вашего языка, скажу вам сразу, что она укрылась под моим кровом, пережив мучительное испытание…

– Увы, таковы испытания! Вы, например, когда-нибудь переживали не мучительные?

Миловидное личико Мэри неожиданно вспыхнуло:

– Питер, друг мой, если вы намерены продолжать допрос, мы с вами выпьем за дружбу и распрощаемся.

Питер изобразил страшное огорчение:

– Неужели вы готовы со мной распрощаться?

– Не сомневайтесь. Но пусть виски послужит доброму делу. Пока вы еще не ушли, расскажите мне о «Прекрасном Санси», историю о котором вы достали, как маг, из воздуха и о котором завтра будут говорить во всех газетах. Откуда он появился?

– Из рук самой госпожи Истории, дорогая Мэри. Вы знаете мою страсть к этой даме. Но на углубленные поиски меня подвигла невероятная судьба бедного господина Морозини, изумительного эксперта, превратившегося в вора. Здесь есть о чем подумать.

– И вы поверили в превращение? – с невольной угрозой в голосе спросила художница.

– Зная, что вы крестная его дочери, а я ваш друг и поклонник вашего таланта? Да нет, я же не сумасшедший. Но вернемся к «Санси» – большому, прекрасному, и всем остальным камням с названиями и без названий.

– Вы хотите сказать, что есть еще и другие «Санси»?

– Те, что изначально принадлежали Николя де Арлэ, носят его имя, даже если входили в коллекцию Мазарини, состоящую из столь же замечательных восемнадцати бриллиантов, получивших впоследствии по вполне понятной причине название «мазаренов». Однако вернемся к «Санси», который так взволновал публику на вернисаже, за что я прошу у вас прощения.

– Вы сказали, что камень принадлежал Марии де Медичи, а значит, был из украшений Французской Короны.

– Ничего подобного! Он был подарен лично этой мало привлекательной женщине. После того как она довела Францию чуть ли не до разорения и была изгнана своим сыном Людовиком XIII, бриллиант ненадолго исчез. Она умерла в тысяча шестьсот сорок втором году в Кёльне почти в нищете, несмотря на то что увезла с собой истинные сокровища. «Прекрасный Санси» был продан Фредерику-Генриху Оранскому Нассау, штатгальтеру Голландии, и на протяжении шестидесяти лет оставался у его потомков. В тысяча семьсот втором году его унаследовал курфюрст Бранденбурга Фридрих III Гогенцоллерн, коронованный в тысяча семьсот первом году первым королем Пруссии под именем Фридриха I. С тех пор и до отречения императора Вильгельма II бриллиант оставался в сокровищнице прусской короны.

– А где он теперь?

– Признаюсь честно, не знаю, и это меня огорчает. Но я предполагаю, что он все-таки где-то в Германии, в одном из старинных замков, а может, в каком-либо из императорских дворцов. Ведь фамилия не угасла, вы знаете?

Ответа не последовало, и Питер воспользовался молчанием, чтобы выпить свой виски. Мэри тут же налила ему еще полстаканчика в благодарность за лекцию.

– Из-за вашего столкновения с несносной леди польются потоки чернил. Думаю, вы это понимаете? – заметила Мэри.

– Я на это надеюсь. Терпеть не могу леди Аву. Ее самоуверенность и глупость в соединении со злостью, которой она не скрывает, претят мне. А вот леди Нэнси я люблю. Она истинная гранд-дама и носит свой великолепный бриллиант с тем изяществом и благородством, какие камень заслуживает. Кстати, должен сказать, что ваш портрет настоящее чудо…

– Вернемся в последний раз к «Санси», который я буду называть «Санси Второй». Как случилось, что вы так и не узнали, где он? Германия велика, но есть ли что-нибудь большее, чем ваше любопытство?

– Не так велика, как опасна. Вы что-нибудь слышали о человеке по фамилии Гитлер?

– Слышала? Да весь мир слышит его злобный лай!

– В общем, лично меня интересует не розовый бриллиант, а участь камня леди Нэнси. Морозини тут ни при чем, это ясно. Но вот кто?.. А вам я хочу сказать, что вы не могли бы написать столь проникновенный портрет, если бы во время сеансов не изучили всерьез леди Нэнси, так?

– Думаю, да. И что же?

– Как могла эта умная женщина дать обвести себя вокруг пальца какому-то мошеннику, выдавшему себя за красавца Альдо? Он хорошо известен, и я не думаю, что на свете существует его точная копия.

– Тут нет загадки. Как раз в это время заседала палата общин, и леди Нэнси не было в замке Хивер. Принимал мошенника ее муж и поддался на обман. На него подействовало имя. Подумать только, зять его близкого друга Кледермана, знаменитый эксперт, стоит у порога его дома, нуждается в гостеприимстве! Он думал только об этом. Прибавлю в скобках, что лорд никогда не отличался острым умом. Лучшее его деяние – это любовь к Нэнси, женитьба на ней и подаренный ей бриллиант. Замечательный дар любви, вы не находите?


– Почему ты не захотела с ним познакомиться? – ласково упрекнула подругу Мэри, когда Питер Уолси попрощался и ушел. – Согласна, что юноша со странностями, но в целом он очень славный мальчик, несмотря на снобизм и монокль.

– Честно говоря, сама не знаю. Я сейчас не совсем в себе. Так переживаю за Альдо.

– Не в первый раз, дружок. Всякий раз, когда он отправляется по следу пропавшего сокровища, ты места себе не находишь, судя по твоим письмам. Хотя на этот раз дело совсем уж необычное, но все должно уладиться в самом скором времени. Как только вернется твой отец…

– Если бы знать, где он… Его путешествие может затянуться.

Мэри налила немного виски в рюмку и протянула Лизе:

– Выпей чуть-чуть, это тебя подбодрит. А я пока схожу за подарком, который приготовила тебе ко дню рождения, но решила, что лучше отдать его прямо сейчас. Он будет у тебя в комнате и поможет дождаться светлых дней.

– Что это такое?

– Ты знаешь, что Альдо наотрез отказался, чтобы я его «препарировала», как он выразился. И я, и любые другие мои коллеги.

– Ну да, он считает, что на стенах нашего дома вполне достаточно Морозини, которые стали достоянием веков. У нас, правда, появился мой портрет, который муж повесил у себя в кабинете. Но он все равно не терпит даже фотографий. Любая, появившаяся в газете, страшно его огорчает.

– Ты не обязана показывать ему мою картину, но у тебя будет хотя бы утешение, когда он станет носиться неведомо где, вместе со своим ненаглядным Адальбером!

– Хорошо, что они вместе! Это меня хоть немного, но успокаивает. А тебя я сейчас крепко поцелую. Ты не только большой художник, ты еще и отзывчивое сердце!

Мэри вышла из гостиной и через несколько минут вернулась с плоским жестким чемоданчиком, специально предназначенным для переноски картин. Она положила его на диван, открыла…

Чемодан был пуст!

Обе женщины потеряли дар речи. Но парализующий ступор был не в характере энергичной Мэри. В следующий миг дом уже дрожал от ее гневного возмущения: вор пробрался к ней в дом! В ее собственную спальню! Украл ее работу! (Такое случалось у ее друзей, которые ей позировали.) Не просто работу – подарок! Подарок самой близкой подруге! Подарок, который бы так ее обрадовал!

Только у Тимоти, который давно служил чете Уинфельд, хватило самообладания стойко выдержать бушевавшую грозу.

Раскаты грома стали понемногу стихать, и тогда он задал короткий вопрос:

– Что делать? Обращаться в полицию?

– Гордону Уоррену позвонила бы немедленно, но Митчел! Никогда его ноги не будет у меня в доме!

Мэри замолчала, закуривая сигарету. Она сделала несколько затяжек, и, воспользовавшись ее молчанием, Лиза спросила:

– А у тебя больше ничего не украли?

– Ничего! Проверить не трудно. За исключением нескольких работ, которые я писала для собственного удовольствия, у меня ничего больше нет. Закончив портрет, я немедленно отправляю его заказчику, и у меня на мольберте снова белеет холст.

На мольберте и в самом деле стоял весьма внушительных размеров прямоугольный холст, на котором уже проступало несколько высокомерное лицо все еще красивого немолодого мужчины. Мэри предпочитала писать людей, которые ей нравились. И было видно, что ей по душе этот шотландец.

– Удивительное лицо! – восхитилась Лиза. – Кто это?

– Старинный аристократ, герцог Гордон. Мне нужно поторопиться с этим портретом и закончить его, прежде чем я и мои кисточки переселятся в Букингемский дворец. Герцог великолепен. И как видишь, далеко не молод, поэтому королева соизволила дать мне время закончить его портрет, прежде чем я возьмусь за ее девчонок. Однако ты можешь мне сказать, кто осмелился обокрасть меня и с чего вдруг?

– Я думаю, – задумчиво откликнулась Лиза, – уж не очередной ли это узелок нашего загадочного дела?

– Поподробнее, пожалуйста!

– Выдать себя за Альдо совсем не просто, а твои творения обладают особым достоинством: они необыкновенно схожи с моделью, потому что ты ищешь не физического сходства, а заглядываешь в душу. Я даже решила, что Альдо как раз из-за этого и не захотел тебе позировать…

– Лучшего комплимента ты не могла мне сделать! И все же мои достоинства живописца не объясняют, каким образом кто-то мог выдать себя за человека такой фактуры, как Альдо!

– Но существуют же фальшивомонетчики! Среди лондонских мошенников, и не только лондонских, наверняка есть неведомые миру артисты, способные изменять свою внешность и делать это весьма убедительно. Особенно для людей, которые тебя ни разу в жизни не видели.

– Ты меня убедила! А теперь скажи, где нам искать вора, раз полиция заведомо не на нашей стороне?

– Может быть, попытаться передать это дело в Париж? Главный комиссар Ланглуа большой друг бедного Уоррена и к тому же превосходный следователь. По крайней мере, он попробует дать хороший совет. Может быть, мне стоит съездить туда ненадолго? Тем более от меня здесь пока нет никакой пользы.

– Как это нет? – не согласилась Мэри. – А я? Я так рада, что ты наконец у меня гостишь!..

В скором времени весь дом был перевернут вверх дном, но не был найден не только портрет, но и щель, через которую его могли бы незаметно утащить. Уютный особнячок в Челси сторожили, как военную крепость. Когда Мэри работала, не могло быть и речи, чтобы кто-то со стороны проник к ней в дом. А когда ее не было, Тимоти, Гертруда и Мэйбл охраняли его от любых посягательств, гордясь тем, что служат верой и правдой такой знаменитой персоне. Кража стала для слуг тяжелым ударом, она задела их честь и достоинство.

Среди друзей Мэри только один человек пользовался особыми привилегиями – безупречный Питер Уолси. Его монокль, подчеркнутая элегантность и легкое высокомерие вызывали у них неподдельное уважение. Лиза была удивлена, узнав, что именно Питер был в особняке своим человеком.

– Ты просто его не знаешь, – уверяла ее Мэри, – конечно, сердцу не прикажешь, но в таком случае поверь мне: у меня к нему абсолютное доверие. Думаю, ты поймешь его лучше, если мы как-нибудь пойдем к нему в гости и ты посмотришь на его портрет, который висит в библиотеке.

Мэри немедленно позвонила Уолси, и он тут же не медля явился. На этот раз Лизе не удалось избежать церемонии официального представления, хоть она с удовольствием избежала бы ее. Уолси явился не один, он пришел вместе с Финчем, таким же долговязым и еще более чопорным молодым человеком, своим слугой, у которого был опыт сыщика, так как на заре своей юности он работал в полиции и мечтал там сделать карьеру. Не остался он в органах правопорядка лишь потому, что его тяготила грубость среды. Финч вырос в утонченной атмосфере герцогского замка, впитал культуру, получил не худшее образование. С Питером Безупречным он познакомился, когда тот вернулся из Оксфорда. Они сошлись на любви к истории и интересе к криминалистике. И с тех пор Финч следовал за своим молодым хозяином верной тенью.

Мужчина с опытом сыщика переступил порог дома Мэри, держа в руках объемистый сак, содержавший немало вещей, которые заинтересовали бы грабителя и вызвали удивление у сотрудника Скотланд-Ярда. Кроме всего прочего внутри сака лежал еще и небольшой ящичек, своего рода походная лаборатория.

Сыщики-любители принялись изучать дом с вниманием, достойным профессионалов, готовясь прочесать его гребешком с частыми зубчиками.

Однако загадка похищения пока так и оставалась загадкой…


Прошло два дня, Мэри и ее подруга сидели и пили чай в маленькой гостиной, обставленной в стиле Регентства. Художница любила здесь отдыхать после тяжелого трудового дня. Внезапно из вестибюля послышались громкие голоса, после чего в уютной комнате появился Тимоти, явно не в своей тарелке, сразу нарушив царящую в ней безмятежность, и, заикаясь, едва успел объявить:

– Ле… Леди Риблсдэйл!

Но гроза уже ворвалась в гостиную. Мэри мгновенно вскочила на ноги, а Лиза отошла от освещенного чайного стола в тень ширмы.

– Прошу вас выйти! – распорядилась Мэри. – Кто вам разрешал врываться ко мне? И почему вы, Тимоти, позволили леди войти без разрешения?

– Ничего не мог поделать. Не решился применить силу к даме.

– Да не устраивайте комедий, Мэри Уинфельд! – воскликнула леди Ава. – Я на минутку и покажу вам кое-что, что вас заинтересует.

– Только на минутку!

– Смотрите…

Под мышкой леди Ава держала папку среднего размера, она раскрыла ее и достала плотный лист бумаги, который сунула художнице под нос.

Мэри, прекрасно знавшей историю живописи, не составило труда узнать малоприятную Марию де Медичи, королеву Франции в коронационном наряде. Женщина была уродлива, зато очень пышно одета. А в короне, венчающей ее высокую прическу, сверкал удивительный бриллиант, слегка отдающий розовым цветом. Холеным пальчиком с маникюром леди Ава ткнула в картину.

– Вот портрет, о котором мне на вашем вернисаже говорил желторотый дурачок, и вот тот бриллиант, который он называл «Прекрасный Санси»!

– Полагаю, не он один. А теперь объясните, с какой стати вы принесли этот портрет мне?

– Кому же еще? Я хочу, чтобы вы написали мой портрет с этим бриллиантом в волосах!

– Не может быть и речи!

– Почему, скажите на милость!

– Потому что у меня нет ни желания, ни времени. И еще потому, что никому это не будет интересно.

– Неправда! Это заинтересует похитителя из замка Хивер. Как только дорогой Морозини поймет, что я настоящая владелица этого бриллианта, он поверит, что я хочу к нему пару, а значит, мне не подходит никакой другой, кроме «Большого Санси». Он пообещал достать мне камень, который может составить конкуренцию бриллианту Нэнси, и был прав, когда решил заполучить его оригинал. А теперь, когда я узнала, что есть два «Санси», я хочу иметь оба! Вы меня понимаете!

– Нет, не понимаю. Мне кажется, что вы окончательно лишились разума! Вам не приходит в голову, что если Морозини, которого вы так легкомысленно обвиняете в краже, арестуют, то его отправят в тюрьму, и у вас не появится вообще никакого бриллианта. Мало этого, вы отправитесь в тюрьму следом за ним!

– Я? – изумилась леди Ава. – Почему это?

– Потому что этот «Прекрасный Санси», – тут Мэри указала на репродукцию, – имеет законного владельца, – отрезала она. – Я понятия не имею, кто он. Возможно, немецкий принц королевской крови. Не знаю, где он его хранит, но как любой владелец драгоценностей – коллекционер или нет – он ревниво относится к своим сокровищам. И если вдруг я напишу портрет, о котором вы меня просите, мужчина вполне может подать на вас жалобу, обвинив в воровстве. И на меня тоже!

– Что за глупости! Раз камень у него, то…

– А вот это неизвестно. Известно другое, во всяком случае, некоторым, – тут Мэри подумала о Питере, – что после отречения Вильгельма II его сокровища рассеялись по всему миру, и отнюдь не законными путями, то есть не через аукционы… Так что «Прекрасный Санси» может оказаться, где угодно, но только не у законного владельца. Какая удача для него, если он увидит камень на вашем портрете. Тут уж вам никак нельзя будет сказать, что Альдо Морозини украл его для вас. Сколько бы ни было у него талантов, способностью быть разом повсюду он не обладает!

Непривычная к таким длинным речам, Мэри налила себе чашку чая, выпила, налила вторую и выпила ее тоже.

– А теперь не соизволите ли дать мне возможность работать? Тимоти, проводите леди Риблсдэйл и позаботьтесь, чтобы дверь была закрыта днем и ночью на цепочку вплоть до новых распоряжений!

Леди Ава покинула гостиную, и Мэри услышала тихий смех. Она подняла глаза и увидела Лизу, сидевшую на верхней ступеньке лестницы, которая вела из гостиной в мастерскую.

– Что ты там делаешь? Я думала, ты убежала к себе.

– Как видишь, не убежала. Когда к нам ворвалась эта женщина, я спряталась за ширму, а потом потихоньку поднялась сюда. Признаюсь, я бы очень жалела, не увидев вашего доблестного поединка. И если бы Альдо не был втянут в эту историю, я бы смеялась от души.

– Неужели? Согласись, леди Ава – настоящий крысиный яд!

– Совершенно с вами согласен, – раздался веселый голос Питера Уолси, и на ступеньке, на которой сидела Лиза, появилась его нога в полосатых брюках, серых замшевых гетрах и безукоризненно начищенном ботинке.

– Вы-то здесь откуда? – возмущенно осведомилась Лиза, отодвигаясь, чтобы дать возможность молодому человеку поставить вторую ногу.

– И я хотела бы это знать, – присоединилась к подруге изумленная Мэри. – Как вы вошли в мастерскую?

– Через крышу соседнего дома, а туда очень легко забраться по лестнице, которая помогает поддерживать в приличном состоянии исторический монумент, статую Томаса Мора. Эта лестница удачно скрыта под плющом.

– Лестница не объясняет вашего появления в мастерской, – настойчиво повторила Лиза, которую молодой человек откровенно раздражал.

Питер снисходительно посмотрел на нее, улыбнулся и удобно уселся рядом на ступеньку, покрытую зеленым ковром.

– Я хотел проверить одну мысль, которая мелькнула у меня в голове, как только я услышал о краже портрета, дорогая Мэри. По вашим словам, портрет был совсем невелик, но сам он исчезнуть не мог. А чтобы помочь ему, вору понадобилась бы лазейка в крыше. И он проделал ее, а потом заделал, но не настолько аккуратно, чтобы этого не обнаружил гениальный следователь Финч.

– Он что, тоже наверху? – спросила Мэри.

– Уже нет. Финч нашел лазейку, а я в нее влез. Дорогая Мэри, нет никаких сомнений в моей правоте: в крыше вскрыли одно из окон, которые так красиво освещают вашу мастерскую. Окно небольшое, и влез в него кто-то тоненький и маленький и утащил небольшую картину. За вашего великолепного лорда Гордона можете быть совершенно спокойны – портрет слишком большой, чтобы пролезть. Потом стекло аккуратно вставили, замазали и спустились по плющу, обвивающему бедняжку Томаса Мора.

– Но портрет находился не в мастерской!

– Когда-то он был тут, ведь вы же его писали! Значит, было известно, что он существует. Когда имеешь возможность гулять по крыше и заглядывать в окна, не трудно наблюдать за тем, что происходит внизу. Особенно в мастерской такой увлеченной своим делом художницы, как вы.

– Это я могу понять, но портрет украли из моей спальни!

– Вы уверены? Когда вы положили его в чемоданчик?

– Довольно давно. Я упаковала его… недели три тому назад.

– Упаковали и сразу унесли из мастерской?

– Нет. Я не торопилась: собиралась расстаться с ним в будущем месяце. А забрала я его вниз, только когда Мина сообщила, что приезжает.

– Значит, кража готовилась тщательно и, скорее всего, заранее. У вора было достаточно времени, чтобы хорошенько изучить все здесь, но вот как ему удалось стать настолько похожим на Альдо, чтобы…

– Он обманул человека, который в глаза не видел оригинала, воспользовавшись отсутствием леди Нэнси. Не думаю, что это было так уж трудно.

– Сложно будет вернуть портрет обратно, – с горечью констатировала Лиза. – Все равно что искать иголку в стоге сена.

Питер достал из кармана портсигар – золотой с гербом – и предложил сигарету соседке по ступеньке. Лиза закурила.

– Вы смотрели спектакль «Доктор Джекил и мистер Хайд»? Потом был даже такой фильм.

– Я редко хожу в театр, а в кино еще реже.

– Там очень достойный человек превращается в настоящее чудовище, а чудовище – в порядочного человека. Финч когда-то служил в полиции, он прекрасно знает мир мошенников, так что ему этим и заниматься.

– Лучше всего, если бы… банкир Кледерман нашелся, – вздохнула Лиза. – Но он уехал куда-то к черту на рога.

Питер Уолси подарил Лизе широкую, похожую на полумесяц улыбку.

– Банкиры слишком заметные фигуры, чтобы исчезать бесследно. Послы и консулы к их услугам, они следят за их перемещениями. По крайней мере, должны.

– С таким состоянием, как у господина Кледермана, можно позволить себе делать почти все, что захочется, – вмешалась в разговор Мэри. – Только представьте, Питер, у банкира есть собственный самолет.

– Пока еще ни один человек не пересек Атлантический океан на самолете, – строго объявил Безупречный Питер Уолси. – И я думаю, наш банкир поступил как все простые смертные: взял билет на пароход. Вы так не думаете… княгиня? – прибавил он, наклонившись к Лизе.


2.  И все-таки они решили вмешаться… | Украденный бриллиант | 4.  К вопросу о кино