home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава девятнадцатая.

«НЫНЕ ОТПУЩАЕШИ…»

«Давно обдуманный удар», предсказанный Тютчевым, 1855 год нанёс Российской империи.

Преданный летописец царствования Модест Корф написал в одной из книг: «Император Николай опочил от трудов своих смертью праведника». Самый старательный биограф Николая I, Николай Карлович Шильдер, написал рядом с этой фразой на полях своего экземпляра книги: «Отравился». «Окончательного решения этого вопроса мы не имеем и до сей поры», — признавался любитель исторических загадок Натан Эйдельман в 1984 году[491].

Любители тайн истории предпочитают «конспирологическую» версию, которую не жаловавший императора Николая народник Николай Васильевич Шелгунов передал так: «Рассказывают, что, позвав своего лейб-медика Мандта, Николай велел ему прописать порошок. Мандт исполнил, Николай принял. Но когда порошок начал действовать, Николай спросил противоядие. Мандт молча поклонился и развёл отрицательно руками…»

Слухи, начавшие распространяться сразу же после смерти императора, были записаны в дневник студентом Николаем Добролюбовым, через некоторое время «подтверждены» вольным лондонским «Колоколом» Герцена, а потом постепенно начали обрастать показаниями «очевидцев». Всё это позволило некоторым романтическим историкам счесть версию если не достоверной, то вероятной. Появились даже исследования, уверяющие в истинности истории об отравлении-самоубийстве.

Тем не менее при всей обыденности «официальной версии» (осложнение на лёгких после гриппа, перенесённого «на ногах»), именно она остаётся наиболее доказанной как документами, так и новейшими анализами историков медицины[492]. Слишком многие показания независимых свидетелей, в том числе не сговаривавшихся между собой авторов дневниковых записей, перевешивают немногочисленные и к тому же задним числом составленные «воспоминания» даже не свидетелей, а посредников, передающих свидетельства.

Впрочем, легенда об отравлении не отвергает того, что поначалу Николай заболел гриппом. «Официальная» версия долго — почти две недели — идёт бок о бок с «конспирологической». Всё начинается в конце января, на шумной свадьбе старшей дочери графа Клейнмихеля, Елизаветы. Николай — посажёный отец. Хоть и не пир среди чумы, но время эпидемии гриппа в России, в трудный военный год. Болеют военный министр Долгоруков, министр госимуществ Киселёв, автор известного «дневника цензора» Александр Васильевич Никитенко и знаменитая светская дама Александра Осиповна Смирнова-Россет… (А в Крыму страдает от «тифоида» хирург Пирогов, мается от разных напастей пока ещё командующий Меншиков)… Мороз, а император одет только в конногвардейский мундир с «лосиными панталонами и шёлковыми чулками». Немудрено простудиться или подхватить инфекцию: уже в ночь после свадьбы император почувствовал себя неуютно, но свалил всё на сбившиеся простыни и плохой сон… В понедельник 31 января император по традиции обедал с Павлом Дмитриевичем Киселёвым, оба кашляли и сморкались, и поэтому близких за стол не приглашали.

Уже на следующий день грипп усилился настолько, что Николай затворился у себя в кабинете и перестал выходить на прогулки. К субботе 5 февраля он чувствовал себя «совершенно нездоровым». Однако едва болезнь начала отпускать, Николай «изволил иметь выезд в Манеж, осматривать войско», навещал сестру Елену, проведывал болеющего военного министра… и так выезжал два дня подряд. Тщетно доктора пытались встать на пути императора.

— Ваше величество, в вашей армии нет ни одного медика, который позволил бы солдату выписаться из госпиталя в таком положении, в каком вы находитесь и при таком морозе в минус 23. Мой долг требует, чтобы вы не выходили из комнаты, — пытался уговаривать больного лейб-медик Филипп Яковлевич Карелль.

— Ты исполнил свой долг, позволь же и мне исполнить мой! — отвечал император.

Таков же был ответ и лейб-медику Мандту, который как доктор — требовал, как слуга — умолял государя не покидать дома. Но царь не мог не попрощаться с гвардейскими солдатами, уходящими на театр военных действий: «Как! Эти люди идут на смерть за меня, а я не пойду хоть увидеть их, сказать им хоть слово ободрения! Мой долг поехать туда, и я поеду, что бы со мной ни случилось!»[493]

В результате к 11 февраля у Николая начались такая лихорадка и слабость, что он не выходил даже к непременным церковным службам, ни к обедне, ни к литургии. А 12 февраля пришло известие о поражении русских войск при штурме Евпатории, на успех которого Николай так надеялся. Приближённые помнили, как император вздыхал: «Бедные мои солдаты», сетовал: «Сколько жизней пожертвовано даром», ночью «плакал, как ребёнок» и клал земные поклоны.

Именно с 12 февраля император «с докладом господ министров принимать не соизволил, но отсылал дела к его Высочеству государю цесаревичу». Знаковое письмо 15 февраля 1855 года об отставке неудачливого командующего в Крыму князя Меншикова написано уже будущим Александром II: «Государь, чувствуя себя не совершенно здоровым, приказал мне, любезный князь, отвечать Вам его именем… Государь высочайше увольняет Вас от командования Крымскою армиею»[494].

Двенадцатое февраля с трагическим известием о поражении под Евпаторией и разводит две версии.

«Конспирологи» приводят рассказ доктора Мандта (переданный, правда, через третьи руки):

«После получения депеши о поражении под Евпаторией вызвал меня к себе Николай I и заявил:

— Был ты мне всегда преданным, и потому хочу с тобою говорить доверительно — ход войны раскрыл ошибочность всей моей внешней политики, но я не имею ни сил, ни желания измениться и пойти иной дорогой, это противоречило бы моим убеждениям. Пусть мой сын после моей смерти совершит этот поворот. Ему это сделать будет легче, столковавшись с неприятелем.

— Ваше величество, — отвечал я ему, — Всевышний дал Вам крепкое здоровье, и у Вас есть силы и время, чтобы поправить дела.

— Нет, исправить дела к лучшему я не в состоянии и должен сойти со сцены, с тем и вызвал тебя, чтоб попросить помочь мне. Дай мне яд, который бы позволил расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно (чтобы не вызвать кривотолков).

— Ваше величество, выполнить Ваше повеление мне запрещают и профессия, и совесть.

— Если не исполнишь этого, я найду возможным исполнить намеченное, ты знаешь меня, вопреки всему, любой ценой, но в твоих силах избавить меня от лишних мук. Поэтому повелеваю и прошу тебя во имя твоей преданности выполнить мою последнюю волю.

— Если воля Вашего величества неизменна, я исполню ее, но позвольте всё же поставить в известность о том государя-наследника, ибо меня как Вашего личного врача неминуемо обвинят в отравлении.

— Быть посему, но вначале дай мне яд»[495]. Рассказу доктора Мандта противостоит… рассказ

доктора Мандта, однако на этот раз не переданный через «посредников», а опубликованный вначале за границей, в 1883 году извлечённый из личных бумаг Александра II и почти сразу попавший на страницы журнала «Русский архив». По этому рассказу кризис наступил на пять дней позже известия о поражении в Евпатории, 17 февраля.

«Было около 10 минут четвертого, когда я остался наедине с больным Государем, в его маленькой неуютной спальне, дурно освещенной и прохладной. Со всех сторон слышалось завывание холодного северного ветра. Я недоумевал и затруднялся, как объяснить самым мягким и пощадным образом мою цель больному… В первую минуту я почувствовал что-то похожее на головокружение; мне показалось, что все предметы стали вертеться перед моими глазами.

…Он устремил на меня свои большие, блестящие и неподвижные глаза и произнёс:

— Скажите же мне, разве я должен умереть? Три раза готов был вырваться из моих уст самый

простой ответ… и три раза моё горло как будто было сдавлено какой-то перевязкой: слова замирали, не издавая никакого понятного звука. Глаза больного императора были упорно устремлены на меня. Наконец, я сделал последнее усилие и отвечал:

— Да, Ваше Величество!

— Что же вы нашли вашим инструментом?

— Начало паралича <в лёгких>…

— Как достало у вас духу высказать мне это так решительно?

— Я исполняю данное мной обещание. Года полтора тому назад Вы мне однажды сказали: "Я требую, чтобы Вы сказали мне правду, если б настала та минута!" К сожалению, Ваше Величество, такая минута настала. Во-вторых, я исполняю горестный долг по отношению к Монарху. Вы ещё можете располагать несколькими часами жизни, Вы находитесь в полном сознании и знаете, что нет никакой надежды. Эти часы Ваше Величество, конечно, употребите иначе, чем употребили бы их не зная, что Вас ожидает…»

Доктор залился слезами; император протянул ему руку в знак благодарности и промолвил: «Благодарю вас».

Через некоторое время Николай велел позвать членов императорской семьи и вообще взял руководство печальным обрядом прощания в собственные руки. Он подробным образом расписал, какую икону положить возле гроба и в какой зале Зимнего дворца устроить прощание, где поставить усыпальницу в Петропавловском соборе и на чём сэкономить ввиду войны (на пышном катафалке, на излишествах церемоний и т. д.). Николай сам определил, каким способом бальзамировать его останки, — при помощи электрического тока. К сожалению, именно выбранный им новый и малопроверенный способ бальзамирования внёс свою долю в распространение слухов об отравлении императора. Неудачно забальзамированное тело покойного стало быстро разлагаться — что можно было принять за признак отравления. Народ пускали прощаться к закрытому гробу — и это способствовало распространению слухов, позже выросших в легенду.

Последние часы жизни императора не были такими спокойными и безболезненными, как сообщали народу официальные источники. «Это очень тяжело. Я не думал, что так трудно умирать», — признавался Николай окружившим его близким. «Удушье. Сильные мучения…» — только и нашёл сил записать в дневнике в те часы ещё наследник Александр Николаевич[496].

И тем не менее судьба дала императору возможность, редкую для русского монарха: умереть дома, в своей постели, проститься перед смертью с самыми близкими людьми: от детей и супруги до личных слуг и гренадёров дворцовой охраны. Каждого слабеющая рука государя осеняла крестным знамением.

В вестибюле бродила бледная, как мрамор, Нелидова. В глазах — растерянность и отчаяние. Чуткая императрица сказала Николаю со всем тактом: «Некоторые из наших старых друзей хотели бы проститься с тобой: Юлия Баранова, Екатерина Тизенгаузен и Варенька Нелидова». Император всё понял и ответил: «Нет, дорогая, я больше не должен её видеть, ты ей скажи, что я прошу её меня простить, что я за неё молился и прошу её молиться за меня»[497].

— Могу ли не любить тебя? — говорил Николай императрице. — Когда мы впервые увиделись, сердце моё сказало мне: вот твой ангел-хранитель на всю жизнь. И пророчество сердца сбылось.

У Александры Фёдоровны вырвалось:

— Оставь меня подле себя; я хотела бы уйти с то бою вместе. Как радостно было бы вместе умереть!

Николай указал на детей:

— Не греши, ты должна сохранить себя для детей, отныне ты будешь для них центром…

В разговоре с наследником прозвучали горестные ноты:

— Мне хотелось, приняв на себя всё трудное, всё тяжёлое, оставить тебе Царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение сулило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас. После России я вас любил более всего на свете.

Известный эмигрант Пётр Владимирович Долгоруков, знаток российских великосветских тайн, утверждал, будто на смертном одре император взял с наследника слово, что тот исполнит два незаконченных дела: освободит восточных христиан от турецкого ига и освободит крестьян от ига помещиков[498]. Однако более осведомлённая дочь Николая, Ольга, вспоминала, что подобные слова были произнесены в начале Крымской войны («Я не доживу до осуществления своей мечты; твоим делом будет её закончить»[499]).

Внуку, Николаю Александровичу, император преподал свой последний урок: «Учись, как должно умирать!»[500]

Незадолго до смерти Николай прочёл свою любимую молитву — молитву праведного Симеона Богоприимца «Ныне отпущаеши» — словно сам себя отпустил с тридцатилетнего караульного поста:

Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром; яко видеста очи мои спасение Твое, еже ecu уготовал пред лицем всех людей.

В десять часов утра Николай Павлович потерял способность говорить, но императрица и наследник, жена и сын, стоявшие у одра на коленях и державшие императора за руки, ещё чувствовали силу его рукопожатия. На какое-то время к императору вернулась речь — и он обратился к наследнику: «Держи всё — держи всё» — сжимая руку, показывая, что держать нужно крепко… В полдень рукопожатие стало слабеть и слабеть…

Император Николай Павлович умер в 12 часов 20 минут 18 февраля 1855 года, в ясный день, когда сверкали под солнцем снег и иней на деревьях Адмиралтейского бульвара. Едва в дворцовой церкви закончилась молитва о здравии императора, из комнаты Николая в большой вестибюль со сводами — место ожидания, заполненное придворными, — вышел генерал-адъютант Огарёв и возвестил: «Всё кончено».

Повисла тишина, прерываемая глухими рыданиями — многозначительная пауза между двумя царствованиями. Затем двери императорских покоев распахнулись. Придворных пригласили проститься с государем.

Белое лицо на зелёной подушке показалось фрейлине Тютчевой высеченным из мрамора, «красоты сверхъестественной»: «…сохранился ещё остаток жизни в очертаниях рта, глаз и лба, в том неземном выражении покоя и завершённости, которое, казалось, говорило: "Я знаю, я вижу, я обладаю", в том выражении, которое бывает только у покойников и которое даёт нам понять, что они уже далеки от нас и что им открылась полнота истины»[502].


Глава восемнадцатая. КРЫМСКАЯ ВОЙНА | Николай I | Из завещания императора Николая I: