home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement








III

1171 год

Питер Фицдэвид улыбался. Был теплый летний день. Мягкий свет словно стекал с гор Уиклоу и уплывал в широкую синеву залива. Наконец-то Дублин.

Он долго ждал возможности поехать сюда. Прошлой осенью, когда в город пришли Стронгбоу и король Диармайт, его отправили на юг, охранять порт Уотерфорд. Питер хорошо делал свое дело, но к тому времени, когда зимой Стронгбоу вернулся в Уотерфорд, он как будто почти забыл о его существовании.

Порт Уотерфорд стоял в очень красивом месте возле широкого устья реки. Первоначальное поселение викингов здесь было почти таким же древним, как в Дублине. Купцы приплывали сюда из юго-западных портов Франции и даже из более далеких мест. Стронгбоу раскинул здесь большой зимний лагерь, но сам размер этого лагеря лишь добавлял Питеру тревоги. У английского лорда было так много рыцарей, и среди них его родственники, приближенные, друзья и сыновья друзей, что становилось понятно: понадобится очень много времени или какое-то особенное действие с его стороны, прежде чем наступит его очередь получить свое вознаграждение. Более того, к концу весны некоторые молодые люди вроде самого Питера стали задумываться о том, чем вообще может закончиться весь этот поход. Мнения на этот счет разделились.

– Диармайт и Стронгбоу хотят захватить весь остров, – говорили одни.

Питер тоже считал, что ирландский король на это рассчитывает и с хорошо вооруженной армией Стронгбоу действительно может добиться успеха. Ирландские вожди, какими бы они ни были отчаянными воинами, ничего не могли противопоставить мощной кавалерийской атаке, и большого количества лучников у них тоже не было. Даже верховный король со всеми его сторонниками едва ли мог их остановить.

Но были и другие, которые считали, что задача уже почти выполнена. А если так, то большинству из них должны заплатить и отправить по домам. Уж меня-то точно отошлют почти ни с чем и я не смогу помочь матери, сокрушался Питер. И уже начинал подумывать о том, где найти новую работу. Но потом, уже в мае, произошли неожиданные перемены.

Король Ленстера Диармайт, вернув себе свое королевство, внезапно заболел и умер.

Что должно было произойти после этого? Да, конечно, отдав Стронгбоу в жены свою дочь, король Ленстера пообещал сделать его своим наследником. Но чего стоило такое обещание? Питер к этому времени уже достаточно много знал об обычаях острова, чтобы понимать: новый король или вождь избирается его народом из числа его ближайших родственников. У Диармайта остались брат и несколько сыновей, и по ирландским законам не могло быть и речи о том, чтобы какой-то иностранец, муж их сестры, занял престол. Однако вскоре стало понятно, что по крайней мере сыновья Диармайта пребывают в сомнении.

– У них нет выбора, – сказал как-то Питеру один купец в Уотерфорде. – У Стронгбоу три сотни рыцарей, три сотни лучников и тысяча пехотинцев. У него сила. Без него они ничто. Если они будут держаться за него, у них хотя бы останется надежда сохранить часть того, что они потеряли.

– По-моему, все не так просто, – возразил Питер.

По феодальным законам, установленным в Англии Плантагенетами, большие владения вроде Ленстера должны были переходить к старшему сыну; если же речь шла о наследнице, она не могла выйти замуж без дозволения короля, а короли обычно предпочитали выдавать таких наследниц за своих преданных друзей. И поскольку Диармайт признал короля Англии Генриха своим сюзереном, а Стронгбоу в любом случае был вассалом Плантагенета, то английский лорд мог поставить себя в опасное положение, приняв Ленстер в качестве наследства.

– Ему уж точно необходимо разрешение короля Генриха, – объяснил Питер купцу в Уотерфорде. – И мне интересно, получил ли он его.

Однако как раз в это время английскому королю Генриху II и без того было о чем подумать. Вряд ли он вообще осмелится высовывать нос, думал Питер.

В самом начале января из Англии пришли ужасные новости. Вскоре об этом уже знала вся Европа. Английский король убил архиепископа Кентерберийского. Такого неслыханного события никогда прежде не случалось.

Все разногласия между королем Англии и архиепископом Томасом Бекетом обычно касались власти и юрисдикции Церкви. Генрих II настаивал на том, что члены религиозных орденов должны представать перед обычным светским судом, если они совершают такие преступления, как убийство или кража. Бекет, его бывший друг и канцлер, обязанный своим постом архиепископа все тому же Генриху, упрямо возражал королю, и их спор был нелицеприятным и продолжительным. Находились и такие среди высшего духовенства Англии, которые считали, что Бекету власть ударила в голову. Но после многих лет раздора несколько рыцарей Генриха, предположительно услышав, как король в раздражении крикнул: «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного святоши?», решили, что это приказ убить архиепископа, и тут же его исполнили, прямо перед центральным алтарем Кентерберийского собора.

Вся Европа была потрясена. Все проклинали Генриха. Сам папа обвинил его в убийстве. Люди говорили, что король должен предстать перед судом, а Бекета нужно причислить к лику святых. Поэтому Питер предполагал, что короля Англии сейчас больше занимает его собственное будущее, а не какая-то отдаленная провинция вроде Ленстера.

Стронгбоу зря времени не терял. Он отправился прямиком в Дублин. Но Питера снова с собой не взяли. Новости из Дублина приходили тревожные. Изгнанный дублинский король вернулся с северных островов с целой флотилией, однако норвежцы испортили все дело: пока они атаковали восточные ворота, англичане вышли через южные, напали на них с тыла и разбили наголову. Короля Дублина тоже убили. Но хотя он и не сумел вернуть себе свой город, никто не думал, что верховный король Ирландии будет просто сидеть и смотреть, как англичане захватывают остров часть за частью да еще и занимают самые крупные порты.

– Верховный король скоро будет там, – сообщил Питеру прибывший из Дублина человек. – Поэтому туда срочно перебрасывают все силы. Ты тоже едешь.

Так наконец Питер и прибыл в Дублин тем ясным летним днем. А когда он доложил о прибытии Стронгбоу и разместил своих людей, то уже знал, что ему делать.

Он обязательно навестит своего старого друга Гилпатрика и его родных. Интересно, как поживает его хорошенькая сестра, думал он.


Матушка Гилпатрика редко видела повод жаловаться на мужа, хотя знала, что иногда необходимо надавить на него. Когда Гилпатрик не явился на свадьбу своего брата Лоркана, она рассердилась так же, как и ее муж. Это было публичное оскорбление и унижение для всей семьи. И если после этого ее муж не желал видеть Гилпатрика, она его не винила. Но рано или поздно с этой распрей необходимо было покончить. И через год она решила, что для всех будет лучше, если священник снова позволит сыну бывать дома. За этим последовали несколько недель осторожных уговоров и слез, после чего ей наконец удалось убедить мужа, и тот пусть и с некоторым раздражением, но согласился снова видеть у себя Гилпатрика.

– Тебе еще повезло, – строго сказала она сыну, – что он уступил.

И все же, когда три дня спустя старый Конн ждал в гости своего сына с другом, он был не в самом лучшем расположении духа. Возможно, в том отчасти была виновата погода, которая в последние два дня стала удивительно неустойчивой. Но на самом деле причины его мрачного настроения лежали гораздо глубже.

Одно дело английские наемники на жалованье Диармайта, и совсем другое – сам Стронгбоу с его армией, претендующий на власть над ирландской землей.

– Вряд ли Стронгбоу будет хуже, чем этот негодяй Диармайт, – сказал Конну накануне один из его друзей.

Но вождь Уи Фергуса так не думал.

– В Ирландии такого не случалось с тех пор, как сюда заявились первые остмены, – проворчал он. – Если верховный король не сможет их остановить, это будет настоящее английское вторжение.

– Но ведь даже остмены дальше гаваней никогда не уходили, – напомнил ему друг.

– Англичане совсем другие, – возразил Конн.

И вот теперь его сын Гилпатрик, с которым он совсем недавно снова начал разговаривать, решил привести в его дом этого молодого солдата из армии Стронгбоу. Ирландская учтивость и законы гостеприимства требовали принять чужака по всем правилам, но Конн очень надеялся, что этот визит не затянется надолго.

Ко всему прочему, жена, как назло, выбрала именно этот день, чтобы поговорить с ним на тему, которую он не желал обсуждать.

– Ты так ничего и не сделал, – совершенно справедливо заметила она. – Хотя три последних года только и твердишь, что сделаешь.

Со стороны высокий поджарый священник и его маленькая пухленькая жена производили забавное впечатление, но они были бесконечно преданы друг другу. Не то чтобы мать Гилпатрика винила своего мужа за то, что он так долго тянет с выполнением отцовского долга. Она прекрасно понимала, чего он боится. Да и кто бы не боялся, когда речь шла о Фионнуле?

– Если мы не выдадим ее замуж в самое ближайшее время, разговоров не оберешься. Или она что-нибудь выкинет, – добавила его жена.

А ведь казалось бы – чего проще. Разве девушка не была хороша собой? Разве не была она дочерью вождя Уи Фергуса? Разве ее отец не мог дать за ней хорошего приданого? Да и дурной славы за ней не водилось. Во всяком случае, пока.

Правда, это был лишь вопрос времени, как считала ее мать. Когда Фионнула вернулась домой от Палмеров, Конн отметил, что характер дочери стал более покладистым, однако его наблюдательная жена была не столь легковерна. Она старалась не ссориться с дочерью и загружать ее делами, но через несколько недель их отношения вновь стали натянутыми. Фионнулу одолевали приступы раздражения и скуки. Несколько раз она убегала из дому и пропадала где-то по целым дням. Родители предложили ей вернуться к Палмеру, но она отказалась, а когда они как-то раз встретили в городе Уну, им стало ясно, что отношения между девушками весьма охладились.

– Лучше уж поскорее отдать ее замуж, – заявила мать Фионнулы.

Разумеется, Конн и сам думал об этом. Фионнуле исполнилось шестнадцать. И уже за несколько лет до этого ее отец подыскивал ей жениха. Но если раньше он не слишком спешил с этим, то теперь, как догадывалась его жена, он начал беспокоиться. Никто не знал, как Фионнула воспримет того, кого бы нашли для нее родители.

– Она уж точно сумеет отшить парня, если захочет, – хмуро заметил ее отец. – Один Бог ведает, кого она оскорбит.

Вопрос приданого тоже был не из последних. Переговоры с будущим мужем всегда проходили в тревоге. А если пойдет слух о неуживчивости Фионнулы, то и двухсот коров будет мало, с горечью сказал ее отец. Вот почему, боясь, что это сватовство не только станет для него позором, но и внушительно ударит по кошельку, он каждый месяц втайне от жены просто откладывал поиски жениха до следующего раза.

– Так или иначе, – вкрадчиво сказала ему жена в тот день, – у меня, кажется, есть на примете подходящий человек.

– Да что ты?

– Я разговаривала с моей сестрой. Это один из О’Бирнов.

– О’Бирн?

Новость прозвучала многообещающе. Сестра его жены, породнившись с этой семьей, сделала отличную партию. Потому что О’Бирны, как и О’Тулы, были одной из самых блестящих семей королевской крови в Северном Ленстере.

– Но это же не Рори О’Бирн?

– Нет.

Даже в огромном клане О’Бирнов не обошлось без червоточинки. Вообще, Рори принадлежал к старшей ветви семьи, но, несмотря на молодость, уже успел заработать весьма сомнительную репутацию.

– Я говорю о Брендане, – добавила она.

Это было совсем другое дело. Хотя Брендан был лишь младшим членом благородного клана, священник слышал о нем только хорошее. А для его дочери, в ее нынешнем состоянии, выйти за любого из О’Бирнов, кроме, разумеется, Рори, было бы настоящим благословением.

– Они уже познакомились? – спросил Конн.

– Он один раз видел ее на рынке. И расспрашивал о ней мою сестру.

– Пусть приходит к нам, – решил священник. – Когда пожелает.

Возможно, он сказал бы еще что-нибудь, но тут появился один из рабов и сообщил, что прибыл Гилпатрик.


Конечно, Гилпатрик обрадовался, увидев на пороге своего старого друга Питера.

– Ты ведь приглашал меня к себе, если я вдруг окажусь в Дублине, – с улыбкой сказал Фицдэвид.

– Приглашал. Точно, – ответил Гилпатрик. – Для дорогого друга – ворота настежь.

Это было не совсем правдой. Слишком многое изменилось со дня их встречи. Даже у церковников, теснее других связанных с англичанами, после убийства Бекета резко испортилось отношение к английскому королю. Отец Гилпатрика никогда не упускал возможности напомнить сыну:

– Твой английский король, как я погляжу, все такой же друг Церкви?

А уж тревожная новость о появлении Стронгбоу с его армией и вовсе вызвала переполох у многих епископов. Гилпатрик сопровождал архиепископа О’Тула на совет, который проходил на севере, где пожилой архиепископ Армы заявил:

– Эти англичане – проклятие, посланное на нас Богом в наказание за наши грехи.

Собравшиеся там церковники даже одобрили предложение освободить всех английских рабов в Ирландии.

– Возможно, то, что мы держим этих англичан в неволе, и оскорбило Господа, – предположили некоторые.

Гилпатрик, правда, не заметил, чтобы всех рабов тут же освободили, но мысль о том, что англичане – это кара Господня, в головах людей засела прочно. Тем не менее было бы странно не приветствовать старого друга, поэтому Гилпатрик встретил его тепло.

– Ты совсем не изменился! – воскликнул он.

Это тоже было неправдой. И теперь, когда они шли к дому его родителей, Гилпатрик, поглядывая на Питера Фицдэвида, думал о том, что хотя прежние наивные надежды и остались еще на его юношеском лице, появилось в нем что-то такое, чего раньше не было. Какая-то тревога. Оказалось, что за три года службы он не получил вообще ничего – даже одной-единственной коровы.

– Ты должен потребовать для себя немного земли, Питер, – мягко сказал Гилпатрик.

И тут же понял, как странно прозвучали его слова: он, ирландец, говорил такие вещи иностранному наемнику. Конечно, в традиционной Ирландии воина вознаграждали скотом, который он мог свободно пасти на землях своего клана, но по меньшей мере со времен Бриана Бору ирландские правители вроде ленстерского короля Диармайта стали жаловать своим приближенным поместья, исконно принадлежащие древним кланам. И все же, размышлял Гилпатрик, если воину не удавалось получить материальные подтверждения его подвигов, он возвращался в свой клан героем, и в этом смысле прежний, традиционный порядок был более милосерден. А рыцарь-феодал, даже если и имел любящую семью, не обладал поддержкой клана. Пока он не получал поместье, средств для существования у него не было, хотя он и мог быть благороднейшим человеком. Ирландскому священнику стало даже немного жаль Питера.

Если Гилпатрика беспокоило то, как примет Фицдэвида отец, опасения его оказались напрасными. Конн приветствовал Питера с величавым достоинством. А Питер отметил, какой у священника красивый и добротный дом, и немного удивился, заметив на столике в углу странный кубок с золотым ободком, сделанный из черепа.

Никто ни словом не упомянул о Бекете. Родители Гилпатрика расспрашивали гостя о его родных и о том, как ему служилось у Диармайта на юге. А когда Конн все-таки не удержался и заметил, что он, как священник, немного опасается английского короля, учитывая его обращение с архиепископами, Питер рассмеялся:

– Да мы и сами его боимся.

Если Гилпатрику нужны были какие-то доказательства дружелюбия его отца, он получил их, когда Конн повернулся к нему и произнес:

– Я бы и не подумал, что твой друг – англичанин.

– Вообще-то, я из фламандской семьи, – сказал Питер.

– Но ты родился в Уэльсе? И твой отец тоже?

– Да, это так, – согласился Питер.

– Но я бы сказал, что твой ирландский почти не отличается от нашего. Наверное, потому, что ты говоришь на валлийском?

– Да, всю жизнь.

– Тогда, думаю, ты и есть валлиец, – заявил ирландский вождь и повернулся к жене. – Он валлиец.

Она улыбнулась.

– Ты валлиец, – усмехнулся Гилпатрик.

– Я валлиец, – мудро согласился Питер.

И в эту минуту, когда его происхождение было наконец точно установлено, в дверях появился еще один человек.

– А-а, валлиец, – произнес вождь, внезапно понизив голос, – это моя дочь Фионнула.

Когда она переступила порог, Питеру Фицдэвиду показалось, что никого прекраснее в своей жизни он не видел. Темные волосы, гладкая бледная кожа, алые губы – разве не такой желанный образ рисует себе каждый мужчина? И если в серых глазах ее брата лишь едва заметно лучились зеленые искорки, то необыкновенные глаза девушки сверкали чистейшим изумрудом. Но больше всего после их короткого знакомства Питера поразила ее скромность.

Как же она была застенчива. Почти все время взгляд ее был опущен. С родителями и братом она говорила с очаровательной учтивостью. А когда к ней обращался Питер, отвечала тихо и кротко. Лишь однажды ее голос чуть оживился, когда она заговорила о Палмере и его добрых делах в больнице, где и сама работала до недавнего времени. Питер был настолько околдован этой целомудренной молодой женщиной, что даже не заметил, как все остальные обмениваются изумленными взглядами.

Вскоре родители Гилпатрика сказали, что хотят поговорить с сыном наедине, и предложили Фионнуле показать гостю их маленькую церковь, которая ему очень понравилась. Потом Фионнула повела его к источнику Святого Патрика, показала темную заводь и Тингмаунт, возвышавшийся вдали, и рассказала ему историю о своем предке и святом Патрике, пояснив, что старый Фергус похоронен именно там. Внимательно слушая девушку, Питер понял, что имел в виду Гилпатрик, когда упоминал о высоком положении, которое занимал их род в древности. Любуясь красотой девушки, восхищаясь ее сдержанностью и благочестием, он от души надеялся, что она не помышляет посвятить себя Богу. Такая красавица просто обязана выйти замуж. Ему хотелось, чтобы эта прогулка никогда не кончалась, но все же пришло время уходить.

Предполагалось, что визит Питера будет кратким и единственным, однако при расставании родители Гилпатрика настояли, чтобы он непременно в скором времени пришел снова, ведь он должен узнать, что такое настоящий ирландский пир. Мать Гилпатрика на прощание вручила ему сверток с засахаренными фруктами, а отец, провожая их до ворот, окинул взглядом устье реки и заметил:

– Завтра утром будь осторожнее, Валлиец, надвигается туман.

Поскольку небо было абсолютно ясным, Питер подумал, что такое едва ли возможно, однако из вежливости промолчал.

По дороге Питер не удержался и заговорил о Фионнуле:

– Я понимаю, что ты имел в виду, говоря о своей сестре.

– Правда?

– Она удивительная. Сама добродетель.

– Вот как?

– И очень красивая. Она, наверное, скоро выйдет замуж? – с легким сожалением добавил он.

– Наверное. Родители говорили мне, что у них есть кто-то на примете, – уклончиво ответил Гилпатрик.

– Счастливчик. Наверняка из благородных.

– Ну, что-то вроде этого.

Питеру втайне и самому хотелось иметь положение, достойное руки такой девушки.


Проснувшись на следующее утро, Питер посмотрел на открытую дверь и нахмурился. Неужели еще слишком рано? Почему так темно?

Они разместились здесь вшестером. Питер и еще один рыцарь занимали дом. Трое пехотинцев и раб спали во дворе снаружи. Питер слышал, что этот дом принадлежал некоему Макгоуэну, серебряных дел мастеру, покинувшему город еще после первого прихода англичан. Было тихо. За дверью, во дворе, висела странная бледно-серая мгла. Питер встал и вышел наружу.

Туман. Холодный и сырой, белый как молоко. Питер не видел даже ворот, что находились в нескольких ярдах от него. Мужчины уже проснулись и, закутавшись в одеяла, сидели под небольшим навесом, где, по всей видимости, стоял верстак мастера. В жаровне потрескивали угли. Раб готовил какую-то еду. Питер кое-как добрался до калитки. Даже если в переулке кто-то стоял, ни увидеть, ни услышать его Фицдэвид не мог. Туман облеплял лицо, осыпая его влажными поцелуями. Питер подумал с надеждой, что солнце, возможно, разгонит туман чуть позже, а пока заняться было совершенно нечем. Отец Гилпатрика оказался прав. Не стоило сомневаться в его словах.

Он вернулся во двор. Раб испек в печи овсяные лепешки. Питер взял одну и принялся задумчиво жевать. Лепешка была вкусной и ароматной. А Питер думал о девушке. Хотя он не видел никаких снов этой ночью, ему все же казалось, что Фионнула присутствовала в его мыслях, пока он спал. Он пожал плечами. Какой смысл думать о девушке, которая никогда не будет принадлежать ему? Лучше выбросить ее из головы.

У Питера было не слишком много женщин. С одной девушкой он провел несколько счастливых ночей в уэксфордском амбаре. В Уотерфорде он осваивал науку страсти с весьма темпераментной женой какого-то купца, пока ее муж надолго отлучался по торговым делам. Но на Дублин он в этом смысле не слишком рассчитывал. В городе было полным-полно солдат, а половина жителей сбежала. Рыцарь, с которым он делил дом, рассказал ему о своих вылазках за реку, в предместье на северном берегу.

– Его называют поселком остменов, там у многих норвежские имена, от их северных предков. Им пришлось построить рядом с домами такие сарайчики… Некоторым самым бедным ремесленникам и работникам трудно прокормить семьи, поэтому их дочери и жены… ну, ты понимаешь. Я там на прошлой неделе подцепил одну милашку.

Очень скоро Питер решил, что б'oльшая часть подвигов его товарища – не что иное, как выдумка. Потому что те женщины, которых он видел во время своего краткого посещения поселка остменов, вовсе не предлагали себя ему, а немногие блудницы, что встречались ему на улицах, выглядели не слишком аппетитно. Поэтому он предпочел просто уйти оттуда.

Все утро Питер провел, сидя у жаровни и играя в кости с солдатами. Он ждал, когда летнее солнце разгонит туман, но даже к середине дня над головой лишь слегка просветлело, и в тридцати шагах ничего не было видно. Образ зеленоглазой красавицы по-прежнему не оставлял его, вставая перед глазами, словно призрак. И вероятно, в надежде, что это смутно тревожащее его наваждение наконец покинет его и растворится в тумане, в полдень он все-таки решил немного прогуляться.

После Фиш-Шэмблс он решил пройти еще немного вперед, тщательно запоминая, куда идет, чтобы найти дорогу назад, но очень быстро понял, что заблудился. Ему казалось, что он идет на запад и вскоре должен оказаться возле рынка у западных ворот. Он вдруг вспомнил, что больница, в которой работала Фионнула, находится как раз за воротами. Он мог бы повидать ее. Наверное, он просто почувствовал, где она, даже в тумане.

Он прошел еще немного, но рынка так и не увидел. Время от времени из тумана вдруг возникали люди, и ему следовало проявить благоразумие и спросить у них дорогу. Но Питер терпеть не мог спрашивать дорогу. Поэтому продолжал идти наугад, пока наконец не увидел ворота. Там стояли двое караульных.

Туман за воротами был настолько густым, что Питер понял: если он хочет увидеть больницу, ему придется нырнуть в эту белую пелену. Он уже собрался повернуть назад, но тут его заметили стражники, и он, вместо того чтобы признать свою оплошность, прошел мимо них не сбавляя шага и небрежно бросил по пути:

– Посмотрю, есть ли такой же туман за рекой. – И направился дальше, к реке.

Вокруг стояла тишина. На мосту Питер был один. Он слышал глухой стук собственных шагов по бревнам. Справа возникли корабли, стоявшие у деревянного причала, они были похожи на насекомых, попавшихся в паутину тумана. Питер видел примерно на сотню ярдов от себя вдоль реки и, переходя мост, понял, что туман наконец начал рассеиваться. На полпути через реку он уже заметил клочок голубого неба. Потом увидел заливные луга на северном берегу Лиффи, а за ними – разбросанные вдали соломенные крыши предместья. Впереди, слева от моста, зеленела трава, освещенная солнцем и усыпанная желтыми цветами. А потом он увидел…

Всадники. Вдоль всего берега из тумана появлялись всадники. Десятки всадников. А за ними шли пехотинцы с копьями и топорами. Сотни. Бог знает, как много. От моста их отделяло всего несколько ярдов.

Это могло означать только одно. Пришел верховный король. И он собирался захватить Дублин врасплох.

Питер повернулся и бросился бежать. Он бежал по затянутому туманом мосту так, как не бегал никогда в жизни. Он слышал топот своих ног и даже биение собственного сердца. В какой-то момент ему показалось, что за спиной уже раздается стук копыт, но он боялся оглянуться. Добежав до конца моста, Питер помчался к воротам и увидел изумленные лица стражников. Проскочив внутрь, он оглянулся на пустую дорогу и крикнул:

– Закрывайте ворота! Живо! – Он коротко рассказал им, что видел, и не мешкая начал действовать.

Времени на раздумья не было. Питер собрал нескольких солдат и разослал их с поручениями. Одного он направил прямиком к Стронгбоу:

– Беги сразу к нему! И не останавливайся!

Еще двое должны были поднять по тревоге силы, охраняющие прибрежную полосу и восточные ворота города. Сам он устремился к южным воротам, взяв с собой одного проводника. Если люди верховного короля воспользовались не только мостом, но и бродом, то могли легко захватить главные западные ворота. Добравшись до места, Питер внимательно оглядел окрестности, но никаких признаков армии поблизости не было. Он велел закрыть и запереть ворота и, подняв весь гарнизон, тут же поспешил к церкви Христа и королевскому дворцу.

Когда он дошел до резиденции Стронгбоу, то увидел, что сам важный вельможа и с ним еще с десяток рыцарей уже готовы сесть на коней, чтобы выяснить причины такого переполоха. Стронгбоу сердито озирался по сторонам, требуя ответов, но не получая их.

– Кто вообще поднял всю эту суматоху? – как раз пытал он какого-то перепуганного офицера.

– Это я! – крикнул Питер, подходя ближе.

На него уставилась пара холодных голубых глаз.

– А ты кто такой?

Вот и настала минута, которую он так ждал.

– Питер Фицдэвид, – храбро ответил Питер, а потом быстро и четко рассказал Стронгбоу о том, что видел. – Я перекрыл мост и западные ворота и послал людей ко всем остальным воротам.

– Хорошо… – прищурившись, сказал Стронгбоу. – Ты ведь служил у Диармайта? – Он слегка кивнул в знак того, что помнит Питера, потом повернулся к своим рыцарям. – Вы знаете, что делать. Поднимайте гарнизон. Быстро!

К середине дня небо совсем прояснилось. Дублинцы поднялись на крепостные стены, чтобы увидеть армию верховного короля, окружившую город со всех сторон. Вместе с кланами, которые находились под его прямым влиянием, к королю присоединились те из крупных вождей, что признали его власть. Потомки древнего клана из Ульстера остановились у Клонтарфа. О’Бирны, наследники Бриана Бору, подвели свои силы к западной границе Дублина. Брат короля Диармайта, который, в отличие от его сыновей, решил не поддерживать Стронгбоу, привел свои отряды к южной границе и разбил лагерь на побережье. Все пути к городу и по суше и по воде были перекрыты. Армия верховного короля окружила Дублин большим кольцом, разместив вдоль крепостных стен дозоры для наблюдения за всеми воротами, чтобы заметить любую попытку англичан прорваться.

Ближе к вечеру, стоя на сторожевой вышке над деревянным причалом, Питер увидел архиепископа О’Тула, который скакал по мосту вместе с группой священников, чтобы начать переговоры. Среди священников он заметил Гилпатрика.

На следующее утро город снова окутал туман. Стронгбоу расставил людей на всех стенах. Питера вместе с группой разведчиков отправили наблюдать, не предпримут ли осаждающие внезапную атаку. Когда Питер спросил Стронгбоу, не хочет ли тот сам внезапно напасть на противника, вельможа отрицательно покачал головой.

– Бессмысленно, – сказал он. – Я не могу направлять свою армию, если я ее не вижу.

Их патрульный отряд так и не заметил никакого движения в стане врага. Город теперь выглядел зловеще. Хотя караульные, выставленные на всех стенах, пока не подавали знаков тревоги, в каждой возникающей из тумана фигуре Питеру все равно мерещился враг. Новость была одна: как только туман рассеется, архиепископ снова будет готов к переговорам. Когда Питер вернулся в дом, в котором остановился, там никого не было. Он сел возле жаровни и принялся ждать.

Время шло. Туман и не думал рассеиваться. В тишине все вокруг казалось немного ненастоящим. За воротами Питер видел только сплошную белую стену, как будто некий волшебник перенес их маленький двор в какой-то другой мир, спрятанный в облаке.

Когда в проеме ворот проступили чьи-то смутные очертания, Питер решил, что это рыцарь, который жил с ним в доме. Однако, вместо того чтобы войти, человек неподвижно застыл у калитки, похожий на висящий в воздухе призрак. Опасаясь, не вор ли это, Питер взглянул на скамью, где лежал его меч, чтобы быть готовым отразить удар. Потом он сообразил, что в таком тумане его вряд ли можно рассмотреть от ворот, и замер, стараясь не шуметь. Человек продолжал топтаться на месте, явно всматриваясь во двор. И наконец скользнул внутрь. Голова его была скрыта капюшоном. Он двинулся к жаровне. И только когда подошел на расстояние вытянутой руки, Питер наконец узнал, кто это.

Девушка. Фионнула. Увидев Питера, она совсем не испугалась – лишь слегка вздрогнула от неожиданности. Он восхитился ее самообладанием. Девушка улыбнулась.

– Я подумала, что увижу тебя, если ты здесь. – К его изумлению, она явно веселилась. – Гилпатрик мне объяснил, где ты остановился. Это дом моей подруги, то есть был до этого года.

– Но как ты попала в город?

Питер был уверен, что ворота надежно охраняются.

– Вошла через калитку. – (Возле больших ворот обычно всегда была маленькая дверь в стене, через которую проходили одинокие путники.) – Они знают, что я дочь священника. – Фионнула огляделась по сторонам. – Ты один? – (Питер кивнул.) – Можно мне сесть к огню?

Питер подвинул ей табурет, девушка села. Потом она сняла капюшон, и волосы рассыпались по спине и плечам.

– Гилпатрик говорит, это ты поднял тревогу. – Фионнула смотрела на угли в жаровне. – Значит, теперь верховный король будет сидеть снаружи, а вы внутри, и он станет ждать, пока вы не умрете с голоду.

Питер смотрел на нее, гадая, что ей нужно, зачем она пришла и как можно быть такой красивой. Ее оценка ситуации была, пожалуй, верной. Верховный король держал в своих руках все богатства Ленстера. Он мог месяцами кормить свою армию. Но в городе тоже оставались большие запасы провизии. Так что осада могла затянуться надолго.

– Возможно, твой брат и архиепископ договорятся с верховным королем о мире, – предположил он.

– Гилпатрик говорит, что архиепископ хочет избежать кровопролития, – согласилась Фионнула. – Но король О’Коннор не доверяет Стронгбоу.

– Потому что он англичанин?

– Вовсе нет. – Она засмеялась. – Потому что он зять Диармайта.

Зачем она пришла? Шпионить за ним? Может, ее прислал отец, чтобы разузнать все об обороне Стронгбоу? Гилпатрик мог сделать это лучше, но, возможно, будучи переговорщиком, он отказался от этой роли. Питер твердо решил, что, как бы красива и набожна ни была эта девушка, ему лучше держать с ней ухо востро. Разговор между тем продолжался; протянув тонкие белые руки к огню, Фионнула расспрашивала его о разных вещах, он отвечал, глядя на нее.

Через какое-то время девушка встала:

– Мне пора возвращаться домой.

– Хочешь, я провожу тебя до городских ворот?

– Нет. Незачем. – Она бросила на него короткий взгляд. – Ты не против, если я еще раз приду повидать тебя?

– Я… – Питер уставился на нее. – Конечно не против, – пробормотал он.

– Вот и хорошо. – Фионнула взглянула на улицу за оградой, там никого не было. – Скажи мне, Питер Фицдэвид, – тихо произнесла она, – ты бы хотел поцеловать меня перед тем, как я уйду?

Питер вытаращил глаза. Скромная дочь священника, наследница благородного ирландского рода хочет, чтобы ее поцеловали? Какой же он глупец! Питер нагнулся и вежливо чмокнул девушку в щеку.

– Я не это имела в виду, – сказала она.

Не это? Да что происходит? Питер едва не брякнул: «Разве ты не собираешься замуж?» Но тут же осадил себя. Если девушка сама просит, надо быть круглым дураком, чтобы отказываться. Он придвинулся к ней. Их губы встретились.


Уна очень удивилась, когда на следующий день увидела Фионнулу перед входом в больницу, и удивилась еще больше, когда та сообщила ей, зачем пришла.

– Ты хочешь снова здесь работать?

– Мне совсем нечего делать дома, Уна. Я просто не могу сидеть без всякого занятия. Родители хотят, чтобы я жила с ними, но я могла бы проводить здесь дни, а иногда и ночи. Ну конечно, – она жалобно улыбнулась, – если ты не возражаешь. – Помолчав, она продолжила с серьезным видом: – Уна, ты была совершенно права, рассердившись на меня. Но мне кажется, теперь я немножко повзрослела.

Так ли это? Уна внимательно посмотрела на Фионнулу. Что ж, возможно. Но тут же сказала себе: «Не глупи. Разве лишние руки в больнице помешают?»

– Полы нужно помыть, – произнесла она с улыбкой.

Единственным человеком, у которого оставались сомнения, был Айлред Палмер. Он тревожился о безопасности девушки. Но Фионнула сумела без особых трудов убедить его.

– В город я смогу проходить через малые ворота, – объяснила она. И действительно, в городской стене были маленькие ворота, почти напротив церкви ее отца. – А чтобы добраться до больницы, выходить буду через западные. Никто меня не тронет, если я выхожу из церкви или иду в больницу.

И англичанам, и людям верховного короля строго-настрого запрещалось причинять неприятности всем божьим обителям города. Дочь священника могла спокойно пойти куда угодно, даже во время осады.

– Я поговорю с твоим отцом, – пообещал Палмер.

К вечеру они обо всем договорились. Фионнула могла приходить в больницу несколько раз в неделю. И иногда оставаться там на ночь.

– Кто знает, – сказал ее отец Айлреду, – может, она и в самом деле взрослеет.


На третий день переговоров от верховного короля поступило предложение.

– Пусть у Стронгбоу остаются Дублин, Уэксфорд и Уотерфорд, – сказал он, – и нам незачем будет ссориться.

Предложение во многих отношениях было щедрым. Верховный король отдавал английскому лорду важнейший ирландский порт. Но Гилпатрику казалось также, что ничего необычного в такой сделке нет. Когда они возвращались назад, архиепископ подтвердил его мысли.

– Полагаю, – сказал О’Тул, – это просто замена остменов на англичан во всех гаванях.

Так и есть, подумал Гилпатрик. Даже сейчас, после трех веков жизни бок о бок, ирландцы по-прежнему смотрели на гавани викингов, при всей их значимости для процветания Ирландии, как на нечто обособленное. И для древних кланов, и для верховного короля О’Коннора, который был родом из Коннахта, вряд ли имело значение, кто именно владеет портами. Главное, чтобы они не посягали на плодородные земли вдали от прибрежных границ Ирландии.

И король О’Коннор это понимал. Так что в его предложении крылось и некое коварство. Да, он готов был сдать Дублин, но при этом хотел быть уверенным, что Стронгбоу сократит свою армию. Поэтому он должен был отказать им в том единственном, что заставляло их остаться: в земле. В феодальных наделах за военную службу. Они ведь явились сюда именно ради этого – от бедного юноши Питера Фицдэвида до самого Стронгбоу. А предложение верховного короля лишало их этого.

– Будем надеяться, что Стронгбоу согласится, – сказал архиепископ.

Но Гилпатрика одолевали сомнения.

На следующий день, до того как был получен ответ, он встретил на Фиш-Шэмблс Питера Фицдэвида. Они тепло поздоровались, но при этом оба чувствовали некоторую неловкость. Осада продолжалась, и навещать родителей по другую сторону городских стен теперь было бы неразумно. Кроме того, поскольку отец Гилпатрика был, разумеется, на стороне верховного короля, он вряд ли захотел бы снова встретиться с Питером. Тем не менее молодые люди вежливо поболтали, пока Питер наконец не спросил небрежным тоном:

– А как насчет ваших планов с обручением твоей сестры?

Гилпатрик нахмурился. Почему вопрос Питера прозвучал так неискренне? Неужели его молодой друг питает какие-то надежды? Но ведь он сам несколько лет назад подумывал о том, чтобы их познакомить. Однако теперь перспективы Питера вовсе не выглядели такими уж блестящими. Вряд ли они стали бы хорошей парой. Гилпатрик мысленно улыбнулся. Если уж на то пошло, то отдать за Фицдэвида его темпераментную сестрицу было бы не слишком гуманно по отношению к юному Фицдэвиду.

– Об этом тебе лучше спросить моих родителей, – коротко ответил он и ушел.


Уне пришлось признать, что Фионнула действительно изменилась. Пусть она и не могла приходить каждый день, но, когда приходила, работала усердно и не жаловалась. Больные на нее не нарадовались. Айлред был доволен и не упустил случая сказать отцу девушки, как преобразилась его дочь. Иногда она оставалась в больнице на ночь, иногда ей приходилось уйти днем. Но она всегда заранее предупреждала об этом Уну.

Английские солдаты больницу не беспокоили. Их караульный пост находился довольно близко, но там Фионнулу уже знали и всегда пропускали беспрепятственно. Как-то раз они с Уной даже прогулялись по мосту и, обменявшись парой слов с английскими солдатами на дальнем берегу, спокойно вернулись обратно.

И все же к третьей неделе осада начала ощущаться. Не только городские стены были взяты в сплошное кольцо – ульстерские отряды, стоящие в Клонтарфе, разворачивали все корабли, которые пытались войти в устье Лиффи. По сухопутным дорогам припасы в город тоже не поступали, а склады тем временем медленно пустели. Новостей так и не было.

Прошло много месяцев, прежде чем Уна наконец получила весточку от отца. В больницу пришел какой-то моряк и рассказал ей, что у Макгоуэна все хорошо, семья живет в Руане, все здоровы, сам он нанялся в поденщики к одному ювелиру, но жизнь там трудная, и если с Палмером она в безопасности, то лучше ей остаться здесь. А еще отец просил моряка узнать у дочери, нашла ли она их собаку, которая пропала перед их отъездом.

Собаку. Уна сообразила, что отец говорил о железном ящичке. Именно этого вопроса она и боялась. После того ужасного дня в их доме ни дня не проходило, чтобы она не думала, как рассказать об этом несчастье отцу. Она просто представить не могла, что будет с ним, когда он узнает правду. Но Палмер был тверд.

– Ты должна ему сказать, Уна. Хуже будет, если он узнает об этом, когда приедет. Для него это станет гораздо большим потрясением.

И Уна передала отцу: «Собака потерялась».

С тех пор она о нем ничего не слышала. И даже не знала, жив ли он.


Несмотря на их прощальный поцелуй, Питер не слишком надеялся увидеть Фионнулу снова. Но два дня спустя после того дня в дом заглянул солдат и сказал, что у ворот стоит какая-то юная леди и у нее сообщение для него от одного священника. Увидев Фионнулу, Питер и в самом деле решил, что ее прислал Гилпатрик. Питер вежливо и дружелюбно поздоровался с ней, и когда Фионнула спросила, может ли он проводить ее до церкви Христа, так же вежливо согласился. Когда они дошли до Фиш-Шэмблс, Фионнула повернулась к нему и, к его огромному удивлению, сказала с очаровательной улыбкой:

– Вообще-то, у меня нет никаких сообщений от Гилпатрика.

– Нет?

– Я просто подумала, – безмятежно продолжила девушка, – что могла бы зайти к тебе снова, если бы там не было так много народа.

– Ох…

Фионнула остановилась возле какого-то лотка, осмотрела фрукты, проверяя, свежие ли они, потом зашагала дальше.

– Тебе бы того хотелось?

Ее намерения были очевидны. Если только она не затеяла с ним какую-то хитрую игру, в чем Питер сомневался, то она назначала ему свидание.

– Я был бы очень рад, – услышал он собственный голос.

– Я могла бы прийти завтра. Может, во второй половине дня?

Он знал, что завтра в это время солдаты должны быть на дежурстве. Дома мог оказаться его сосед-рыцарь, но Питер решил, что договорится с ним без особого труда.

– Завтра было бы в самый раз, – ответил он.

– Хорошо. А теперь я должна идти домой.

На следующий день, в ожидании девушки, Питер изводил себя тревожными вопросами. Нет, он не думал, что Фионнулу намеренно подослали к нему. Едва ли ее отец или брат позволили бы ей потерять девственность, какова бы ни была этому цена. Другое дело, если за ее невинной внешностью скрывалась совсем иная сущность. Как знать, может, она уже переспала с половиной Дублина?

Меняло ли это что-то? Он задумался. Да, меняло. Он был здоровым молодым парнем, со всеми нормальными потребностями, свойственными его возрасту, но он был также и весьма брезглив. Он не хотел, чтобы его соблазняла городская шлюха. Да она вообще могла быть заразной! Венерические болезни существовали во всей Европе, особенно в портовых городах. Говорили даже, что их стало больше с начала Крестовых походов. Питер, правда, никогда не слышал, чтобы кто-то болел этой дрянью в Ирландии, но чем черт не шутит.

Потом он сказал себе, что всё это лишь глупые страхи. Фионнула была самой обычной девушкой, которой просто довелось родиться в семье священника. Правда, это обстоятельство уже таило в себе некую опасность, но Питер старался об этом не думать. Так промучившись весь день и все еще пребывая в сомнениях, к приходу девушки он был довольно взвинчен.

Фионнула немного опоздала, была бледна и, как ему показалось, тоже взволнована. Она спросила, есть ли кто-нибудь в доме, и когда Питер ответил, что нет, как будто обрадовалась, но была слегка смущена, словно не знала, что делать дальше. К ее приходу Питер приготовил теплый мед и овсяные лепешки. Он предложил ей попробовать их, и девушка, благодарно кивнув, села рядом с ним на скамью возле печки. Поев, она выпила немного меда. Питер подлил ей еще. И только когда она отпила во второй раз, ее щеки чуть порозовели. Неожиданно она повернулась к нему и резко спросила:

– У тебя ведь уже были женщины?

– Да, – кивнул Питер. – Были. Тебе не о чем беспокоиться.

Он повел ее в дом. Там царил полумрак, лишь через приоткрытую дверь проникала узкая полоска света. Он хотел помочь девушке снять плащ, но она отстранилась, а потом, стоя прямо перед ним, спокойно сняла с себя всю одежду и предстала обнаженной.

У него перехватило дыхание. Ее тело было бледным и стройным, грудь оказалась полнее, чем он ожидал. Питер подумал, что никого красивее ее он никогда не встречал. И шагнул к ней.


Через два дня они встретились снова. На этот раз Питеру пришлось посвятить в свою тайну делившего с ним дом рыцаря. С некоторым изумлением тот добродушно похлопал его по плечу, пообещал не появляться до темноты и слово свое сдержал. Прежде чем Фионнула ушла, они договорились, что увидятся на следующий вечер. Питер спросил, как ей удается приходить к нему в город, не вызывая ни у кого подозрений? Это очень просто, объяснила Фионнула. Она снова начала работать в больнице и по дороге туда проходит через город.

– Так что, когда я хочу прийти сюда, в больнице я говорю, что мне нужно домой, а когда прихожу домой, то говорю, что только что из больницы. Никто ни о чем не догадывается.

Вскоре их страстные свидания стали проходить через день. Однажды Фионнула предложила:

– Завтра я могла бы остаться на всю ночь.

– А где можно встретиться? – спросил Питер.

– Ну, возле причала есть один склад…

Место оказалось просто замечательным. Склад находился в самом конце деревянного причала. У него был очень уютный чердак, где хранились тюки с шерстью. Из большого двухстворчатого окна открывался изумительный вид на устье реки. Летняя ночь была короткой и теплой, из тюков с шерстью они устроили отличную постель, а на рассвете, распахнув окно, смотрели, как солнце заливает светом воды Лиффи, и снова занимались любовью.

Позже, когда они съели все, что принесли с собой, Фионнула незаметно проскользнула к западным воротам, и стражники решили, что она только что прошла через город из дому. Питер выждал некоторое время, а когда на причале появились люди, отправился к себе.

Он уже поднимался по Фиш-Шэмблс, когда увидел Гилпатрика.

Сначала он хотел скрыться, но Гилпатрик заметил его и с улыбкой повернул в его сторону:

– Доброе утро, Питер! Ты рано поднялся.

Гилпатрик окинул приятеля слегка недоуменным взглядом. Питер сообразил, что после прошедшей ночи выглядит, быть может, несколько помятым. Он невольно поднял руку и пригладил волосы.

– У тебя такой вид, как будто ночка выдалась бурной, – подмигнув, сказал Гилпатрик. – Хорошо бы сходить в церковь и как следует исповедаться.

Несмотря на мягкий шутливый тон друга, Питер догадался по его голосу, что Гилпатрик как священник не одобряет подобного поведения.

– Просто я не мог заснуть, – объяснил он. – Ты когда-нибудь встречал рассвет на причале? Когда над устьем реки встает солнце, это очень красиво.

Он понял, что Гилпатрик ему не верит.

– Я только что видел сестру, – сказал священник.

Питер почувствовал, что бледнеет.

– Сестру? И как она? – как можно равнодушнее спросил он.

– Рад сообщить, усердно трудится в больнице.

Посмотрел ли священник как-то по-другому? Догадался ли он? Питер зевнул и покачал головой, чтобы скрыть смущение и растерянность. Что там говорит Гилпатрик?

– Они работают вместе с Уной. Знаешь Уну Макгоуэн? Ты живешь в ее доме.

– А-а… Нет. Нет. Не знаю.

Вернувшись к себе, Питер долго не мог успокоиться. Его роман с Фионнулой завертелся так быстро и неожиданно и был таким волнующим, что до сегодняшнего дня он почти не думал об опасности. Но встреча с Гилпатриком напугала его. Молодой священник догадался, что Питер провел ночь с женщиной. И люди, жившие вместе с ним в этом чужом доме, обо всем знали. Питер замечал, как они переглядываются, когда он проходит мимо. А это означало, что очень скоро о его романе будут знать все англичане в Дублине. Конечно, среди армейских его репутация только укрепится благодаря такой истории. Но это было также и опасно. Люди начнут интересоваться, кто эта девушка. И даже, возможно, постараются разузнать.

А если узнают? При этой мысли его сковал леденящий страх. Ведь Фионнула – дочь высокопоставленного церковнослужителя, близкого к самому Лоуренсу О’Тулу, главы весьма известного в этих краях клана. Да к тому же сестра священника, который участвует в переговорах с верховным королем. Это именно те люди, в дружбе которых нуждается Стронгбоу, если он хочет занять место Диармайта в Ленстере. И не важно, что девушка сама его соблазнила. Переспав с ней, он обесчестил ее семью. Питер ведь прекрасно понимал, какого поведения ждут от незамужней дочери весьма известной фамилии. Он злоупотребил дружбой Гилпатрика и гостеприимством его родителей. Они никогда его не простят. Они потребуют его головы, и Стронгбоу удовлетворит их желание, не моргнув глазом. Ему конец.

Был ли из всего этого хоть какой-то выход? Что, если покончить со свиданиями прямо сейчас, пока их связь не открылась? Вспоминая ночь, которую они только что провели вместе, он снова почувствовал ее запах, тепло ее бледного тела, ее страстные объятия, горячие поцелуи и смелые движения. Он подумал, что наверняка найдется мужчина, готовый принять смерть ради ночи с такой девушкой. Неужели ему придется отказаться от этого счастья?

Пожалуй, нет. И мысли Питера повернули в другую сторону. Даже если его поймают, исход не обязательно должен быть настолько ужасным. Что, если он будет держаться вызывающе? Заявит, что все это – просто часть военной операции. Питер был уверен, что человек вроде Стронгбоу именно так и поступил бы. И если о Фионнуле узнают и пойдет слух, что она обесчещена, то ее шансы выйти замуж за ирландского принца будут весьма невелики. Тогда ее родителям, чтобы сохранить репутацию дочери, придется согласиться, пусть и весьма неохотно, на ее брак с Питером.

Питер подумал о высоком положении ее отца: доход от церкви, огромные земли вдоль побережья, которыми он владел, большие стада. За Фионнулой дадут отличное приданое, лишь бы сохранить семейную честь. А если Питер станет мужем девушки из такой известной в Ленстере семьи, то разве Стронгбоу, сам женившийся на принцессе Ленстера, не проявит к нему интерес? И если Питер будет держаться рассудительно и прислушиваться к здравому смыслу, то все может обернуться к лучшему.

Два дня спустя он снова провел ночь с Фионнулой.


Осада Дублина продолжалась уже много недель. Вокруг города осаждающие прекрасно проводили время. В их распоряжении были стада коров, фруктовые сады, огороды, поля и все, что производилось в этих краях. Сидя в своих лагерях, они наслаждались теплым летом и ждали, когда созреет урожай.

А вот в городе обстановка была не такой приятной. Конечно, хотя водоснабжение с юга было прервано, воды хватало; была и свежая рыба из Лиффи, хотя и маловато. В городских хранилищах еще оставались запасы зерна, у многих были свои маленькие огороды, кое-кто держал свиней. Но когда прошло шесть недель, Стронгбоу отчетливо понял: даже если он посадит своих солдат на самый скудный рацион, они выстоят еще недели три, от силы четыре. А потом им придется начать убивать лошадей.

Поэтому Гилпатрик не слишком удивился, когда на шестой неделе осады его пригласили к архиепископу О’Тулу с просьбой снова принять участие в переговорах с верховным королем. На этот раз Гилпатрик стал единственным спутником такой важной персоны. Они отправились в путь в полдень, проскакали по длинному деревянному мосту на северный берег реки Лиффи, а потом повернули на запад, вдоль течения, к тому месту, где король назначил им встречу.

Архиепископ выглядел уставшим. Его суровое благородное лицо было печально, вокруг глаз залегли глубокие темные тени. Гилпатрик понимал, что это не только из-за груза ответственности, лежавшей на нем. При виде чужих мук чувствительная, возвышенная натура архиепископа испытывала почти физическую боль. Когда в прошлом году после неудачного нападения убили короля Дублина, праведный архиепископ был искренне угнетен горем. И теперь его явно переполняла тревога, ведь предложения, сделанные верховным королем военачальнику Стронгбоу, до сих пор не были приняты, и архиепископ видел впереди только новые страдания и кровопролитие.

– Он упрекает себя, – сказал Гилпатрик отцу. – Конечно, его вины в этом нет, но так уж он устроен.

В назначенном месте встречи их ждал пышный прием. Специально для переговоров был сооружен большой навес из соломы, с севера его защищала стена из ивняка, три остальные стороны были открыты. Внутри стояли покрытые холстиной скамьи с разложенными на них шерстяными подушками и столы, которые ломились от всевозможных яств. Верховный король, вместе с великими вождями, тепло и почтительно приветствовал послов и пригласил их к столу, чему, по крайней мере, Гилпатрик был рад. Однако при всей искренней доброте верховного короля от Гилпатрика не ускользнуло значение этого великолепного пира. Так верховный король демонстрировал им, что не испытывает трудностей с припасами, в то время как бледное лицо Гилпатрика сказало ему то, о чем он и так догадывался: в городе заканчивалось продовольствие.

Король О’Коннор был высоким, сильным мужчиной с широким лицом и копной длинных курчавых волос, спадавших почти до плеч. Его темные глаза лучились мягким теплом, которое, как говорили, сводило с ума многих женщин.

– Я здесь уже шесть недель, – сказал он. – Но, как вы видите, из города нас не видно, поэтому не рассказывайте, пожалуйста, где я нахожусь. Кстати, я могу каждое утро спускаться к Лиффи и купаться. – Он улыбнулся. – Если Стронгбоу так хочется, я буду рад простоять здесь и год, и два.

Гилпатрик ел с аппетитом. Даже аскетичный архиепископ позволил себе выпить пару кубков вина. К удовольствию Гилпатрика, чтобы усладить их слух, король пригласил весьма искусного арфиста и даже барда, который рассказывал им одну из древних ирландских легенд о славном воине Кухулине и о том, как он получил свое имя. И когда пришло время для серьезного разговора, их маленькая компания пребывала в весьма добродушном настроении.

– Я получил новое предложение, – начал архиепископ, – и оно вас удивит. Стронгбоу все еще хочет получить Ленстер. Но… – архиепископ немного помолчал. – Он готов получить его от вас по всем ирландским законам. Он принесет вам клятву, даст заложников. То есть, если говорить привычными для вас словами, вы станете его сюзереном. – Он внимательно посмотрел на верховного короля. – Я знаю, вы уверены, что он намерен захватить весь остров, но это не так. Он готов принять Ленстер из ваших рук и отдать вам должное со всем уважением, которого вы заслуживаете. Думаю, к этому стоит отнестись серьезно.

– И он будет править так же, как Диармайт?

– Да.

Верховный король со вздохом развел руками.

– Лоркан, но ведь проблема не в этом. – Они говорили на ирландском, и король произнес ирландское имя архиепископа. – Диармайту нельзя было доверять. Этот человек готов был пожертвовать собственным сыном, нарушая клятву. Вы утверждаете, что Стронгбоу в чем-то лучше его?

– Мне не нравится этот человек, – откровенно ответил О’Тул. – Но он человек чести.

– Если это так, Лоркан, то скажите мне вот что. Как этот человек может принести клятву верности мне как своему сюзерену, если он уже дал такую же клятву английскому королю Генриху? Разве в этом нет противоречия?

Архиепископ явно смутился. И посмотрел на Гилпатрика.

– Мне кажется, – заговорил Гилпатрик, – это можно объяснить так. Видите ли, по сути, Стронгбоу вряд ли клялся королю Генриху относительно своих ирландских владений. Поэтому вы можете быть его сюзереном в Ленстере, а Генрих – сюзереном его английских земель. – Видя недоумение на лицах своих слушателей, он пояснил: – Там каждый ярд земли имеет своего лорда, и вы можете приносить присягу разным лордам за каждый клочок их земли, который он вам выделяет. – Гилпатрик улыбнулся. – Многие из важных вельмож, вроде Стронгбоу например, приносят клятву Генриху за свои земли в Англии и королю Франции – за свои земли во Франции.

– И кому же они в таком случае преданны? – резко спросил верховный король.

– Зависит от того, где они находятся.

– Бог мой, да что же за люди эти англичане? Неудивительно, что Диармайту они так нравились.

– Такие клятвы для них не совсем личное дело, – сказал Гилпатрик. – Это скорее относится к закону. – Он поискал слова, которые могли бы верно охарактеризовать дух феодальной системы Плантагенетов. – Наверное, можно сказать, что их больше интересуют земли, чем люди.

– Да простит их Господь, – пробормотал архиепископ, обменявшись с королем О’Коннором полным ужаса взглядом.

– Вы думаете, если отдать ему Ленстер и дать возможность наградить всех его солдат и тех, кого он еще приведет, то он не будет нападать на другие ирландские провинции? – спросил король и, прежде чем его высокопреосвященство архиепископ успел ответить, продолжил: – Лоркан, сейчас он надежно заперт в Дублине. И ничего не может сделать. Вот пусть и остается там, пока не примет наше предложение насчет гаваней. В противном случае, он умрет от голода. Нам незачем с ним торговаться или принимать эти английские клятвы, которые идут вовсе не от сердца.


Эти бурные летние недели стали для Фионнулы настоящим откровением. До сих пор она даже не осознавала, какой скучной была ее жизнь.

Нет, она, разумеется, понимала, что ей скучно. Скучно с родителями, скучно с братьями, хотя они и виделись, слава Богу, нечасто, скучно в Дублине и, конечно же, в больнице. Скучно с добрягой Палмером и его женой. Даже Уна наводила на нее смертную тоску своими благими намерениями наставить ее на путь истинный. Рядом с ней Фионнула всегда чувствовала себя породистой скаковой лошадью, которую заставляют таскать маленькую надоедливую тележку.

Чего ей хотелось? Она и сама толком не знала. Просто чего-то другого: более просторного неба, более яркого света.

А что делать девушке, если ей скучно? Воровать яблоки было не так уж весело. Можно пофлиртовать с местными парнями. Фионнула знала, что это будет сердить ее родителей. Но, по правде говоря, с местными парнями ей тоже было скучно. А с больничными стариками она вообще кокетничала смеха ради. Вот об английских солдатах, которые появились здесь с недавних пор, действительно стоило подумать всерьез. Правда, почти все мужчины казались ей грубыми и неотесанными; она боялась, что ее скорее изнасилуют, чем соблазнят. Конечно, некоторые рыцари были весьма хороши собой, но они выглядели уж слишком старыми, и она их немножко побаивалась.

Но когда в их доме появился друг Гилпатрика, рыцарь из Уэльса, Фионнула подумала, что красивее молодых людей она еще не встречала. И сразу поняла, что именно он мог бы открыть ей дверь к большому приключению. Результат превзошел даже ее самые смелые фантазии.

– Валлиец! – Так она называла его вслед за отцом. – Ты мой Валлиец.

Она изучила каждый завиток его волос, каждый дюйм его гордого молодого тела. Иной раз она просто не верила, что этот красавец принадлежит ей.

Была ли она влюблена? Едва ли. Фионнула была слишком взволнована, слишком довольна собой, чтобы влюбиться. Конечно, пробуждение чувственности стало восхитительным открытием для нее, лучшим, что случалось с ней до сих пор, как она думала. Но больше всего ее захватывала сама игра, та завеса тайны, что скрывала их связь. Мысль о том, что она всех обманывает, волновала девушку каждый раз, когда она отправлялась на свидание. А когда после их бурных ночей она приходила в больницу ранним утром, ее душа готова была петь от счастья, пока Уна занималась своими серьезными делами. Предвкушая встречу со своим молодым любовником, Фионнула трепетала не только от ожидания, но и от понимания того, что делает что-то запретное и очень опасное, отчего пламя ее страсти разгоралось еще с большей силой.

Была, правда, еще одна опасность, помимо их разоблачения. Даже в Средневековье женщины уже кое-что знали о способах предохранения, но в то время средства эти были несовершенны, недостаточны и ненадежны. Фионнула понимала, чем рискует, но старалась об этом не думать. Она просто такого не допустит, говорила она себе. И свидания продолжались. Назовите их отношения любовью или просто увлечением, – по крайней мере, это было какое-то занятие.

Это случилось через три дня после безуспешной поездки ее брата к верховному королю. У входа в больницу Фионнула увидела Уну, которая почти бежала со стороны западных ворот. Приближался полдень. Ночь Фионнула провела с Питером в их тайном убежище возле причала и в больницу, как обычно, пришла рано утром. Час спустя Уна отправилась в город с каким-то поручением. И теперь она неслась так, словно ее пчела ужалила, подумала Фионнула. Но уже очень скоро ей пришлось узнать причину такой спешки.

– Я заходила в собор – помолиться за моих бедных родных… и за тебя тоже, Фионнула, и тут меня увидел твой отец. – Уна потащила подругу к углу здания, где их никто не смог бы услышать. – И он мне сказал: «Замечательно, что Фионнула проводит в больнице так много времени. Но поскольку сегодня ночью она была с тобой, я не смог ей сообщить, что она должна еще до вечера вернуться домой. У нас будут гости. Ты ей передашь?» Представь, как я там стояла, словно последняя идиотка, и лепетала: «Да, святой отец, передам». Я чуть было не сказала ему, что тебя вообще в больнице не было! – Она уставилась на Фионнулу широко открытыми глазами, в которых светился упрек. – Значит, тебя не было здесь и тебя не было там, так скажи, Бога ради, где ты была?

– Ну… где-то в другом месте. – Фионнула бросила на Уну загадочный взгляд, явно наслаждаясь моментом.

– Что ты хочешь этим сказать? Что значит – «где-то в другом месте»?

– Ну, если меня не было здесь и меня не было там…

– Хватит валять дурака, Фионнула! – гневно воскликнула Уна и пристально вгляделась в подругу. – Ты ведь не хочешь сказать… О Боже, Фионнула, ты что, была с мужчиной?!

– Вполне возможно.

– Да ты в своем уме? Бога ради, кто это?

– Я такого не говорила.

Звонкая пощечина застала ее врасплох и едва не сбила с ног. Она пошатнулась, но Уна была настороже и схватила ее за руку.

– Ты просто маленькая глупая девчонка! – закричала Уна.

– Ты завидуешь.

– Ох, как это на тебя похоже! А ты не подумала о том, что с тобой будет? Тебе плевать на честь твоей семьи и свою собственную?

Фионнула вспыхнула. Она чувствовала, как и в ней тоже закипает гнев.

– Если ты не перестанешь кричать, – ядовито заметила она, – то скоро об этом узнает весь Дублин.

– Ты должна это прекратить, Фионнула! – Уна понизила голос почти до шепота. – Немедленно! Пока еще не поздно.

– Может, так и сделаю. А может, и нет.

– Я расскажу твоему отцу. Он тебя остановит.

– А я считала тебя подругой.

– Так и есть. Именно поэтому я ему и скажу. Чтобы спасти тебя от себя самой, дурочка!

Фионнула помалкивала. Больше всего ее возмутил покровительственный тон Уны. Да как она смеет вести себя подобным образом?

– Если расскажешь ему, Уна, – начала она, медленно выговаривая каждое слово, – я тебя убью.

Это было сказано так тихо и с такой яростью, что Уна невольно побледнела.

Фионнула пристально смотрела на подругу. Что это со мной? – думала она. Неужели я это всерьез? Наверное, сама не понимала, что говорю. Или просто хотела поссориться? Во всяком случае, угрожать Уне точно не стоило.

– Мне очень жаль, Фионнула. Но мне придется.

Фионнула долго молчала. Потом опустила взгляд и вздохнула. Посмотрела в сторону западных ворот. Снова уставилась в землю и замерла ненадолго. А затем простонала:

– Ох, как же это трудно, Уна!

– Понимаю.

– Ты действительно думаешь, что я должна?

– Уверена.

– Я перестану с ним встречаться, Уна. Перестану.

– Немедленно? Ты обещаешь?

Фионнула одарила подругу ироничной улыбкой:

– Иначе ты расскажешь моему отцу. Забыла?

– Мне придется.

– Я понимаю. – Фионнула снова глубоко вздохнула. – Обещаю, Уна. Я с ним расстанусь. Даю слово.

После этого подруги обнялись, Уна поплакала, и Фионнула тоже всхлипнула. Уна бормотала: «Я понимаю, понимаю», а Фионнула думала: «Ни черта ты не понимаешь, тупица», на том дело и кончилось.

– Но ты теперь не должна меня выдавать, Уна, – заявила Фионнула. – Потому что если я даже никогда больше не увижу этого человека, ты ведь понимаешь, как поступит мой отец. Сначала он запорет меня до полусмерти, а потом отправит в монастырь в Хогген-Грин. Он мне уже этим угрожал, можешь себе представить? Ты мне обещаешь, Уна? – Фионнула умоляюще уставилась на подругу. – Обещаешь?

– Обещаю, – ответила Уна.

По дороге домой тем же вечером Фионнула сосредоточенно думала. Если она хотела продолжать свои забавы так, чтобы Уна ей не мешала, необходимо было придумать что-то новенькое. Возможно, ей следовало как-нибудь утром прийти в больницу вместе с отцом или братом, чтобы показать, что она была дома. Или ей придется иногда встречаться с Питером днем. Но как только она усыпит подозрения Уны, то, без сомнения, все вернется к прежнему порядку. Фионнула так погрузилась в размышления о будущем устройстве свиданий, что почти забыла о причине, по которой ей нужно было быть дома.

Она подошла к воротам своего дома, стоявшего рядом с маленькой церковью. Во дворе она сразу заметила двух привязанных лошадей и только тогда вспомнила о гостях, но без особого любопытства. Однако у нее хватило здравомыслия, чтобы оправить платье и пригладить волосы, перед тем как зайти в калитку. Поскольку было лето, столы и скамейки поставили прямо на лужайке перед домом. И отец и мать Фионнулы сидели за столом и улыбались. Ее брат Гилпатрик тоже улыбался. Заметив девушку, все разом повернулись в ее сторону, отчего Фионнула предположила, что они говорили о ней и ждали ее появления.

Мать встала и пошла ей навстречу, продолжая улыбаться, но с каким-то странным выражением в глазах.

– Скорее, Фионнула, – сказала она. – Видишь, гости уже приехали. Идем, поздоровайся как положено с Бренданом и Рори О’Бирнами.


Прошла неделя после угроз Уны, а свидания Питера Фицдэвида и Фионнулы так и не прекратились. Теперь они были осторожны, встречались только днем или ранним вечером и уже не проводили вместе целые ночи. Приезд кузенов О’Бирн оказался очень кстати. Фионнула весьма мудро предложила отцу как-нибудь привести их обоих в больницу в то время, когда она там работала. И они увидели собственными глазами, как она смиренно и благочестиво трудится там вместе с Уной и женой Палмера, а Уна, в свою очередь, увидела, что у Фионнулы появился серьезный поклонник.

– Ей даже в голову не приходит, – со смехом говорила Фионнула Питеру, – что я могу смотреть на другого мужчину, если у меня есть шанс выйти замуж за О’Бирна!

А вот Питер воспринял приезд братьев О’Бирн вовсе не так легкомысленно. От Гилпатрика он узнал, что Брендан О’Бирн и был тем самым человеком, которого родители Фионнулы прочили ей в мужья, но понравится ли она ему и не сочтут ли его знатные родственники, что он может найти кого-нибудь получше, оставалось пока неясным. Что до двоюродного брата Брендана, Рори, то он был человеком совсем иного склада, и родителей Гилпатрика его появление совсем не обрадовало.

– Не понимаю, зачем он приехал, – сказал Гилпатрик с невеселым видом.

Однако Питеру казалось, что он догадывается. Скорее всего, Брендан взял своего кузена, несмотря на его дурную славу, для прикрытия. Если бы он явился один, все выглядело бы слишком очевидным, и откажись он делать предложение Фионнуле, это могло бы расстроить, а то и оскорбить вождя, но если двоюродные братья просто приехали с дружеским визитом, а потом уехали, никто не смог бы сказать ему ничего дурного.

Должен ли он завидовать этому предусмотрительному молодому принцу? – думал Питер. Возможно. В отличие от него, О’Бирн был богат и знатен и, разумеется, составил бы блестящую партию для Фионнулы. «Имей я хоть каплю порядочности, – корил себя Питер, – я бы отошел в сторону и не морочил бы девушке голову». Он твердил себе, что поступает, как ночной воришка. Но потом Фионнула снова приходила к нему, и в ее жарких объятиях он забывал обо всем на свете.

Кроме собственного тела, Фионнула также приносила ему и еду. С провизией в городе становилось все хуже. Даже Гилпатрик голодал.

– У моего отца благодаря его положению всего довольно, – объяснял он, – и никто не мешает мне его навещать. Но дело в архиепископе. Он говорит, что мы должны страдать так же, как все горожане. Беда в том, что он и раньше съедал только горбушку хлеба в день.

Конечно, Питер не мог ему признаться, что Фионнула почти каждый день ворует для него еду в отцовском доме.

Как-то утром он возвращался с дежурства на крепостной стене, отпустив своих солдат и предвкушая дневное свидание с Фионнулой, и неожиданно, проходя мимо церкви Христа, увидел Стронгбоу, который был погружен в свои мысли и задумчиво смотрел на дальний берег реки. Питер решил, что вельможа его не заметил, и хотел уже тихо пройти мимо, как вдруг услышал свое имя. Он обернулся.

Лицо Стронгбоу было невозмутимо, но Питеру показалось, что он подавлен. Это было неудивительно. Хотя армия верховного короля стояла довольно далеко от стен города, все ворота зорко охранялись. Выслать патрули было просто невозможно. Два дня назад Стронгбоу под покровом темноты отправил лодку, чтобы проверить, есть ли возможность доставлять хоть немного припасов по воде, но напротив Клонтарфа ее заметили и выстрелами вынудили отойти назад, в надвигавшийся прилив. И дублинцы, которые остались в городе, и английские солдаты сходились в одном:

– Верховный король его одолел.

Однако Стронгбоу был опытным командиром, и Питер очень сомневался, что он так просто отступит. Английский лорд внимательно разглядывал его, словно что-то обдумывая.

– Знаешь, что мне нужно прямо сейчас, Питер Фицдэвид? – тихо спросил он.

– Еще один хороший туман, – предположил Питер. – Тогда мы хотя бы смогли выбраться наружу.

– Может быть. Но что мне действительно необходимо, так это сведения. Мне нужно знать, где находится верховный король, и точное расположение всех его сил.

Значит, он планирует прорыв, подумал Питер. Да ведь другого варианта и не было. Но чтобы рассчитывать на успех, ему нужна была внезапность.

– Вы хотите, чтобы я ночью пошел в разведку? – с готовностью спросил он.

В случае успеха он наверняка смог бы заслужить расположение этого титулованного аристократа.

– Возможно. Но ты, похоже, не совсем меня понял. – Его взгляд остановился на Питере, потом скользнул в сторону. – Архиепископ и тот молодой священник наверняка всё знают. Как его имя? Ах да, отец Гилпатрик. Но я сам, конечно, не могу их расспрашивать.

– Я знаю Гилпатрика, но он мне ничего не скажет.

– Да. Но ты можешь попросить его сестру. – Взгляд Стронгбоу снова устремился за реку. – В следующий раз, когда ее увидишь.

Он знал. Питер почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Сколько же еще человек знает о его недозволенной связи? Но хуже всего было даже не то, что Стронгбоу все известно, а то, о чем он просил. Использовать Фионнулу как шпионку, обманывать ее ради того, чтобы выведать какие-то сведения. Вряд ли она вообще хоть что-то знает, подумал Питер, но разве это кого-нибудь убедит? Если он хотел заслужить благосклонность Стронгбоу, ему лучше хоть что-нибудь разузнать.

Такая возможность подвернулась ему, как ни удивительно, в тот же день, и все оказалось гораздо проще, чем он мог вообразить. Они с Фионнулой занимались любовью в доме Питера. У них оставался еще час до того, как ей нужно было уходить. Они лениво болтали о братьях О’Бирн, которые на следующий день снова собирались в гости к ее семье, и о жизни Фионнулы в родительском гнезде.

– Думаю, – заметил Питер, – Стронгбоу придется вскоре сдаться верховному королю. Вряд ли это может продолжаться еще хотя бы месяц, и нет никакой надежды на то, что кто-нибудь придет нам на помощь. – Питер усмехнулся. – Я буду рад, когда все это закончится. Тогда я смогу прийти к тебе домой на настоящий ирландский обед, как обещал твой отец. Ну, то есть если ты к тому времени еще не выйдешь замуж, конечно, – неуверенно добавил он.

– Не болтай глупостей! – Фионнула засмеялась. – Я не пойду за Брендана. А осада скоро закончится.

Он навострил уши.

– В самом деле? – Питер как будто ожидал, что его убедят. – Что, Гилпатрик так думает?

– Ну да. Я подслушала, как он вчера говорил моему отцу, что лагерь верховного короля находится совсем рядом, вверх по течению реки. И король настолько уверен, что англичане ничего не могут сделать, что его солдаты каждый день купаются в Лиффи!

– Да ты что?

– Да, и все великие вожди тоже. Ничего не боятся.

Питер задохнулся. И едва не расплылся в счастливой улыбке, но вовремя сдержался, изобразил угрюмость и пробормотал:

– Мы действительно ничего не можем сделать. Это и вправду конец. – Он немного помолчал. – Ты только никому не говори, Фионнула, что я так сказал. Если Стронгбоу прослышит… Ну, он сразу усомнится в моей преданности.

– Не беспокойся, – ответила девушка.

А ум Питера уже стремительно работал.


На следующий день ирландские караульные заметили, как Фионнула выходит из больницы и, как обычно, направляется к западным воротам. А поскольку южных ворот они видеть не могли, то и не знали, сколько времени девушка проводит в городе до того, как вернуться домой, и понятия не имели, что она сначала отправляется к Питеру и остается там почти до сумерек – именно в это время постовые недалеко от ее дома видели, как она выходит из южных ворот и идет к себе.

Уже почти стемнело, когда стражники на западной стороне увидели Фионнулу с ярко-оранжевой шалью на голове, она шла к больнице. Они немного удивились, что девушка снова возвращается, ведь она уже ушла оттуда, но, проводив ее взглядом и убедившись, что она зашла во двор, вскоре забыли об этом. И были весьма озадачены, когда на следующий вечер снова увидели, как Фионнула входит в больничный двор.

– Ты сегодня видел, как она возвращалась в Дублин? – спросил один из солдат своего товарища. Потом пожал плечами. – Наверное, мы ее пропустили.

На рассвете следующего дня девушка выскользнула из больницы к западным воротам. Но час спустя проделала то же самое. Это уже было наверняка невозможно. Стражи заподозрили что-то неладное и решили впредь быть повнимательнее.


Когда в первый вечер Питер добрался до больницы, он зашел в ворота, а потом быстро прошмыгнул назад к изгороди. Заметить его наверняка не могли. В такой поздний час никто уже не выходил на улицу. Он снял с головы шаль и немного выждал. Темнота медленно сгущалась. Летом по-настоящему темно было не больше трех часов. По небу плыли облака, но они не закрывали золотистый серп луны. Это было хорошо. Немного света ему не помешает. Он ждал долго и лишь заполночь двинулся с места.

За больницей проходила широкая полоса древней дороги Шлиге Мор, что вела на запад. И меньше чем в миле от этого места стоял большой отряд, перекрывавший дорогу. Питер решил вообще не выходить на Шлиге Мор. Он знал, что в больничной изгороди со стороны реки есть небольшая калитка. Прокравшись к ней, он выбрался наружу. Прямо перед ним лежало открытое пространство, кое-где заросшее кустарником, которое уходило к болотистым берегам реки. Если удача улыбнется ему, под покровом темноты он мог бы добраться туда.

Ему понадобился целый час, чтобы с величайшей осторожностью, передвигаясь лишь в те минуты, когда месяц скрывался за облаками, миновать ирландский лагерь, стоявший прямо на дороге. После этого он уже смог двигаться быстрее, но все равно очень осмотрительно. Он шел вдоль реки, пока не оказался напротив того места, где, как он сообразил, и мог находиться лагерь самого верховного короля. Потом, отыскав на склоне заросли кустарника, которые могли стать хорошим наблюдательным пунктом, Питер приготовился ждать остаток ночи.

Оказалось, что он почти угадал. На следующее утро он увидел лагерь верховного короля, всего в полумиле выше по течению. Ранним утром из лагеря вышли патрули. Через несколько часов они вернулись. Вскоре после этого Питер увидел, как не меньше сотни мужчин спускаются к воде. Они пробыли там довольно долго. Насколько он мог разглядеть, они играли в мяч, перебрасывая его друг другу. Потом все вернулись обратно на берег. Питер видел, как поблескивает солнце на их мокрых телах.

Остаток утра он провел в своем укрытии. Подкрепившись краюхой хлеба, которую он взял с собой, и отпив воды из кожаной фляги, Питер стал внимательно изучать местность. Это могло ему пригодиться для осуществления того, что он задумал. Вскоре он решил, что откладывать дальше нельзя и, несмотря на опасность, надо действовать. Через час он покинул свое укрытие и очень осторожно начал пробираться через луга вверх по склону к небольшой рощице. До вечера в свое убежище он уже не вернулся, а когда наконец добрался туда, был почти уверен, что его план сработает. К больнице он подошел, когда совсем стемнело. Он знал, что его возлюбленная сегодня здесь и их разделяет всего несколько ярдов, но, несмотря на волнение, охватившее его при мысли о девушке, прождал в больничном дворе до самого рассвета и с первыми лучами солнца прошел мимо ирландских караульных, которые приняли его за Фионнулу. Тем же утром он встретился со Стронгбоу.

Он рассказал обо всем: о том, как пробирался мимо ирландского лагеря, как обнаружил верховного короля, и об утреннем купании. Только об одном он умолчал: о Фионнуле. И если даже Стронгбоу заподозрил правду, то ничего не сказал. Когда он закончил, Стронгбоу задумчиво проговорил:

– Чтобы в полной мере воспользоваться этими сведениями, мы должны застать их врасплох во время купания, когда рядом нет охраны. Но как нам это узнать?

– Я об этом подумал, – сказал Питер.

И рассказал Стронгбоу остальную часть своего плана.

– Ты сумеешь снова пройти мимо постов? – спросил Стронгбоу, и Питер кивнул. – Но как?

– Не спрашивайте об этом, – ответил Питер. – Завтра утром начнется отлив, – добавил он, – поэтому вы можете провести солдат не только через мост, но и через брод.

– А где нам поставить человека, который увидит твой сигнал?

– То-то и оно! – Питер улыбнулся. – На крыше церкви Христа.

– Значит, – подвел итог Стронгбоу, – никакого риска в твоем плане нет. – Он шаг за шагом повторил все подробности. – Если все получится, ты будешь щедро вознагражден. Однако все зависит еще кое от чего. От ясного солнечного утра.

– Это верно, – признал Питер.

– Ладно, – кивнул Стронгбоу. – Попытаться стоит.


На закате конный патруль заметил, как кто-то выходит из западных ворот и направляется к больнице. Утром они уже останавливали Уну, а всего час назад – Фионнулу, чтобы убедиться, что это именно те девушки. Поэтому решили, что осторожность никогда не помешает, и один из дозорных быстро поскакал вперед. Человек был одет как священник, но стражник засомневался. Это могло оказаться маскировкой. На голову мужчины был накинут капюшон.

– Кто ты и куда идешь? – спросил стражник по-ирландски.

– Меня зовут отец Питер, сын мой. – Ответ прозвучал также на ирландском. – Я иду навестить одну несчастную душу вон там, в больнице. – Он сбросил капюшон, открыв голову с тонзурой на макушке, и благостно улыбнулся. – Уверен, там меня ждут.

В это мгновение из калитки рядом с больничными воротами вышла Фионнула. Она кивнула священнику и почтительно остановилась у входа.

– Проходите, отец, – сказал немного смущенный солдат.

– Спасибо. Вряд ли я вернусь до завтрашнего дня. Да пребудет с тобой Господь, сын мой!

Снова надвинув капюшон, священник пошел дальше, и страж увидел, как Фионнула впустила его внутрь и закрыла за ним калитку.

– Священник, – сообщил страж товарищам. – Вернется завтра.

Больше никто из них об этом не вспоминал.

Тем временем Фионнула вела Питера к той комнате, которой они собирались воспользоваться. Это была небольшая отгороженная каморка с дверью на улицу в дальнем конце мужской палаты, и добрая доверчивая Уна пообещала, что там их никто не побеспокоит.

Как только они вошли в комнату, Питер снова сбросил капюшон, и Фионнула с трудом сдержала смех.

– У тебя тонзура! – прошептала она. – Совсем как у Гилпатрика!

– Это чтобы стражники меня не заподозрили.

До этого момента все шло как нельзя лучше. Он мог гордиться не только своей сообразительностью, но и дальновидностью, которую проявил два дня назад. Конечно, немного жаль, что придется обмануть Фионнулу, что он уже и делал, и использовать ее, но он убедил себя, что поступает так ради большой цели.

Его расчеты оказались верны. Выяснив, что в следующие два вечера девушка должна быть в больнице, он решил, что вовсе незачем снова переодеваться женщиной. И, вернувшись из вылазки, которую он собирался повторить, Питер придумал новый план.

– Послезавтра мы сможем провести вместе всю ночь, – сказал он.

– У причала? – с сомнением спросила девушка.

– Нет, прямо в больнице.

– В больнице? Да ты с ума сошел! – воскликнула она.

– Там есть какое-нибудь укромное местечко? – спросил Питер, и Фионнула, немного подумав, сказала, что найдется. – Тогда слушай… – Питер усмехнулся. – Вот что мы сделаем…

И вот теперь Фионнула смотрела на него с восторженным изумлением и думала, что это самое дерзкое приключение в ее жизни. На удивление, все обернулось как нельзя лучше. Как только она сказала Уне, что нуждается в духовных наставлениях, подруга сразу прониклась к ней сочувствием.

– Уна, я хочу исповедаться, – сказала Фионнула. – А после исповеди мне нужно очень серьезно поговорить со священником. – Она виновато улыбнулась. – Все дело в этих О’Бирнах. Я просто не знаю, что мне делать. – Когда Уна спросила, чем она может помочь, Фионнула объяснила: – Я не хочу, чтобы меня видели, когда я пойду на исповедь. У меня всегда такое чувство, что весь Дублин за мной следит. Поэтому я попросила священника прийти сюда.

Палмер с женой ложились спать рано. Священник мог прийти, поговорить с ней наедине столько, сколько будет нужно, и потом уйти. К счастью, Уна согласилась, что придумано неплохо, и сама предложила Фионнуле воспользоваться той комнатой. Она даже сказала:

– Если кто-нибудь спросит, я скажу, что священник пришел ко мне. – Потом взяла Фионнулу за руку и сочувственно произнесла: – Я все понимаю, Фионнула.

Черта с два ты понимаешь! – подумала Фионнула.

Их никто не заметил. Если Уна и наблюдала откуда-то, то хорошо спряталась. Молодые люди вошли в комнату, где Фионнула заранее оставила немного еды и зажгла две свечи. Она протянула руку и погладила тонзуру Питера.

– Теперь я буду думать, – шаловливо сказала она, – что мой любовник – священник! – Потом озадаченно посмотрела на Питера. – А что ты будешь делать, пока она не зарастет?

– Прикроюсь, – ответил Питер.

– И ты это сделал ради меня?

– Да, – солгал Питер. – И сделаю снова.

Они немного поговорили. А когда Питер снял сутану, Фионнула увидела, что его пояс обернут толстым слоем ткани.

– Спина болит, – пояснил он с легким смущением.

– Я ее разотру как следует, – сказала Фионнула.

Перед рассветом девушка проснулась и обнаружила, что Питер исчез.

Он двигался осторожно, но быстро. Выбравшись из больницы через северную калитку, он пошел той же дорогой, что и в прошлый раз. Перед рассветом он добрался до небольшого лесистого склона, который уже наметил для себя. Наблюдательный пункт он тоже выбрал заранее – высокое дерево, с которого все было видно как на ладони. С первыми проблесками зари он вскарабкался на ветку, также присмотренную в первой вылазке. Отсюда, раздвинув листья, он мог видеть противоположный берег реки, куда спускались люди ирландского короля, и восточную границу Дублина. Вдали Питер различал южный мыс залива. Невысокий склон перед городом в основном был скрыт лесом, подступавшим почти к самым стенам. Но можно было вполне отчетливо рассмотреть крышу церкви Христа. Питер не спеша размотал завязки вокруг пояса и снял толстый сверток, потом так же медленно развернул ткань, скрывавшую некий тонкий твердый предмет. И внимательно осмотрел его. Ни пятнышка, ни царапины.

Это было металлическое блюдо из полированной стали. Питеру дал его Стронгбоу. Металл был отполирован так тщательно, что он видел на своем отражении каждую черточку на коже. Стронгбоу использовал его как зеркало. Питер взял блюдо и прижал его блестящей стороной к себе. Он не хотел рисковать. Потом он посмотрел на восток и улыбнулся. Небо было чистым. Время шло. Восточный горизонт стал светло-серым, затем красным и, наконец, золотым. А через мгновение вдали над заливом Питер увидел огненный край восходящего солнца.

Все было готово. Конечно, оставалась опасность, что его сигнал заметят и в лагере верховного короля. Если ирландцы его поймают, то наверняка убьют. На их месте он поступил бы точно так же. Однако по сравнению с возможностью заслужить милости от Стронгбоу в случае успеха операции такой небольшой риск казался ему сущей ерундой. Несмотря на волнение, он терпеливо ждал. Понемногу теплело. Солнце поднималось над заливом.

Вот-вот должны были появиться патрули верховного короля. Питер уже видел, как первые из них покидают королевский лагерь. Между тем утро было в самом разгаре, но никакого движения в лагере ирландцев Питер так и не заметил. Патрули вышли позже, чем в прошлый раз. Возможно, сегодня вообще решили отменить купание? Питер тихо выругался. Прошел еще час, уже близился полдень. И вот наконец он заметил, что в лагере что-то происходит. Над берегом реки появились несколько человек, которые несли какой-то большой предмет – какой именно, Питер не разглядел. Они опустили свою ношу в верхней части склона. Подошли еще люди. Они несли что-то вроде кадушек. Потом начали хлопотать вокруг того большого предмета. И вдруг Питер понял, чем они занимаются. Они наполняли огромную лохань. Он знал, что ирландцы любят купаться в таких лоханях, подогревая воду раскаленными камнями. И то, что на склоне теперь устанавливали эту огромную бадью, могло означать только одно.

Верховный король Ирландии собирался совершить обряд омовения.

Так и оказалось. Прежде чем мужчины закончили наполнять лохань, стали возвращаться первые патрули. Их в этот день было явно больше обычного. Питер прикинул, что не меньше двух сотен солдат отправились вниз по реке, и видел все новые и новые группы. А когда наверху, на склоне, все было подготовлено, из лагеря вышел человек в сопровождении десятка других, они подняли его и погрузили в гигантскую бадью. И пока придворные плескались в реке внизу, король О’Коннор, окруженный самыми близкими, совершал церемониальное омовение.

Все складывалось просто замечательно. Питер и поверить не мог в такую удачу. Он повернул стальное блюдо, аккуратно проверяя угол наклона. И начал покачивать стальным кругом из стороны в сторону.

Ожидавший на крыше церкви Христа караульный увидел крошечную вспышку света, зеленоватую из-за яркой листвы. Уже через несколько мгновений южные и западные ворота города внезапно распахнулись, из них выскочили сотня всадников и пять сотен пехотинцев и ринулись к броду, а две сотни рыцарей в доспехах галопом помчались по деревянному мосту.


Внезапный прорыв англичан из осажденного Дублина в тот летний день стал поворотным моментом в истории Англии и Ирландии. Ирландцы, осаждавшие город, видимо, расслабились после долгих недель покоя и безделья и оказались застигнутыми врасплох. Англичане прорвались сквозь их заграждения и устремились вдоль реки Лиффи к верховному королю, О’Коннор едва успел подхватить одежду и добежать до укрытия. Ирландские пехотинцы, защищавшие его лагерь, были перебиты. Через несколько часов в городе и вокруг него уже знали, что верховный король потерпел позорное поражение, а армия Стронгбоу вырвалась на свободу.

Бывалые английские воины теперь действовали стремительно. Перво-наперво они захватили все подходы к городу, а потом атаки копьеносцев вооруженной кавалерии разгромили лагерь противника. Ирландцы просто не могли справиться с отлично обученной европейской военной машиной, как только она начала действовать на открытой местности. Сопротивление было мгновенно подавлено. И верховный король поступил весьма разумно, решив временно отступить. Ленстер, с его богатыми поместьями, стадами и прекрасным урожаем, оказался в безжалостных и опытных руках Стронгбоу.

Питеру Фицдэвиду будущее виделось в радужном свете. В ту самую ночь Стронгбоу наградил его небольшим мешочком золота. И можно было не сомневаться, что другие награды еще впереди. Конечно, Питера не прославляли публично. В конце концов, он ведь был просто тайным лазутчиком. И во всех докладах и хрониках будет говориться только о дерзком прорыве Стронгбоу и о том, как верховного короля застали врасплох во время купания в Лиффи.

Если роли Питера Фицдэвида предстояло быть очень скоро забытой, то участие в этих великих событиях Фионнулы и вовсе осталось никем не замеченным. Питер ни разу не упомянул о девушке – даже Стронгбоу. И лишь на следующий день, когда до Фионнулы дошли слухи о месте Питера в этих событиях, она догадалась, что случилось на самом деле. Проплакав с полчаса, она поняла, что ей нельзя никогда и никому, даже Уне, рассказывать о его бесчестном поступке, потому что тем самым она изобличила бы себя. И Фионнула с ужасающей ясностью осознала, что она теперь полностью в его власти и он может растоптать ее, если вдруг решит открыть всю эту историю.

Два дня спустя Фионнула заметила Питера на рынке. Он с улыбкой направился к ней, но девушка видела смущение в его взгляде. Она позволила ему подойти ближе и, призвав на помощь все свое достоинство, насколько смогла, произнесла холодно и спокойно:

– Я больше никогда не желаю тебя видеть.

Питер хотел что-то сказать, но она повернулась к нему спиной и ушла. А у него хватило ума не догонять ее.


Увлеченный мечтами о возможных привилегиях, которые могут свалиться на него после победы Стронгбоу, Питер Фицдэвид совсем упустил из виду одно обстоятельство.

Спустя месяц после разгрома верховного короля он проходил мимо королевского дворца, когда увидел, что оттуда выходит Стронгбоу. Питер почтительно поклонился, но Стронгбоу словно и не заметил его. Вельможа казался растерянным и даже измученным. Питер недоумевал, что могло случиться. А на следующий день услышал, что Стронгбоу уехал. Сел на корабль ночью. Когда Питер спросил одного из командиров, куда отправился Стронгбоу, тот как-то странно посмотрел на него и сказал:

– К королю Генриху, пока еще не поздно. У него неприятности.

Король Генрих Плантагенет был самым энергичным правителем своего века. Способность поворачивать любую ситуацию к собственной выгоде, успехи в расширении империи Плантагенетов, весьма агрессивное правление – все это делало его фигурой устрашающей. А еще Генрих обладал одним изматывающим всех даром. Он двигался с невероятной скоростью. У всех средневековых королей имелись постоянные свиты, которые сопровождали их в поездках по владениям. Но маршруты Генриха вызывали головокружение даже у самых стойких. Он мог несколько раз за сезон пересечь пролив и редко задерживался где-либо больше чем на два-три дня. Он мог промчаться с одного конца империи в другой как раз тогда, когда этого меньше всего ожидали. И любой, кто вообразил бы, что этот безжалостный и деятельный монарх стерпит, если кто-то из его вассалов вздумает потягаться с ним в силе в любой части империи, был бы весьма изумлен.

Некоторое время Генрих лишь наблюдал за действиями Стронгбоу в Ирландии. Пока был жив король Диармайт, английский вельможа, по сути, оставался обычным наемником, что бы ни наобещал ему дублинский правитель. Сразу после смерти Диармайта Стронгбоу оказался заперт в Дублине. А теперь он внезапно заполучил королевство Ленстер и вполне мог завоевать всю остальную Ирландию. Это было одновременно и угрозой, и благоприятным моментом.

– Я не давал Стронгбоу позволения становиться королем, – заявил Генрих. Ему уже и без того хватило неприятностей с одним из его подданных, после того как он сделал Бекета архиепископом Кентерберийским. – Он мой вассал. Если Ирландия принадлежит ему, она принадлежит мне, – рассудил он.

И вскоре до Стронгбоу дошла новость:

– Король Генрих недоволен. Он собирается приехать в Ирландию.


После осады Уна получила весточку от отца. Новости из Франции были не слишком веселые. Постоянные переживания из-за потери всех накопленных с таким трудом сбережений подорвали и без того слабое здоровье Макгоуэна. Уна по-прежнему винила во всем только себя, и это, как и разлука с родными, все больше угнетало ее. Отец снова просил ее оставаться в Дублине, но она так соскучилась, что уже готова была ослушаться и поехать в Руан, чтобы повидаться с семьей. Однако Палмер убедил ее этого не делать. И все же она передала отцу, что, если все будет хорошо, через несколько месяцев он сможет вернуться и они с Палмером обязательно помогут ему начать все сначала. Так что теперь она усердно трудилась в больнице и ждала, что будет дальше.

Одно ее радовало: Фионнула очень переменилась. Уна думала, что встреча со священником, без сомнения, пошла ей на пользу. После того вечера Фионнула стала печальной и задумчивой. Казалось, на нее снизошли совсем не свойственные ей прежде покой и строгость.

– Ты изменилась, Фионнула, – сказала однажды Уна с мягким одобрением. – Думаю, это из-за того долгого разговора со священником.

И с радостью услышала, как Фионнула пробормотала в ответ:

– Пожалуй.

Именно в это время в жизни Уны появились два новых человека. Она слышала от Фионнулы, что братья О’Бирн собираются уже второй раз прийти в гости к ее отцу, но никак не ожидала, что они заглянут в больницу. Однако они действительно пришли туда, и Палмер провел их повсюду, выражая большое уважение Брендану О’Бирну и, как показалось Уне, немного меньше обращая внимания на его кузена Рори. Когда их визит подошел к концу, Фионнула как раз собиралась уходить, и братья вызвались проводить девушку. Неожиданно Фионнула повернулась к Палмеру и спросила, нельзя ли и Уне немного прогуляться с ними.

– Конечно можно! – воскликнул добрейший Палмер.

Они вышли из больницы все вчетвером. День был чудесный, и они решили немного пройтись по Шлиге Мор.

Во время прогулки Уна могла понаблюдать за своими спутниками. Фионнула вела себя безупречно. Она была скромна, серьезна, почти не поднимала головы, лишь время от времени вскидывала глаза и очаровательно улыбалась Брендану. Уна просто гордилась подругой. Брендан ей очень понравился. Темноволосый, с легкой ранней сединой, красивый и статный, он производил впечатление человека серьезного и надежного и очень располагал к себе. Разговаривал он негромко, но основательно. Думал, прежде чем высказать свое мнение. Задавал глубокомысленные вопросы о больнице. И Уна думала, что, если Фионнуле повезет выйти за него замуж, они станут прекрасной парой.

Рори был выше Брендана и казался немного нескладным из-за длинных рук и ног. Его светло-каштановые волосы были коротко подстрижены. Легкая небритость придавала ему мужественный вид и делала похожим на молодого воина. Он не выглядел таким же солидным и серьезным, как его брат, и вместо того, чтобы задавать вопросы, когда они ходили по больнице, предпочитал больше слушать и загадочно улыбаться, так что вскоре становилось любопытно, о чем он думает. Хотя взгляд его светлых глаз порой казался рассеянным, словно он вел внутренний разговор с самим собой, у Уны сложилось впечатление, что он подмечает абсолютно все. И она спрашивала себя, что же такого он заметил в ней самой и Фионнуле.

Сначала они шли по дороге все вместе, беспечно разговаривая. Рори всех рассмешил, сказав что-то об одном из пациентов больницы. А потом они разбились на пары, Брендан с Фионнулой ушли вперед, а Рори с Уной немного отстали.

Какое-то время Рори шел молча, явно наслаждаясь прогулкой и лишь изредка делая какие-то неожиданные замечания. Сначала Уна немного смущалась, но быстро успокоилась и даже стала расспрашивать его о нем самом. К ее радости, Рори отвечал охотно и уже скоро разговорился не на шутку.

Казалось, не было такого места, где он не побывал бы, и такого занятия, которое бы не перепробовал. Уна просто диву давалась, как человек его возраста, а Рори наверняка не исполнилось еще и двадцати пяти, мог успеть так много за такое короткое время. Он рассказывал Уне о знакомых торговцах лошадьми и скотоводах из Ульстера и Манстера и об их жульничествах. Описывал побережья Коннахта и западные острова. Рассказал, как путешествовал с купцами, после того как все промотал в Корке. Рори побывал в Лондоне и Бристоле, был и во Франции. Уна тут же спросила, доводилось ли ему бывать в Руане. Нет, там он не был, зато тут же рассказал ей отличную историю об одном руанском купце, которого поймали на сомнительной сделке.

– А ваш кузен Брендан тоже много путешествовал? – спросила Уна.

– Брендан? – На лице Рори вдруг мелькнуло выражение, смысл которого она не поняла. – Нет, он предпочитает оставаться дома и заниматься делами.

– А вы? Вы разве не занимаетесь делами дома?

– Занимаюсь. – Рори смотрел вперед, как будто мысли его улетели далеко-далеко отсюда. – Но скоро снова уеду. В Честер.

Ей отчего-то стало грустно. Не пропускает ли этот замечательный юноша с беспокойной душой в своих бесконечных странствиях по миру чего-то важного в жизни.

– Но ведь надо иногда и у домашнего очага погреться, – сказала она.

– Да, верно, – согласился Рори. – И возможно, когда я вернусь, то так и сделаю.

Брендан и Фионнула уже поворачивали назад. Уне показалось, что им и дальше хочется идти вдвоем, поэтому она торопливо развернулась, и на обратном пути первыми шли уже они с Рори. Теперь Рори говорил меньше, но молчание не тяготило девушку. Хотя она едва знала его, рядом с ним она почему-то чувствовала себя спокойно. Ни с кем прежде она не испытывала такой легкости, даже с Палмером. А ведь он был прекрасным человеком. Уна не смогла бы этого объяснить. Так, изредка обмениваясь словами, они подошли к больнице, и хотя прогулка получилась довольно долгая, Уна не замечала времени. Когда они расстались, она подумала, ругая себя за глупость, что очень хочет встретиться с ним снова.


17 октября 1171 года король Англии Генрих II прибыл в Ирландию, и он был первым английским монархом, посетившим остров. Он высадился в южном порту Уотерфорд с большой армией. Завоевывать Ирландию, которая его совсем не интересовала, не входило в его намерения – он хотел лишить власти своего вассала Стронгбоу и вынудить его к повиновению. В какой-то мере он уже достиг своей цели еще до прибытия на остров, потому что встревоженный Стронгбоу успел перехватить его в Англии и предложить ему все свои ирландские завоевания. Однако теперь Генрих желал сам осмотреть здесь все и проверить, действительно ли Стронгбоу держит свое слово.

Армия, привезенная королем Генрихом, была воистину устрашающей: пять сотен рыцарей и почти четыре тысячи лучников. С такими силами, не говоря уже о немалом войске Стронгбоу, английский король мог бы, при желании, пронестись через весь остров и отразить любое сопротивление в открытом бою. Генрих отлично это понимал. Но поскольку этот безжалостный правитель намеревался скорее продемонстрировать свою силу, чем применить ее, хитрый политик собирался действовать осторожно, задумав операцию с ограниченными целями. Пытаться подчинить себе остров, когда все население против тебя? Нет, для этого он был слишком умен. А вот поискать выгодные для себя обстоятельства – это непременно.


Стоя рядом с отцом, Гилпатрик во все глаза смотрел вперед. Он просто не знал, что и подумать. На краю древнего Хогген-Грина, между восточными воротами и Тингмаунтом, где покоился их предок, появился огромный шатер с плетеными стенами. Примерно такие же строили в старину для пиршеств верховного короля, только этот был намного больше.

– Рядом с ним Тингмаунт просто прыщик, – услышал он замечание какого-то работяги.

И этот гигантский шатер был сооружен для короля Англии.

Король не терял времени даром. Через двадцать пять дней после высадки в Уотерфорде он уже разобрался с делами в Южном Ленстере и прибыл в Дублин. И теперь вместе со всем двором расположился в полной безопасности, окружив себя многотысячной армией. Даже отец Гилпатрика был впечатлен.

– Я и не знал, – тихо признался он, – что в мире так много солдат.

А все короли и вожди Ирландии должны были выказывать ему свое повиновение с того самого момента, как Генрих появился на острове. Верховный король и все важные персоны Коннахта и остального запада пока держались в стороне, но вожди великих ирландских кланов из других провинций, по своей воле или нет, были вынуждены искать расположения Генриха.

Отец Гилпатрика смотрел на все это с презрением, но ничего хорошего не ждал.

– С такой армией они все к нему явятся, даже быстрее, чем к Бриану Бору. Но как только он уедет, они очень скоро забудут все свои клятвы.

Однако Гилпатрик разгадал далеко идущие планы короля. Генрих был весьма хитрым правителем. Едва приехав в Ирландию, он заявил, что берет под свою личную власть Дублин и все его земли, а также Уэксфорд и Уотерфорд. Стронгбоу был пожалован титул лорда Ленстера, но управлять Дублином в качестве личного представителя Генриха, то есть лорда-наместника или вице-короля, должен был другой крупный английский вельможа, лорд де Ласи, которого Генрих привез с собой. Так что внешне любой ирландский вождь, глядя на восточную часть острова, увидел бы традиционное ирландское устройство: король Ленстера, король Дублина и несколько отчасти иностранных портов. Но за всем этим стоял теперь второй верховный король, куда более могущественный, чем даже Бриан Бору, – некий верховный король из-за моря. И если бы кому-нибудь понадобилась управа на верховного короля О’Коннора в Коннахте или если бы Стронгбоу, а может, даже де Ласи начали вести себя так, как они привыкли, и попытались бы посягнуть на чужие территории, то разве не мудро было бы отправиться к королю Генриху и просить его о защите от соседей, хоть ирландцев, хоть англичан? Именно так теперь и будут строиться отношения на острове. Платишь дань скотом – получаешь защиту. Генрих использовал своих лордов, чтобы те присматривали друг за другом, а заодно и запугивали вождей. Так думал Гилпатрик.

– Этот человек весьма умен, – проворчал он. – Он разыгрывает свою партию куда лучше, чем мы.

Оставалось неясным, что будет с Дублином. Судя по всему, он был передан торговой общине Бристоля, но никто не понимал, чем это обернется. У бристольских торговцев в Дублине были точно такие же права, как и дома. Могущественный Бристоль обладал древними привилегиями, получал огромные доходы и считался главными воротами на английский рынок. Торговцы там купались в золоте. Означало ли это, что и Дублин займет достойное положение? Прошел слух, что английский король желает, чтобы все торговцы и ремесленники, покинувшие Дублин, вернулись.

– Пока трудно сказать наверняка, – говорил накануне Гилпатрику Палмер, – но если из Бристоля к нам будут приходить дополнительные деньги, Дублин только выиграет.

Но что по-настоящему удивило Гилпатрика, так это новость, которую он узнал сегодня утром. И теперь, глядя на огромный шатер короля, он поделился ею с отцом.

– Ты это не всерьез, – не поверил ему отец.

– Мне утром сказал архиепископ О’Тул.

– Этот человек убивает архиепископа, а потом созывает епископов на совет? Обсудить реформу Церкви? – Отец с изумлением посмотрел на Гилпатрика. – Что именно сказал О’Тул?

– Что он туда поедет. И возьмет меня с собой. Видишь ли, он не уверен, что король Генрих действительно виноват.

Вопрос о том, в самом ли деле король Генрих приказал убить Томаса Бекета на прошлое Рождество, до сих пор горячо обсуждался по всей Европе. В основном всем казалось, что если даже он не отдавал прямого приказа, то все равно был ответствен за это убийство, а следовательно, виновен. Папа римский пока не вынес своего суждения.

– И где и когда состоится сей совет? – спросил Гилпатрика отец.

– Этой зимой. Видимо, в Манстере. В Кашеле.


Всю осень Уна наблюдала за Фионнулой с любопытством и тревогой. Рори О’Бирн уехал в Честер, но Брендан уже дважды приезжал в Дублин за несколько недель до прибытия короля Генриха. Каждый раз перед отъездом он навещал Фионнулу, но намерения его так и оставались неясными. Фионнула продолжала помогать Уне в больнице, возможно, для того, чтобы отвлечься. О Брендане они не говорили. Уна могла лишь предположить, что в такое время у него хватало забот и помимо женитьбы.

А вскоре после приезда короля Генриха в Дублине снова появился кузен Брендана. Сначала они только слышали, что его кто-то заметил в городе. Но собирался ли он пробыть здесь всего несколько дней, а потом снова уехать, или у него были какие-то другие планы, Уна знать не могла.

– Я видела его у причала, – сказала ей как-то утром жена Палмера.

– Что он там делал? – спросила Уна.

– Да вроде бы играл в кости с английскими солдатами. Так, будто знал их всю жизнь.

На следующий день Уна увидела его сама. Хотя ворота города были открыты, а рынок оживлен, как никогда, из-за такого количества английских солдат, Уна не слишком стремилась бывать в центре, а когда отправлялась туда, то изо всех сил старалась избегать того переулка, где стоял ее родной дом, потому что воспоминания были слишком болезненными. Но почему-то в тот день, уже в сумерках, выходя с Фиш-Шэмблс, она решила повернуть в ту сторону – просто взглянуть одним глазком. И когда она заглянула в ворота и увидела маленькую отцовскую жаровню, то заметила, что в переулке, напротив их дома, прислонившись спиной к изгороди, прямо на земле сидит какой-то человек. Голова его была опущена, и по самой его позе и исходящему от него запаху эля Уна догадалась, что он пьян. Она ничуть не испугалась, но решила поскорее пройти мимо. Чтобы ненароком не наступить на него, девушке пришлось внимательно смотреть под ноги, и тогда она вдруг с изумлением увидела его лицо. Это был Рори.

Видел ли он ее? Едва ли. Она не знала, что ей делать. Заговорить с ним? Пожалуй, не стоит. Она не была потрясена. Многие молодые люди время от времени напивались. Она прошла немного вперед и вдруг сообразила, что идет не в ту сторону, так что ей пришлось повернуть обратно. Как всегда в ноябре, быстро темнело, становилось холодно, с севера подул колючий, пронизывающий ветер. Подойдя к Рори, она увидела, что теперь глаза его закрыты. Неужели он так и останется здесь на всю ночь? Он же замерзнет насмерть. Она остановилась и окликнула его по имени.

Веки его дрогнули, и он открыл глаза. Уна решила, что в полутьме он может ее не узнать. Взгляд у него был отрешенный.

– Это я, Уна. Из больницы. Вы меня помните?

– А-а… – Он как будто даже попытался улыбнуться. – Уна.

А потом он завалился набок и замер.

Уна постояла рядом еще несколько минут, надеясь, что он очнется. Но он не шевелился. Тут в переулке показался мужчина, кативший ручную тележку с Фиш-Шэмблс. Пора было действовать.

– Я из больницы, – сказала Уна мужчине. – А это один из наших пациентов. Вы не поможете мне отвезти его туда?

– Доставим в целости и сохранности, не извольте беспокоиться. Эй, дорогуша, открой глазки! – крикнул мужчина прямо в ухо Рори.

Но поскольку тот не отреагировал, веселый помощник Уны взял его в охапку, довольно бесцеремонно затолкал в тележку и пошел следом за девушкой, которая показывала дорогу.


Отец Гилпатрик был немало удивлен, когда в конце ноября увидел перед своей дверью Брендана О’Бирна. На мгновение он подумал, не хочет ли Брендан часом поговорить с ним о сестре, и попытался сообразить, что можно сказать в ее пользу такое, что не слишком бы расходилось с правдой.

Но оказалось, что у Брендана есть более важная тема для разговора. Пояснив, что нуждается в совете, он сказал священнику, что пришел именно к нему, потому что наслышан о его рассудительности, а также потому, что отец Гилпатрик долго жил в Англии и хорошо изучил эту страну.

– Вы должны знать, – продолжил Брендан, – что О’Бирны, как и О’Тулы, владея землями к югу и западу от Дублина, всегда были вынуждены внимательно следить за событиями как в Дублине, так и во всем Ленстере. А теперь оказалось, что и там, и там английские короли. Вот О’Бирны и пытаются понять, что им делать.

Гилпатрику нравился Брендан О’Бирн. Нравились его сдержанность, скрупулезность, его пытливый ум ученого. Насколько знал Гилпатрик, глава клана О’Бирн до сих пор не пришел к королю Генриху на поклон в его плетеный дворец. Поэтому он поделился с Бренданом своими соображениями об игре, затеянной английским монархом с ирландскими королями, в которой тот принуждал их покориться ему, используя Стронгбоу как страшилку.

– И заметьте, как умен этот человек, – добавил он, – ведь, кроме того, что он поставил на власть в Дублине де Ласи, у него в запасе еще и другие земли Стронгбоу в Англии и Нормандии, которые он может отобрать в любой момент, если Стронгбоу вдруг решит проявить неповиновение.

О’Бирн слушал внимательно. Гилпатрик видел, что он прекрасно улавливает все тончайшие нити беседы. Однако следующий вопрос Брендана поразил его еще больше.

– Отец Гилпатрик, я все пытаюсь понять, в чем, собственно, клянутся наши ирландские вожди? Когда какой-нибудь ирландский король клянется в верности другому королю, более могущественному, это означает, что он получает защиту в обмен за дань. Но там, за морем, в Англии, это может означать что-то совсем другое. Вы можете мне сказать, что это?

– А-а… Да, это очень хороший вопрос.

Гилпатрик посмотрел на Брендана с искренним восхищением. Перед ним сидел человек, который хотел докопаться до самой сути. Точно такой же разговор сам Гилпатрик когда-то завел с верховным королем О’Коннором и архиепископом, и ни один из них, как он тогда догадался, так до конца и не понял, что он пытался им сказать. Гилпатрик подробно объяснил Брендану, как устроена система правления в Англии и во Франции.

– Любой вассал короля Генриха клянется ему в преданности и обещает каждый год снабжать его военной силой. Если рыцарь не может сам явиться с полным вооружением, то платит за наемника. Так что это чем-то напоминает дань скотом, которую получают ирландские короли. Вассал также обращается к своему лорду за правосудием, как делаем мы. Но на том сходство и кончается. Ирландия с незапамятных времен делилась на территории племен. Когда вождь приносит клятву, он делает это ради себя, ради клана, который возглавляет, ради племени. Но за границей племена давно исчезли. Земля поделена между деревнями, в которых живут землевладельцы и крепостные, то есть, считайте, рабы или что-то вроде движимого имущества. Их передают вместе с землями. И когда вассал приносит клятву верности своему сеньору, он вовсе не предлагает свою преданность в обмен на покровительство, он подтверждает свое право занимать эти земли, а плата может зависеть от их ценности.

– Подобный порядок ирландцам тоже знаком, – заметил Брендан.

– Верно, – согласился Гилпатрик. – По крайней мере, со времен Бриана Бору мы видели, как ирландские короли даровали земли своим сторонникам на исконных территориях племен. Но это всегда было исключением, а за морем это дело обычное. И мало того. Когда вассал умирает, его наследник должен заплатить королю большую сумму за право наследования – так называемый феодальный платеж. Есть и множество других обязательств. А в самой Англии действует еще более суровый порядок. Потому что, когда Вильгельм Нормандский отобрал Англию у саксов, он заявил, что вся она принадлежит ему лично по праву завоевателя. Он оценил каждый квадратный ярд английской земли с учетом того, какую выгоду и какой урожай они могут принести, и все это было записано в большую книгу. И теперь его вассалы могут лишь пользоваться землей с его милостивого согласия. Если кто-то из них провинится, королю даже не нужно наказывать его или требовать дань. Он просто отбирает землю и отдает ее кому пожелает. Это власть, которая и присниться не могла ни одному из верховных королей Ирландии.

– Неприятные люди эти англичане.

– Ну, если точнее, то нормандцы. Среди них есть такие, кто обращается с англосаксами как с собаками. Ирландец свободен внутри своего племени. Крестьянин-англосакс – нет. Мне вообще всегда казалось, – признался Гилпатрик, – что эти нормандцы больше заботятся об имуществе, чем о людях. Здесь, в Ирландии, мы, конечно, и спорим, и ссоримся, и сражаемся, и даже иногда убиваем, но если ирландцы не видят причин для гнева, в них всегда говорит человеческая доброта и уважение. – Гилпатрик вздохнул. – Может быть, дело просто в завоевании. В конце концов, мы ведь тоже с удовольствием покупаем английских рабов.

– Вы думаете, кто-нибудь из ирландских принцев понимает, что они могут принять на себя такие обязательства, когда встанут под защиту Генриха? – спросил Брендан.

– Сомневаюсь.

– А Генрих им это объяснил?

– Конечно нет.

– Что ж, – задумчиво произнес Брендан, – мне кажется, я понимаю, к чему все идет. Позднее англичане – не Генрих, он явно слишком умен для этого, но английские лорды, – будут искренне полагать, что ирландцы поклялись им в одном, а ирландцы будут думать, что клялись совершенно в другом, отсюда возникнет недоверие. – Он покачал головой. – Да, этот король Плантагенет – порождение самого дьявола.

– Как и вся его семья. И что вы будете делать?

– Не знаю. Но спасибо за совет, святой отец. Кстати, – с улыбкой добавил Брендан, – у меня не было возможности повидать ваших родителей и сестру. Вы не передадите им привет от меня? И особенно Фионнуле, конечно.

– Передам.

Брендан ушел. А Гилпатрик подумал, что для всей семьи стало бы благом, если бы Брендан женился на Фионнуле. Но ты для нее слишком хорош, Брендан О’Бирн, подумал Гилпатрик, слишком хорош.


Уне не понадобилось много времени, чтобы увидеть хорошее в молодом Рори О’Бирне. Проведя ночь в больнице, к утру он явно чувствовал себя лучше, и Уна предположила, что он сразу уйдет. Но к середине дня он все еще был там. К тому же с удовольствием разговаривал с обитателями больницы, которым его общество, похоже, нравилось. Фионнула в тот день не работала, и Рори, видя, что Уна нуждается в помощи, охотно спешил разделить с ней ее обязанности. Жена Палмера сочла его весьма приятным молодым человеком. А сам Палмер, хотя и вполне добродушно, пробормотал, что молодому человеку такого возраста следует найти себе другие занятия, за что тут же получил нагоняй от жены.

В тот день Рори так и не выразил желания покинуть больницу, заявив, что с радостью переночует в мужской палате. На следующее утро он сказал Уне, что должен купить лошадь в Дублине, поэтому ему придется туда вернуться. Скоро начиналось дежурство Фионнулы, но Рори ушел еще до ее прихода, а вернулся тогда, когда она уже ушла. Он был немного бледен. Торговец, с которым он имел дело, пытался подсунуть ему больную лошадь, но Рори вовремя заметил обман. Он как будто сердился из-за того, что не может уйти, но снова провел ночь в больнице.

На следующее утро он выглядел подавленным. Сидел во дворе, мрачно глядя перед собой, словно не знал, куда идти. Выкроив немного времени, Уна подошла к нему и села рядом. Какое-то время он молчал, но когда Уна мягко спросила, почему он так печален, Рори признался, что ему нужно принять трудное решение.

– Я должен вернуться… – Он махнул рукой на юг, в сторону Долины Лиффи и гор Уиклоу, и Уна предположила, что он имел в виду дом О’Бирнов, – но у меня есть другие планы.

– Вы снова отправляетесь в путешествие? – спросила она, подумав, что он лишь недавно вернулся из дальней поездки.

– Может быть. – Он помедлил и тихо добавил: – Или в очень далекое путешествие.

– И куда вы едете?

– Я думаю о паломничестве, – ответил юноша. – Может быть, в Компостелу или в Святую землю.

– Ох, ради всего святого! – воскликнула Уна. – Это такой дальний и опасный путь, через весь мир! – Она всмотрелась в Рори, пытаясь понять, всерьез ли он говорит. – Неужели вы действительно хотите добраться до Иерусалима, как Палмер?

– Это было бы лучше, – пробормотал юноша, – чем возвращаться туда. – И он снова махнул рукой в сторону дома своих родителей.

Уне невольно стало жаль его, и ей захотелось понять, почему ему так не хочется возвращаться в семью.

– Вы можете остаться здесь на несколько дней, – предложила она. – Здесь тихо, вы отдохнете – и душой и телом. Вам нужно помолиться, – сказала она и, увидев на его лице растерянность, добавила: – Помолитесь, и обязательно получите ответ на свои молитвы! – Втайне она уже решила и сама помолиться за него.

Так он задержался в больнице еще на день. Когда Уна рассказала Палмеру о планах бедняги Рори и о его неприятностях, тот лишь холодно взглянул на нее и заметил:

– Возиться с такими, как он, значит попусту тратить время.

Она удивилась, услышав такую жесткую отповедь от этого доброго человека, который и сам когда-то совершил паломничество, но потом решила, что Палмер просто ее не понял. А еще ее немного обидел его покровительственный тон. Заметив досаду девушки, Палмер тихо добавил:

– Он мне напоминает одного юношу, которого я знавал прежде.

– Может быть, – осторожно предположила Уна, – вы просто плохо знали того юношу.

Она никогда не позволяла себе разговаривать с Палмером в подобном тоне и тут же спохватилась, не зашла ли она слишком далеко в своей дерзости. Но, к ее удивлению, Палмер совсем не рассердился.

– Может быть, – ответил он с неожиданной грустью, причины которой она не поняла.

На следующее утро снова пришла Фионнула. Она вежливо поздоровалась с Рори, но не проявила желания поговорить с ним. Когда Уна отметила это, Фионнула покосилась на нее и тихо сказала:

– Меня интересует Брендан, Уна.

Больше они к этой теме не возвращались.

Однако днем, когда Фионнула разговаривала с одним из больных, Уна снова увидела, что Рори уныло сидит во дворе. Уже после их разговора ей вдруг пришло в голову, что быть членом такой знатной семьи, наверное, нелегко, особенно когда приходится постоянно сравнивать себя с таким уважаемым человеком, как Брендан. Паломничество в Святую землю, безусловно, могло сделать Рори заметной фигурой. Но чего он хотел на самом деле?

– Они меня мучают! Презирают! – внезапно взорвался юноша и так же внезапно вновь погрузился в уныние. – Рори – ничтожество, вот что они говорят. Брендан – вот настоящий мужчина. Ну да, так и есть. А что сделал я за всю свою жизнь?

– Вы должны набраться терпения, Рори, – сказала Уна. – Для вас, как и для всех остальных, у Бога тоже есть свой замысел. И если вы будете молиться и прислушиваться, вы его узнаете. Я уверена, вас ждет великое предназначение. Ведь вы этого хотите?

И он признался, что это так.

Его неожиданная откровенность тронула Уну и даже немного польстила ее самолюбию. Глядя на его чуть сутулую фигуру и благородное лицо, омраченное печалью, она с болью в сердце думала о том, сколько прекрасных дел мог бы совершить этот блестящий юноша, с его умом и высоким происхождением, если бы нашел себя. Едва понимая, что делает, она протянула руку и на одно мгновение коснулась его руки. Потом она услышала, как ее зовет Фионнула, и ей пришлось уйти.

Если бы только она тогда не поговорила с Фионнулой. Если бы умолчала о признании Рори, как ей и следовало поступить. Она так и не смогла потом простить себя за свою глупость. Но так уж случилось. Пока они вместе работали, Уна простодушно рассказала подруге о намерении Рори отправиться в Святую землю и о своей тревоге за него.

А в тот же вечер эта безголовая Фионнула возьми и брякни ему:

– Значит, собираетесь в Иерусалим, Рори? Наверное, много вина по дороге выпьете?

И засмеялась, а Рори с укором посмотрел на Уну, едва не разбив ей сердце. На следующее утро он ушел.

Мало того, когда Уна совершенно заслуженно упрекнула Фионнулу за такое бессовестное поведение по отношению к бедному юноше, та, к ее изумлению, просто расхохоталась ей в лицо.

– Да ты в него влюбилась, Уна! – воскликнула она. – Ты что, не понимаешь?

– Ты лжешь! С ума сошла?

– Не больше, чем ты. И надо же было тебе влюбиться в такого никчемного парня!

– Он не такой! И я не влюбилась!

Уна была так смущена и разгневана, что едва могла говорить. А Фионнула все смеялась, и от этого Уна ненавидела ее еще сильнее. Потом эта глупая девчонка убежала, а ей оставалось только сокрушаться, как люди могут быть такими непонятливыми.

Она не видела Рори до самого декабря. Случилось это на следующий день после того, как отец Гилпатрик уехал в Кашел на большой совет. Многие из королевского лагеря тоже отправились туда, и в Дублине впервые за последнее время стало потише. Жена Палмера ушла на рынок. Фионнула уже собиралась домой, когда они вдруг увидели, что жена Палмера возвращается с каким-то молодым человеком. Это был Рори.

– Я встретила его на рынке, – пояснила женщина. – И просто не могла допустить, чтобы этот замечательный юноша уехал, не повидав двух моих девушек.

Если даже Рори и не слишком хотел идти, виду он не показал. Он приветливо поздоровался с кем-то из пациентов, чем весьма их порадовал, а потом сообщил, что последнее время проводил с семьей. Уне хотелось спросить, не изменились ли его намерения насчет паломничества, но она побоялась. Повисла неловкая пауза, после чего разговор начала Фионнула.

– Вы видели своего кузена Брендана? – спросила она. – Он уже несколько недель здесь не появляется.

– Видел.

Уне вдруг показалось, что он слегка смутился. Она взглянула на Фионнулу и по ее лицу поняла, что та тоже это заметила.

– Надеюсь, с ним все в порядке? – продолжила Фионнула.

– О-о… Ну да, конечно. У Брендана всегда все хорошо.

– Он еще не собирается жениться? – дерзко спросила Фионнула.

Теперь уже смущение и растерянность Рори нельзя было не заметить.

– Кажется, ходят такие разговоры. На ком-то из клана О’Тулов. Но точно не скажу, по-моему, это еще не решено. Я уж точно узнаю обо всем последним, – сухо добавил он.

Нет, подумала Уна, это Фионнула узнает обо всем последней. Она с сочувствием посмотрела на подругу. Но та и глазом не моргнула.

– Что ж, спору нет, он человек достойный, – сказала она. – Может, его жене и не придется часто смеяться, но если она и сама человек серьезный, то будет счастлива, я уверена. – Фионнула очаровательно улыбнулась. – А вы возвращаетесь в Дублин, Рори?

– Собирался.

– Тогда можем пойти вместе, я как раз иду домой.

После этого о Брендане Фионнула никогда не упоминала. Что до Рори, то его Уна больше не видела. Пару раз до нее доходили слухи, что он в Дублине, она даже спрашивала Фионнулу о нем, но та всегда отвечала, что ничего не слышала о Рори.


Скала Кашел. Прошло уже семьдесят лет с тех пор, как король О’Брайен передал эту древнюю крепость Манстера в собственность Церкви для размещения здесь резиденции архиепископа. Это величественное место как нельзя лучше подходило для большого совета, думал Гилпатрик, ведь среди манстерских священников было немало таких же пылких сторонников реформ, как он сам. Совет должен был стать поистине великим событием. Сюда съехались почти все епископы, многие настоятели монастырей и даже посланник самого папы. И все же, приближаясь к серой каменной громаде, Гилпатрик чувствовал неуверенность.

Наблюдать за королем Генрихом было очень любопытно.

Прежде всего, хотя король сам и созвал этот совет, кресло председателя он предложил занять послу из Рима, полагаясь на него во всем, а сам молча сидел у стены. Одет он был, как всегда, просто, в свой любимый зеленый костюм для охоты. Его коротко подстриженные волосы чуть отливали рыжиной, напоминая о предках-викингах. Поглядывая на короля, Гилпатрик заметил на его застывшем лице какое-то хищное выражение и невольно поймал себя на мысли, что монарх похож на хитрого лиса, который наблюдает за несмышлеными цыплятами.

Кроме папского посла, на совете присутствовало несколько выдающихся английских священнослужителей, именно один из них на первом же собрании сообщил Гилпатрику и Лоуренсу О’Тулу нечто интересное.

– Вы должны понять, – негромко сказал он им во время перерыва, – что король Генрих очень хочет произвести хорошее впечатление. Та история с Бекетом… – При этих словах он понизил голос. – Знаете, в Англии есть епископы, которые считают, что Бекет виноват не меньше Генриха. И насколько я могу судить, просто по той причине, что он умеет управлять государством, Генрих едва ли мог отдать приказ о таком убийстве, это немыслимо. Как бы то ни было, – продолжил он, – король желает продемонстрировать свою набожность, которая, уверяю вас, совершенно искренняя, – поспешил добавить он, – и он полон решимости убедить папу, что предпринимает все усилия для того, чтобы присоединить Ирландскую церковь к реформам, к которым, как мы знаем, вы оба стремитесь. Конечно, – завершил он, – не все ирландские церковники так стремятся очистить Церковь, как вы.

Посланник Рима желал, чтобы собрание сначала составило отчет обо всех нынешних недостатках Ирландской церкви. Как и на предыдущих советах такого рода, епископы в основном горели желанием приблизить ирландские порядки к тем, что главенствовали во всем остальном западном христианском мире, – там власть в основном принадлежала епископствам и приходам, а не монастырям. Настоятели, получавшие должность по наследству, не без основания возражали, что таково древнее устройство монастырской и племенной жизни и оно лучше всего подходит этой стране. Гилпатрик зачарованно слушал архиепископа О’Тула, который, будучи и настоятелем, и священником, и аристократом, как многие из них, оказывал другим настоятелям грамотную поддержку.

– Думаю, у нас вполне могут ужиться оба порядка, в зависимости от территорий.

В ответ на требование о том, что передачи должности священнослужителя по наследству больше быть не должно, он снова мягко возразил:

– Самое главное – подходит ли человек для этой должности. Если не подходит, он должен освободить свое место. Нельзя отстранять священника только по той причине, что он получил сан от родственника. В древнем Израиле все священники получают пост по наследству. Дух исходит от Бога, а не от соблюдения случайных правил.

Впрочем, далее архиепископ говорил уже о другом. Его страстная, убедительная речь коснулась и внутренней реформы, и необходимости смены приходских священников, зачастую малограмотных, и расширения приходов, и сбора церковной десятины. Все собравшиеся, среди которых было немало представителей знатных аристократических семей, как и сам архиепископ, с почтительным вниманием слушали этого удивительного человека, известного своей высочайшей духовностью. Позже был составлен отчет, который, по общему мнению, вполне отвечал всем требованиям.

Немного погодя один английский священник отвел в сторонку архиепископа и Гилпатрика.

– Отчет весьма неплох, – сказал он, – но неполон. В нем не хватает… – он поискал подходящее слово, – убедительности. – Он серьезно посмотрел на архиепископа. – Разумеется, ваше стремление к реформам сомнений не вызывает, однако далеко не все священнослужители на вашей стороне. Отчет в том виде, в каком он есть сейчас, может быть использован послом Рима или даже королем Генрихом, если он того пожелает, в чем я лично не уверен, для того, чтобы утверждать, будто Ирландская церковь не слишком серьезно относится к реформам. В Риме, возможно, могут даже счесть, что здесь нужны другие епископы – со стороны, не из Ирландии.

– Вряд ли, – усомнился О’Тул.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Гилпатрик.

– Вопрос о наследовании церковных должностей вызовет большие трудности, – пояснил англичанин. – И еще женатые священники… – Тут он посмотрел на Гилпатрика. – В Англии священникам запрещено жениться уже больше века. Папа этого не потерпит. – Гилпатрик подумал о своем отце и покраснел. – Но самое главное – это забота о нашей пастве. Мы не можем закрывать глаза на распущенность, которая царит во многих частях острова! Да что там говорить, даже в Дублине открыто заключаются браки, явно противоречащие каноническим законам! Например, мужчина женится на жене брата. Это недопустимо! – Он покачал головой, а Гилпатрик покраснел еще сильнее. – Однако об этом в отчете нет ни слова.

– И что, по-вашему, мы должны сделать? – спросил Гилпатрик.

– Полагаю, – ровным тоном произнес англичанин, – наш маленький комитет должен подумать, как можно улучшить те части отчета, которые требуют улучшения, а те, что уже и без того совершенны, оставим без изменения. – Он повернулся к архиепископу О’Тулу. – Мне бы хотелось, чтобы отец Гилпатрик, как ваш представитель, поработал с нами над подготовкой исправленной редакции сего документа. Разумеется, она будет представлена вам на утверждение.

На том и порешили. И несколько дней спустя был готов новый отчет, который посланник папы лично рекомендовал собранию. Понадобился не один день, чтобы убедить ирландских священников согласиться с ним, и это неудивительно, ведь новый отчет стал просто убийственным. Каждый недостаток, каждая небрежность, каждое отступление ирландцев от принятого на континенте кодекса были безжалостно выставлены напоказ. Когда Гилпатрик и английский священник показали отчет О’Тулу, архиепископ преисполнился сомнений.

– Это слишком резко, – сказал он.

– Верно, – ответил англичанин. – Но согласитесь, о каком рвении он говорит. – Англичанин улыбнулся. – Теперь никто не сможет обвинить Ирландскую церковь в недостатке честности.

– А разве не следовало бы упомянуть о той работе по реформированию, которую мы уже проделали в Ирландии, и о том, что мы намерены сделать в будущем? – спросил архиепископ.

– Безусловно. Это ключ ко всему. Именно это мы должны отразить в нашем следующем отчете. И чем скорее, – ободряюще добавил он, – тем лучше.

В итоге неприятный отчет был одобрен, и папский посол предложил собранию перейти к обсуждению того, какие реформы уже проведены и что предстоит сделать в ближайшем будущем. С этой частью совет справился не в пример легче, и к началу февраля был готов второй отчет. Посланец Рима поблагодарил всех, а король Генрих, который все это время лишь скромно наблюдал со стороны, поздравил всех с отличной работой. На том совет в Кашеле и завершился.

Архиепископ О’Тул, безусловно, был доволен далеко не всем, однако Гилпатрик считал, что поработали они в целом неплохо.


Этот моряк появился хмурым мартовским утром. Над Долиной Лиффи неслись грозовые тучи. Палмер с женой ушли в королевский лагерь, оставив больницу на попечении Уны и Фионнулы. Волосы моряка были мокры от дождя. Он спросил, кто из девушек Уна.

– У меня поручение от твоей матери, – сказал он. – Она просила передать, что твой отец очень болен. Но если он сможет снова подняться, то вернется в Дублин, потому что хочет увидеть Ирландию, до того как умрет.

Глаза Уны наполнились слезами. Она очень хотела увидеть родных, но не при таких печальных обстоятельствах. В голове сразу пронеслась уйма вопросов. Как они будут жить? Если ее отец умрет или будет слишком слаб, чтобы работать, ей с матерью придется кормить всю семью, потому что братья еще слишком малы, чтобы стать хорошими мастерами. И где они будут жить? Вот если бы удалось получить их старый дом, на любых условиях. Это могло бы помочь отцу поправиться. Может быть, Палмер сумеет как-то посодействовать? Она решила попросить у него совета, как только он вернется.

А пока она поделилась своими сомнениями с Фионнулой. С тех пор как зимой ее надежда выйти замуж за Брендана развеялась, Фионнула была слегка подавлена. Иногда к ней возвращалась прежняя живость, но в последние две-три недели она казалась рассеянной, словно ее снедала какая-то тайная тревога. Однако в тот день Фионнула, к ее чести, проявила искреннее сочувствие к Уне. Выслушав девушку, она обняла ее и сказала, что все будет хорошо.

Вскоре после полудня вернулись Палмер с женой, но по его лицу сразу стало ясно, что разговора не получится. Когда Уна подошла к нему, он грустно улыбнулся и сказал:

– Не сейчас, дитя мое.

И прошел мимо нее, направляясь к своей комнате; его жена шла следом. Прошло два часа, и никто из них так и не вышел. Девушки терялись в догадках, что могло случиться.

Фионнула была во дворе, когда увидела, как он входит в ворота. Небо слегка очистилось, но холодный мартовский ветер со свистом налетал на плетеную изгородь, хлопая калиткой. В эту минуту Уна как раз выходила из женской палаты. По ее недоуменному взгляду Фионнула поняла, что вошедшего Уна не знает. Фионнула не отрываясь смотрела на него.

Питер Фицдэвид тоже смотрел на нее. Лицо у него было мрачным. Даже если он чувствовал смущение, то хорошо это скрывал.

– Твой брат Гилпатрик попросил меня сходить за тобой, – тихо сказал он. – Я должен отвести тебя домой. Я с ним встретился в королевском лагере, – добавил он в объяснение.

Фионнула вдруг испугалась. Неужели что-то случилось с родителями? Уна уже стояла рядом.

– Но почему? – спросила она.

– Вы не слышали? Палмер вам ничего не сказал? – Питер выглядел удивленным. Потом он медленно кивнул: – Это все король Генрих… Он закончил свои дела в Ирландии и собирается уезжать. Осталось кое-что уладить в Дублине, этим он сейчас и занимается. Боюсь, Фионнула… – Питер немного помолчал, – для твоего отца это ничем хорошим не закончится, хотя к нему отнеслись с особым уважением, – добавил он. – Ему оставили южную часть его земель. Которые он, разумеется, теперь получил от короля как его вассал. Но вся северная часть его владений, рядом с Дублином, перешла к человеку по имени Бэггот. Твой отец очень расстроен. – Питер снова замолчал. – Боюсь, – сказал он наконец, – теперь будет в порядке вещей даровать и отбирать.

Девушки ошеломленно уставились на него. Первой опомнилась Уна:

– И с Палмером тоже так поступили?

– Он еще больше пострадал, можно сказать. Король забрал все его земли в Фингале для своих рыцарей. Оставил ему только кусок земли возле Дублина, но этого едва хватит, чтобы прокормиться самому и поддерживать больницу. Король, конечно, учел, что у Палмера нет наследников. И позаботился только о больнице.

Уна подавленно молчала. Как после такого удара она может беспокоить Палмера просьбами о своей несчастной семье?

– Все старые привилегии облетают, как листья осенью, – добавил Питер. – Домов в городе это тоже касается.

– А что получаешь ты сам? – холодно спросила Фионнула.

– Я? – Питер пожал плечами. – Я ничего не получаю, Фионнула. У Стронгбоу хватает родни, о которой надо позаботиться, а как только сюда прибыл король Генрих, власть Стронгбоу что-либо даровать вообще сильно уменьшилась. Король Генрих меня едва знает. Я ничего не получу в Ирландии. И наверное, уеду вместе с королем. Стронгбоу убедил его взять меня с собой, так что, может быть, где-то в других краях мне повезет больше.

Фионнула внимательно его выслушала. И грустно улыбнулась.

– Значит, мы тебя больше не увидим, Валлиец, – сказала она уже мягче.

– Нет.

– Что ж, надеюсь, тебе здесь было хорошо.

– Да. Очень.

Еще мгновение они смотрели друг на друга. Потом Фионнула вздохнула:

– Тебе незачем сопровождать меня домой, Валлиец. Я тут закончу кое-какие дела и сама пойду.

Во время этого недолгого разговора, который ей показался довольно бессмысленным, Уну заинтересовала только одна фраза, оброненная Питером.

– Хотелось бы знать, что будет с домом моего отца, – шепнула она на ухо Фионнуле.

– Валлиец! – крикнула Фионнула. – Это Уна Макгоуэн, ты сейчас живешь в ее доме. Она хочет знать, что будет с ним дальше.

– Вообще-то, так получилось, что я действительно это знаю, – ответил Питер. – Сюда приезжают торговцы из Бристоля, и этот дом, как и многие другие, передан одному из них. Я даже знаком с этим человеком. Его зовут Дойл.

Уна думала, что Фионнула уйдет вслед за Питером, но, к ее удивлению, девушка не торопилась уходить. Через полчаса встревоженная Уна отправилась ее искать и нашла в каморке в дальнем конце мужской палаты, в той самой, где она встречалась со священником. Фионнула стояла на коленях и тихо плакала. Желая ее утешить, Уна села на пол рядом с ней.

– Могло быть и хуже, Фионнула, – напомнила она подруге. – Твоя семья все равно осталась богаче многих. Уверена, твой брат однажды станет епископом. Да и женихов у тебя еще будет полным-полно.

Но все утешения были напрасны. Плечи Фионнулы продолжали вздрагивать.

– Сначала Брендан, – пробормотала она сквозь слезы. – Потом мой Валлиец. Все меня бросают.

Хотя это и казалось немного некстати, но Уне так хотелось успокоить подругу, что она возьми и скажи:

– Может, тебе снова повидаться с тем священником?

Однако после этих слов Фионнула расплакалась еще сильнее. Наконец она подняла голову и повернула к подруге лицо, залитое слезами:

– Уна, ты не понимаешь, глупая ты малышка. Ты ничего не понимаешь. Я беременна!

– Беременна? Бога ради, Фионнула, кто это сделал?

– Рори О’Бирн, Уна. Помоги мне Господь… Это Рори.


На этом корабле собралось много разного народа: гончары, плотники, шорники, каменщики и мелкие торговцы. Многих Дойл сам привез из Бристоля. Корабль, разумеется, тоже принадлежал ему. Апрельский день был ветреным, но ясным, когда корабль пересек зеленоватое море.

Темные глаза Дойла смотрели, как деревянная пристань Дублина становится все ближе и ближе.

– Ты готов? – спросил Дойл, даже не оборачиваясь.

– Как всегда, – ответил мужчина помоложе, стоявший за его спиной.

Когда шесть лет назад он впервые пришел в дом к Дойлу, то был совсем мальчишкой, а теперь носил короткую бородку клинышком, а лицо его обветрилось от долгих морских путешествий.

– Ты готов расплатиться за свое преступление?

– Придется. Ты не оставил мне выбора. – Мужчина мрачно улыбнулся. – Но после этого ты меня не удержишь.

– Не забывай, что пока ты еще у меня на службе.

– Верно. Но в Дублине мне обязательно повезет, и я от тебя избавлюсь.

Дойл промолчал. Кто знает, думал его собеседник, что на уме у этого хитреца. Бристольскому купцу и правда было о чем поразмышлять. Хотя он и вел торговые дела с Дублином, сам не бывал здесь уже много лет. Теперь, с учетом новых возможностей, открытых только что отбывшим в Англию королем Генрихом, он был вынужден переехать туда, хотя и не особо к этому стремился. Молодой человек, который стоял сейчас за его спиной, должен был гордиться, что именно ему Дойл собирался поручить вести дела в Дублине. Когда этот юноша впервые появился в его доме, то был жалким, ни на что не годным тюфяком. Но за шесть лет Дойл не только воспитал в нем мужчину, но и сделал из него дельного купца. И если бы торговля в Дублине пошла в гору, когда-нибудь и внуки Дойла могли бы перебраться сюда и продолжить семейное дело. Но до этого еще далеко. А пока, прежде чем передать бразды правления молодому человеку, Дойл должен был сам хорошенько во всем разобраться, получше узнать этот город и понять, какую выгоду здесь можно извлечь. Многие из его знакомых купцов недавно переехали сюда, по крайней мере на время, но доверять он мог лишь единицам из них. И конечно же, здесь жил тот добрейший человек, с которым Дойл познакомился много лет назад, когда последний раз приезжал сюда. Айлред Палмер. Именно его Дойл собирался навестить в первую очередь.


Когда Уна увидела его, то почувствовала, как сжалось сердце.

Даже услышав, кто в тот день придет в гости к Палмеру, она все еще не решалась поговорить с ним. Она так переживала, что до сих пор не попросила его о помощи, которую он теперь вряд ли мог ей оказать, что даже ни слова не сказала ему о возвращении отца. Но понимая, что Палмер все равно в свое время обо всем узнает и очень удивится ее молчанию, она наконец набралась храбрости и подошла к нему.

– Значит, этот бристольский купец, который хочет со мной встретиться, получил дом твоего отца? А ты говоришь, отец скоро возвращается… – Айлред задумался. – Конечно, я расскажу ему о твоем положении. Но как он поступит, никто не знает. – Палмер вздохнул. – Раньше мне никогда не приходилось никого умолять, Уна. Видимо, пришло время научиться.

Девушке всем сердцем стало жаль этого славного человека.

Когда их гость вошел в больничные ворота и вслед за Палмером и его женой скрылся в небольшой пристройке позади здания, Уна поняла, что все ее надежды рухнули. Одного взгляда на этого высокого, сурового человека с темными пугающими глазами было достаточно, чтобы понять: доброты от него можно не ждать. Такие люди всегда получают то, что хотят, даже если для этого им придется идти по головам. Он ни за что не проявит милосердия, и отцу Уны придется умереть на пороге собственного дома, а ее мать станет побираться на улице, по крайней мере до тех пор, пока Палмер не приютит ее.

Но что делать ей, когда Дойл откажет Палмеру в его просьбе? Весь вечер, пока купец из Бристоля ужинал с Айлредом и его женой, этот вопрос не оставлял Уну. Несмотря на безнадежность ее положения, сдаваться она не собиралась. Если будет нужно, решила Уна, она сама пойдет к этому человеку и будет умолять его. Ничего другого ей не оставалось.

Уна попыталась это представить. Простая мольба о милосердии явно стала бы напрасной тратой времени. Но что она могла предложить ему? Работать на него бесплатно, как его служанка? Вряд ли этого будет достаточно, чтобы вернуть дом. Продать себя в рабство? Пожалуй, и это не лучше. Что же еще?

Ее тело. Ничего другого она придумать не могла. Что, если стать его служанкой и вдобавок отдаться ему? Ей казалось, что человек вроде Дойла вполне мог принять такие условия. Но даже если он сочтет ее привлекательной, как ей самой пересилить себя? Только представив себе его неприятное смуглое лицо, она содрогнулась. Отдаться, как какая-нибудь шлюха, такому человеку… Сможет ли она заставить себя сделать это? Наверное, для таких девушек, как Фионнула, думала она, это не так уж трудно. Ей даже на секунду захотелось стать похожей на них. Но она слишком хорошо знала, что сделана из другого теста и изменить себя никогда не сможет. А потом она подумала о своем несчастном и таком хрупком отце и, закусив губы, сказала себе: «Да, если понадобится, я сделаю это ради него».


Айлред Палмер прекрасно помнил Дойла, хотя их торговые сделки то ли шестилетней, то ли семилетней давности были не слишком значительны. Палмер знал, какое высокое положение занимает этот человек в Бристоле, и то, что Дойл пришел к нему за советом в такое непростое время, даже немного польстило его самолюбию.

– С тех пор как я открыл эту лечебницу, – сказал он купцу, – я почти не занимаюсь торговлей в порту, поэтому вряд ли смогу быть вам полезен.

Глядя на этого мудрого старого норвежца и его милую жену, Дойл с сожалением думал о том, какое жестокое время выпало на их долю. Они имели полное право негодовать, ведь он был здесь чужаком. Однако он должен был завершить начатое, а такие люди, как он, никогда не отступают от своей цели. Поэтому он вежливо, но твердо продолжал расспрашивать Айлреда о городе, о том, какие здесь есть ремесла, что продают и покупают, кому из купцов можно доверять. Как он и ожидал, Палмер действительно знал очень много. Когда они доели мясо и на стол подали сладкие пироги и сыр, бристольский купец чувствовал себя уже вполне раскованно, выпил вина и перешел к более общим темам, а потом согласился ответить на вопросы Палмера.

Особенно Палмер интересовался городским управлением Бристоля, а также тем, какие они имеют торговые привилегии и какие налоги должны платить королю.

– Просто я думаю, – сказал он, – нам теперь следует ждать чего-то подобного в Дублине.

Дойл подробно отвечал на все его вопросы.

Пока они разговаривали, Айлред внимательно наблюдал за своим гостем. Он и сам толком не знал, что надеется увидеть – возможно, нечто такое, что позволило бы ему проникнуть в мысли Дойла, некий ключ к его характеру, которым можно было бы воспользоваться, к примеру, для того, чтобы убедить Дойла проявить доброту к Уне и ее родным. Фамилия Дойла предполагала его ирландское происхождение, и Айлреду казалось, что он что-то слышал о родных купца в Ирландии. Может быть, это помогло бы?

– Вы собираетесь переехать в Дублин? – спросил он.

– Не сейчас, – ответил Дойл. – У меня есть молодой партнер, и он будет вести мои дела здесь какое-то время. Очень способный юноша.

– Значит, родных в Дублине у вас нет, – пустил пробный шар Палмер.

– Мы, вообще-то, из Уотерфорда. Там у меня есть несколько родственников, – сказал Дойл. И вдруг впервые улыбнулся. – Последний из моих родных, живших в Дублине, так и остался здесь. В битве при Клонтарфе. Он был скандинавом, вроде вас, только из Дании. Один из старых морских бродяг.

– В той битве пало много храбрецов, – кивнул Айлред. – Может, я о нем и слышал.

– Может быть. По правде говоря, – продолжил Дойл, – моя родня в Уотерфорде никогда ничего особо и не знала о нем, кроме того, что он был грозным воином. Он был в числе тех, кто напал на лагерь Бриана Бору. И чуть не убил самого короля, насколько мне известно.

Стало ясно, что суровый бристолец, каким бы холодным он ни казался, гордится своим предком.

– И что с ним случилось? – спросил Палмер.

– Мы так и не узнали. Говорят, за ним погнались враги, и больше его не видели. Думаю, его убили гвардейцы Бриана Бору.

– А как его звали?

– Сигурд, – с гордостью ответил торговец. – Меня тоже так зовут. Сигурд.

– Ох… – невольно выдохнул Айлред.

– Вы о нем слышали? – воскликнул Дойл, едва сдерживая волнение.

– Возможно, – ответил Палмер. – Надо подумать, но возможно…

Впрочем, сомнений почти не оставалось. Наверняка это был тот самый Сигурд, который явился к его предку Харольду и был убит священником. Кто бы теперь вспомнил о нем, думал Палмер. Разве что он сам, да еще родные Фионнулы. Дойл, очевидно, ничего не знал о дурной славе своего предка. И теперь Палмер, не имея другой возможности, был вынужден умолять о милосердии потомка злобного убийцы, который к тому же считает своего предка героем. На мгновение, всего лишь на мгновение, Палмера охватило искушение унизить этого человека, обладавшего властью над ним, но он тут же подумал о бедной малышке Уне, и его добрая душа победила.

– Мне кажется, я слышал, – сказал он, ничуть не солгав, – что это был сущий дьявол.

– Тогда это точно он, – с довольным видом согласился Дойл.

После небольшой заминки гость, очевидно, готов был уже перейти к другой теме, но, видя, в какое воодушевление привел Дойла разговор о его предке, Палмер решил попытать счастья и заговорить об Уне.

– Я бы хотел попросить вас о небольшом одолжении… – начал он и тут же увидел, как в глазах Дойла появилась настороженность, но он не остановился и быстро рассказал печальную историю Уны и ее отца. – Сами понимаете мое нынешнее положение, – добавил он. – Я могу дать этой семье временное пристанище, но… Вы не могли бы найти способ как-то помочь им?

Дойл пристально смотрел на него. Понять, о чем он думает, было невозможно, но Айлреду показалось, что в темных глазах бристольца мелькнуло веселье. Причины его Палмер не понял, разве что гостя забавляло то, что проситель сам в одночасье лишился всего. Так или иначе, но тот, кто просит о милости, не может позволить себе обижаться, поэтому Палмер смиренно ждал, что ответит Дойл.

– Я собирался поселить там своего партнера, – сказал наконец Дойл. – Вряд ли он захочет остаться без жилья. И, кроме того, – тихо добавил он, – у меня нет привычки помогать людям, которых я не знаю и которым ничем не обязан.

Это было предостережение Палмеру не заходить слишком далеко. Айлред все понял и промолчал. Но тут вмешалась его жена.

– Мы всегда знали, – мягко сказала она, – что стали гораздо счастливее, работая в этой больнице, чем были раньше, когда имели хороший достаток. Я уверена, – она ласково улыбнулась Дойлу, – что вам в вашей жизни тоже доводилось не только чувствовать добро, но и самому проявлять его.

Пока его жена произносила свою маленькую речь, Айлред довольно нервно поглядывал на Дойла, боясь, что гостю это не понравится. Но то ли простодушие этой славной женщины так подействовало на него, то ли сами ее слова, только торговец вовсе не казался рассерженным.

– Это верно, – признал он, – раз или два в жизни ко мне действительно были добры. – Он бросил на нее насмешливый взгляд. – Но возвращал ли я добро, это другой вопрос.

После этого он надолго замолчал, явно не желая больше говорить на эту тему. Но жену Айлреда не так легко было обескуражить.

– Вы можете рассказать о самом добром поступке по отношению к вам? – спросила она.

Несколько мгновений Дойл задумчиво смотрел на нее, как будто размышлял о чем-то совсем другом, и наконец заговорил:

– Есть одна история. Это случилось много лет назад. – Он медленно кивнул, словно подтверждая свои мысли. – У меня двое сыновей. Старший всегда был крепок духом, но второй в юности попал в дурную компанию. Я ничуть не встревожился, потому что считал: раз он мой сын, у него хватит ума не натворить глупостей. – Дойл вздохнул. – Но я ошибся… В общем, однажды он исчез. Просто исчез. Шли дни, а я понятия не имел, где он. Потом узнал, что он воровал у меня деньги – в основном на игру, ну и на разное другое. Сумма получилась немаленькая. Конечно, вернуть ее он не мог. И так боялся меня – не без причины, – так стыдился, что сбежал. Прошли месяцы. Прошли годы… – Дойл умолк.

– И что вы сделали? – спросила жена Айлреда.

– Вообще-то, я лгал, – сознался Дойл. – Я хотел защитить его имя, но и собственную гордость тоже. И потому говорил всем, что отправил его во Францию по семейным делам. Но поскольку мы ничего о нем не слышали, я стал думать, что его, возможно, уже нет в живых. Наконец мы кое-что узнали. Его взял к себе в дом один лондонский торговец. Забавно, я ведь даже немного знал того человека. Он взял к себе моего сына и относился к нему как отец – довольно строгий отец – и помог ему начать свое дело, чтобы сын смог со мной рассчитаться. А потом этот торговец заставил сына прийти ко мне и просить прощения. Это был добрый поступок, если вам угодно. – Он помолчал. – И отплатить за такое просто невозможно. Остается лишь принять.

– И вы простили своего сына? – спросила она.

– Простил, – ответил бристолец. – Честно говоря, я был рад уже и тому, что он жив.

– Он вернулся к вам?

– Я поставил ему два условия. Он должен был позволить мне простить ему остаток долга. Ведь в том, что случилось с ним, была и моя вина. Я проклинал себя за то, что был слишком суров с ним. Это я вынудил его сбежать из дому.

– А второе условие?

– Он должен был жениться на той, которую я для него выберу. Ничего необычного в этом нет. Я нашел ему хорошую, порядочную девушку. Они счастливы. – Дойл внезапно встал. – Поздно уже. Спасибо за гостеприимство. – Он повернулся к жене Айлреда. – Долг платежом красен, как говорят. Я подумаю о той девушке и ее родных и утром дам вам знать.

Когда Дойл ушел, Палмер с женой еще долго сидели за столом.

– Я уверена, он ей поможет, – сказала она.

– Не говори ничего Уне, – ответил Палмер. – Давай подождем, посмотрим, что он сделает.

Они еще немного помолчали, пока наконец его жена снова не заговорила:

– Как странно, что его сын поступил так же, как Харольд. И сам Дойл придумал эту историю с поездкой в Лондон, совсем как мы тогда. Только мы всем говорили, что Харольд отправился в паломничество.

– Но его сын вернулся, – мрачно пробормотал Айлред. – Думаю, это я виноват в том, что Харольд ушел.

– Ты никогда не был суров к нему.

– Нет. Я был слишком добр. – Палмер махнул рукой в сторону палат. – Что еще можно сделать, если обкрадываешь своего отца, а твой отец – Айлред Палмер?

Она хотела сказать мужу, что их сын, возможно, жив, но потом решила не бередить эту рану.

– Будем надеяться, – сказала она, – что Дойл все-таки поможет Уне.


На следующее утро Уна подходила к больнице, когда увидела высокого красивого мужчину с рыжеватыми волосами и загорелым лицом. Он спросил, где можно найти Палмера, но девушка не поняла, что его прислал Дойл.

Она хотела показать ему дорогу, но оказалось, что он знает, куда идти. Когда он вошел в ворота, из дверей больницы как раз выходил сам Айлред. Уна вошла во двор вслед за мужчиной и увидела, как Палмер озадаченно смотрит на него. Ей и в голову не могло прийти, что они знакомы. И уж точно Палмер изумился еще больше, когда мужчина вдруг упал перед ним на колени и воскликнул:

– Отец!


Следующей зимой, через девять месяцев после того, как король Англии Генрих покинул остров, дублинский архиепископ О’Тул вызвал отца Гилпатрика в свои личные покои и протянул ему три документа. Прочитав первый из них, молодой священник продолжал смотреть на пергамент так, словно увидел призрак.

– Вы уверены, что это подлинник? – спросил он.

– Никаких сомнений, – ответил архиепископ.

– Интересно, – тихо пробормотал Гилпатрик, – что скажет мой отец…

Год выдался трудным. Разумеется, брак Фионнулы и Рори О’Бирна был вынужденным. Отец девушки твердо настаивал на их женитьбе, и имел на это право. Да и сами О’Бирны были не менее настойчивы.

– Рори не обесчестит род Уи Фергуса, – заявили они.

Присутствие на венчании Брендана О’Бирна, как подозревал Гилпатрик, было необходимо отчасти для того, чтобы Рори не отступил и чтобы вся эта история благополучно завершилась. Все старались сохранить лицо. Обряд совершил отец Гилпатрика. Беременность невесты ни у кого сомнений не вызвала, и хотя в знак дружбы на свадьбе присутствовал сам архиепископ О’Тул, вся семья чувствовала, что безнадежно унизила себя в глазах общества. После того как король отобрал у них земли, это было новым тяжким ударом.

Впрочем, для большинства древних фамилий Дублина настали не лучшие времена, пожалуй, с одним замечательным исключением.

К Айлреду Палмеру вернулся сын. Это было настоящим чудом. Хотя ему и не удалось добраться до Иерусалима, как его отцу, он тем не менее возвратился как деловой партнер бристольского купца Дойла и, таким образом, сразу занял солидное положение в дублинском порту. Теперь он жил в доме на Фиш-Шэмблс. Но самое главное – вскоре после возвращения он женился на Уне Макгоуэн. Могло, конечно, показаться, что он выбрал ее, уважая желание своего отца и особенно своей матушки. А счастливым следствием этого союза стало возвращение тем же летом отца Уны со всей ее семьей, и его новый зять с радостью вернул им их собственный дом, который теперь принадлежал Дойлу. Гилпатрик, хотя и не был достаточно близко знаком с этой семьей, очень радовался их счастью, но особенно он был рад за Уну, которую он однажды спас от худшей судьбы. Но если такой поворот событий лишний раз напомнил ему, что Господь всегда видит всех, то пергамент, который он сейчас держал в руках, словно доказывал, как ни богохульна сама эта мысль, что и Бог иногда отводит глаза в сторону.

Документы, о которых шла речь, были письмами от папы римского. Одно предназначалось архиепископу и подчиненным ему епископам, второе – королям и принцам Ирландии. Третий документ был копией письма королю Англии Генриху.

Самым коротким было письмо к ирландским принцам. В нем рекомендовалось покориться «нашему самому дорогому сыну во Христе Генриху». Вот так папа римский отзывался о человеке, ставшем причиной убийства Бекета! Папа сообщал принцам, что Генрих прибыл к ним для того, чтобы реформировать Ирландскую церковь. И предупреждал, что они должны смиренно и послушно повиноваться английскому королю, а иначе рисковали навлечь на себя папский гнев. В письме к епископам папа говорил о Генрихе как о христианском правителе, который должен избавить Ирландскую церковь от ее ужасных пороков и разложения, и требовал, чтобы они вынуждали к смирению и свою паству.

– Значит ли это, что мы должны отлучить от Церкви любого из наших вождей, которые ему не повинуются, как вы думаете? – в недоумении спросил О’Тул. – Похоже, его святейшество полагает, – добавил он раздраженно, – что все ирландские правители должны явиться на поклон к королю Генриху, которого они не признают.

Но это было еще не самое страшное. Читая письма, Гилпатрик обратил внимание на одно обстоятельство. На выбор слов. Папа использовал в точности те термины, касающиеся феодального подчинения и обязательств, с которыми обратился бы к французским или английским баронам. А помня свой разговор с Бренданом О’Бирном, Гилпатрик понял, как трудно будет объяснить все эти тонкие различия архиепископу.

– Его святейшество просто не понимает ирландских особенностей, – грустно сказал он.

– Конечно не понимает! – взорвался О’Тул. – Взгляните на это! – Он показал на одну из фраз в первом письме. – И на это! – Он ткнул пальцем во второе письмо. – А это просто из ряда вон! – Он схватил третье письмо, но тут же в отвращении швырнул его на стол.

Сомнений не оставалось: письма были не просто неприемлемы, они представляли собой прямое оскорбление. Ирландцы, если верить папе, были невежественным и распущенным народом, погрязшим в чудовищных и грязных пороках. Они были варварами, бескультурными, не знающими божественного закона. Из этих писем следовало, что не было ни семи сотен лет после прихода святого Патрика, ни великих монастырских школ, ни ирландских миссионеров, ни книги Келлса и других великих произведений ирландского христианского искусства. И его святейшество, похоже, был вполне доволен собой и уверен в своей правоте, если бросал ирландским епископам и правителям такие обвинения.

– Что он хочет этим сказать? Что замышляет? – резко спросил архиепископ.

Но Гилпатрик уже все понял. Он видел это с предельной ясностью. Ответ крылся в третьем письме, адресованном королю Генриху.

Поздравления. Вот точное слово. Понтифик посылал английскому королю поздравления за то, как замечательно он распространил свою власть на упрямую Ирландию, отвергавшую истинную христианскую веру. Более того, чтобы заслужить полное отпущение грехов, а это, безусловно, в первую очередь касалось прощения за участие в убийстве архиепископа Кентерберийского, король просто должен был продолжать усердно трудиться на этой ниве. Так Генрих получил все, чего хотел: не только прощение за убийство Бекета, но и благословение на Крестовый поход против Ирландии.

– Такое мог написать только английский папа! – сокрушался О’Тул.

Но как же Генриху удалось добиться этого? Ответ тоже содержался в письме. Папа пояснял, что слышал о весьма бедственном состоянии нравственности на западном острове, и слышал от весьма надежного источника, а именно от того священнослужителя, которого прислал к нему король Генрих. И разве его слова не подтвердил тот самый отчет, который ему доставили? Папа перечислил ряд оскорбительных безобразий: недозволенные браки, неуплата церковной десятины и все остальное, что совет в Кашеле внес в список. Вот только папа ни словом не упомянул о самом совете. Он явно понятия о нем не имел и не знал, что там уже были начаты реформы; и точно так же он как будто ничего не знал о большой работе, проделанной Лоуренсом О’Тулом и его сторонниками.

Вот когда Гилпатрик отчетливо увидел весь коварный замысел короля Плантагенета. Он просто обманул ирландских церковников, вынудив их составить тот проклятый отчет, а потом отправился с ним в Рим как с подтверждением бедственного положения дел в Ирландии. Все выводы совета он просто скрыл. А чиновники в Риме, которые все равно почти ничего не знали об Ирландии, нашли старое письмо папы Адриана. И мошенничество было состряпано. Налет английского короля на Ирландию с целью усмирить Стронгбоу превратился в Крестовый поход с благословения папы.

– И мы сами дали ему повод. Сами вынесли себе приговор, – чуть слышно прошептал Гилпатрик.

Это была дьявольская хитрость. Это было предательство. Блестящий урок политической игры, преподанный настоящим мастером своего дела.


предыдущая глава | Ирландия | cледующая глава