home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IX

БОЖЬЕЙ МАТЕРИ — ЗАСТУПНИЦЕ

Дозорные с селигерского пути влетели на Городище с радостной вестью: «Татаре отступили!»

Старший дозорный Сбыслав Якунович кубарем слетел с запаленного коня, кинулся по лестнице в княжеские сени. Бежал быстро, а ноги после долгой скачки держали плохо, споткнулся на крыльце. Так угол ступени и впечатал в лоб.

Ворвался в сени. Александр Ярославич вскочил со стольца: понял — весть! Какая?

— Князь, — задыхаясь, выпалил Сбыслав. — Татаре ушли, отступили от Новгорода.

— Вот спасибо! Наконец-то благая весть. — Александр повернулся к иконе Спаса, перекрестился трижды. — Господи, прими наши благодарения, что заступил ты град наш, не позволил нечестивцам опоганить святую Софию, не дал пролиться крови христианской у ее святых врат.

Крестились на икону все присутствующие: посадник, Федор Данилович, тысяцкие, Ратмир. У многих глаза блестели от сдерживаемых слез.

Повернулся князь к Сбыславу — доброму вестнику, теперь только рассмотрел его.

— Почему кровь на челе?

— Спешил очень, князь.

— Возьми за весть, — снял князь калиту с пояса и подал Сбыславу. Тяжеленька была, не менее пяти гривен лежало в ней.

— Спасибо, Александр Ярославич.

— Ратмир! — обернулся князь к слуге. — Седлай коней мигом. Скачем к владыке. Сам хочу порадовать старца.

Князь, сбежав с крыльца, прыгнул в седло, и стремян не коснувшись.

Когда прискакали на Ярославово дворище, Александр обернулся, крикнул Ратмиру:

— Вели в вечевой бить!

Ратмир свернул к колокольне. Заспанный звонарь, с соломой в бороде, сослепу признать не мог, кто это.

— Кто велит-то?

— Кто-кто! Князь Александр Ярославич.

— A-а, коли князь, то ударим, — отвечал звонарь и стал отвязывать веревку, тянувшуюся к языку колокола.

Архиепископ Спиридон только что облачился в ризу, водрузил митру на голову. Густо кашлянул, пробуя голос. Готовился к службе. Служка вьюном вился, оправляя складки на облачении владыки.

В это время двери настежь. В дверях князь Александр.

— Отец святой, весть добрая: татаре назад потекли. Не пошли на Новгород!

Густые брови владыки вскинулись вверх, в глазах настороженность.

— Кто принес весть?

— Мой дозорный Сбыслав Якунович.

— Воистину благая весть, сын мой. — Спиридон возвел глаза к небу, заговорил жарко: — Да возблагодарим мать пресвятую богородицу, что услышала молитвы наши. — Подошел к Александру, ухватил за плечи, заглянул в глаза, спросил: — Помнишь, сын мой, я обещал тебе чудесное заступничество святой Софии?

— Помню, владыка.

— Вот оно, свершилось! — Спиридон при этом высоко поднял палец и потряс им. — Свершилось! Пусть же празднует Великий Новгород, славя сие чудо, пусть не скупятся гости и бояре на брашно да меды для христиан.

Весть о чудесном заступничестве святой Софии за Новгород взбудоражила, всколыхнула весь город. Возликовали люди, грянули колокола. Все радуются, обнимаются, целуются, как на Пасху.

По велению владыки, князя и приговору веча выкатываются на Дворище бочки с хмельными медами, угощение на длинные столы мечется. Ешь, пей, гуляй, христиане! Все ныне даровое, не зевай, народ, насыщайся!

У столов первыми те, у кого локти крепче да брюхо тоще. Едят, пьют в три горла. Несмелому да совестливому не пройти к столам, ототрут, того гляди, задавят.

Новгородцы, наслушавшиеся страстей от спасшихся и прибежавших из Торжка, с благоговением смотрят на золотые купола Софии, отирают радостные слезы: «Не выдала, родная! Заступила!»

В святой Софии идет торжественная служба. Служит сам архиепископ. В храме народу битком, но из мизинных никого не видно. Купцы, бояре, тысяцкие, сотские с семьями. Княжеская семья — Александр с братом Андреем и княгиня Феодосья Игоревна.

Владыка Спиридон возглашает густым басом:

— Слава господу нашему-у вседержите-лю-ю-ю.

И сразу сверху, как с неба, дружный многоголосый хор подхватывает. «Слава те, слава те, все-дер-жи-те-лю на-ше-му-у-у».

Крестятся люди, кто быстро, кто не спеша, помня о высоком сане своем. Но все искренне торжествуют ныне.

А на Ярославовом дворище пир горой. В шуме, в гаме тонут звуки гудца, играющего плясовую, весело бухают тимпаны. Куролесят мизинные люди. Кто-то песню пытается сладить:

Где моя соболья шапка?

Поистратилася.

Где моя милая сердцу?

Поисстарилася.

У церкви Параскевы Пятницы лицедеи чудеса творят. Один, взобравшись на церковь, веревку привязал, другой, приняв свободный конец веревки, отошел с ней, натянул как струну. И вот тот, который наверху был, ступил на веревку и пошел по ней, как по доске. Люди внизу замерли от такого дива. Гадают: сорвется или не сорвется?

А лицедею хоть бы что. Идет, улыбается да еще и кричит оттуда:

Эй, братья, зрю отсель поганых,

Бегут от нас, аки тараканы.

Боятся вкусить наших мечей.

Боятся — выгоним их взашей.

Смеется народ внизу. Все знают, кто такие поганые, сколько горя и слез принесли они на землю Русскую, и потому приятно слышать: тараканы. На сердце от этого веселее становится.

В другом кружке, у самого торжища, мужик с ученым медведем тоже народ потешает:

— А ну-ка, Миш, покажь христианам, как поганые ходють.

Медведь поднимается на задние лапы и неуклюже косолапит по кругу, то и дело взбрыкивая правой лапой. Ревет сердито, облизывается. Народ смеется: может, и впрямь татары эдак ходят.

— А ну-ка, Миша, представь, аки татары Новгород узрели и обалдели…

Медведь остановился, заскулил, облизнулся. И тут хозяин опять спросил:

— А как они от Новгорода стриганули? А?

И незаметно для людей стеганул медведя прутиком по хвосту. Взвизгнул медведь и трусливо побежал по кругу, насколько поводка хватало.

Народ хохочет, народ дивится: «Ай мудрая скотина! Ай разумная тварь!»

И никто не вспомнит, что третьего дни это ж самое вытворял медведь, когда его спрашивали: «Как Миша за медом идет?», «Как Миша мед узрел?», «Как на Мишу рой налетел?».

Гуляет, веселится Новгород напропалую. Медов выпито — не счесть, брашна съедено — невесть.

К ночи, чтобы веселье продлить, зажгли несколько костров на Дворище. Запорхали малые огоньки и по улицам, старостам уличанским на досаду. Кабы ненароком пожару не сотворили.

Красному-то петуху все едино, что радость, что горе, так взыграет, что и не обрадуешься.

Князь Александр в сопровождении воинов возвращался от владыки уже в темноте. Голова чуть кружилась от медов, выпитых у Спиридона, на сердце было легко и радостно: такая забота с плеч свалилась. Тревожился князь об отце, ждал теперь с часу на час посланца от него.

Едва миновали Ярославово дворище, где сторожа, перекликаясь, тушили головешки от костров, в первой же улице метнулись от забора тени.

— Стой! — крикнул Ратмир.

Куда там! Те так припустили, что вскоре скрылись за углом, словно растаяли в темноте. А из-под забора, кряхтя и бормоча что-то, поднялся нагой человек. Шагнул навстречу верховым, захныкал:

— Господа высокие, вы видели, как раздели меня тати донага.

Человек едва держался на ногах.

— Ты пьян? — спросил князь.

Обернулся к Ратмиру.

— Кинь дураку хоть гривну на портки.

— Сейчас, Ярославич.

Ратмир не спеша нащупал на поясе калиту. Князь поехал дальше, за ним стража. Ратмир никак не мог развязать завязку на калите. А топот копыт все удалялся. Голый, стоя около, приплясывал не то от нетерпения, не то от холода.

— Може, пособить, господин?

— Сам управлюсь, — огрызнулся Ратмир и спросил: — Поди, пропьешь дареное-то?

Голый хихикнул угодливо:

— Там решим.

И тут Ратмир выпрямился в седле.

— Тогда получай! — и ожег голого плетью. Тот взвизгнул от боли, метнулся к забору. Ратмир направил следом коня, достал плетью голого еще два раза.

— За что? — завыл тот. — Князь же кун велел!

— А я тебе для ума, дураку. С кунами тебе пропасть, а после плети — жизнь всласть.

Когда Ратмир догнал князя и поскакал рядом, тот спросил:

— Ну, одарил нагого?

— Одарил, Ярославич.

— Рад небось?

— Рад, Ярославич. Без памяти рад.

X

КОМУ БЫТЬ ВЕЛИКИМ

В окнах сеней великого князя — ни одного целого стеклышка. Благо, тепло уж на дворе. Слуги кое-как прибрались, вымели чисто, внесли свежеструганные столы, лавки. Принесли и чудом уцелевший столец великокняжеский, поставили к передней стене, где и должно ему быть.

Ветерок, гуляющий в сенях, приносит из города тошнотворный запах. Князь Ярослав Всеволодич, едва прибыв в порушенный и сожженный Владимир, повелел всем уцелевшим исполнить долг пред погибшими — предать их тела земле с соблюдением всех христианских обычаев. Вот и роются люди в развалинах и пепелищах, извлекая трупы.

По уходе татар собрались уцелевшие русские князья во Владимир. Свидеться им всем край надо было. Посоветоваться, поплакаться друг дружке на беды свои, а главное, выбрать великого князя. И, что не менее важно, поделить сызнова столы меж собой: ведь, считай, половину князей перебили татары. Может, кто-то из явившихся и радовался в душе, предвкушая стол побогаче да повыше, но Александр видел, как искренне были опечалены сыновья ростовского князя Василька Константиновича — Борис и Глеб. Отроки скромно сидели на краю лавки, тесно прижавшись друг к дружке, и молчали. Они были еще слишком юны, чтобы радоваться освободившемуся столу отца. Наоборот, их печалила его смерть.

«Не обидели б их», — подумал Александр и решил в случае чего вступиться за сирот.

Князья расселись по лавкам, перекидываясь друг с другом новостями и в то же время зорко посматривая на трех Всеволодичей, отошедших к дальнему окну.

Братья, Ярослав, Иван и Святослав, негромко беседовали. И хоть голосов их почти не было слышно в сенях, все догадывались: братья решают, кому из них быть великим. Впрочем, присутствующие понимали, что и совещаются они порядка ради, что всем уже давно ясно, кто станет великим. Конечно, старший брат.

И хоть отец их, князь Всеволод Юрьевич, перед кончиной пытался сломать этот порядок, — отдать великий стол не старшему сыну, ослушнику воли его, а младшему, — все равно после его смерти все стало по-прежнему. Слишком велика была на Руси привычка подчиняться старшему, хоть бы и умом невеликому.

Слава богу, ныне старший Всеволодич не дурак и воин хороший и храбрый.

Наконец братья прошли на свои места.

Сели рядом на лавку, на пустующий столец даже не взглянули, словно он им неинтересен был, нежеланен.

Помедлив, привстал с лавки Иван Всеволодич. Внимательно посмотрел на присутствующих, заметил брезгливо морщившегося епископа ростовского Кирилла. От Кирилла не ускользнуло удивление князя.

— He зри на меня с осуждением, сын мои, — махнул рукой епископ. — То меня от несносного духа тошнит. Князь Иван взглянул на слугу у двери, приказал:

— Принеси владыке сыты.

— Ой, не надо, не надо сладкого, — встрепенулся Кирилл. — Принеси лучше водицы чистой, холодной, сын мой.

Слуга ушел. Князь Иван начал говорить, супя черные брови:

— Дорогие братья по крови и по вере, великое испытание выпало Русской земле. Не вправе мы судить божественный промысл, но от того печаль наша не легче, а тяжелее становится. Лучшие братья наши мужественно полегли в ратоборстве с погаными, вечная им память за то и царствие небесное… Иван размашисто перекрестился, закрестились и князья на лавках. Князь Иван заметил, как покатилась слезинка по щеке юного Глеба, понял — надо к делу ближе переходить, не ровен час, зарыдает отрок. Только еще слез не хватало на съезде высоких мужей.

— Ведомо вам, братья, — продолжал Иван более спокойным голосом, — что и наш брат, великий князь Юрий Всеволодич, славно потрудясь на поле ратном, сложил голову. И как бы ни велика была печаль наша по нем, как ни горьки слезы, мы должны не мешкая призвать на его стол лучшего и мудрейшего из нас. И, повинуясь ему во всем, любить его как старшего брата, как отца всей земли.

При последних словах Ивана Всеволодича взоры присутствующих обратились на Ярослава Всеволодача. Еще не было произнесено его имя, но все знали — он будет великим князем.

— Пусть же станет отныне великим князем любезный брат наш Ярослав Всеволодич, — произнес торжественно князь Иван, — пусть он блюдет землю Русскую и строит ее. А мы все по силе возможности станем поспешествовать ему в этом, не переча, но любя и повинуясь. Пусть!

Иван Всеволодич неспешным взором обвел присутствующих, задерживая его на каждом князе. И они, встретясь с его вопрошающим взглядом, кивали утвердительно головой и отвечали: «Пусть!»

Даже юные Борис и Глеб должны были подать свой голос: «Пусть!»

В этом кратком слове было не только согласие иметь великим князем Ярослава, но и клятва стать ему верным помощником, быть всегда под его высокой рукой.

— Дорогой брат наш, — обернулся Иван с поклоном к Ярославу. — Низко кланяясь тебе, просим сесть на сей стол высокий и потрудиться на нем во славу и спокойствие земли Русской.

Ярослав Всеволодич поднялся с лавки, за ним встали и все присутствующие. Все князья поклонились Ярославу, лишь епископ не кланялся, а осенил широким крестом столец великого князя.

Приняв поклоны князей, Ярослав поклонился на три стороны, повторяя при этом:

— Спаси бог вас… Спаси бог вас, братья мои.

После поклонов он прошел к стольцу и сел на него.

Долго молчал Ярослав, крепко вцепив в подлокотники белые пальцы, и никто не посмел нарушить этой тишины даже вздохом. Наконец, словно очнувшись, Ярослав поднял голову.

— Садитесь, братья. Садитесь.

Когда все сели на свои места, великий князь продолжал говорить задумчиво, словно самому себе:

— Людей, уцелевших, потребно собирать из лесов, ибо без них запустеют княжества. Для начала дань облегчить и наперед отстраивать храмы божьи, дабы хоть этим снискать милость всевышнего.

— Великий князь, — подал голос епископ Кирилл, — аки ж быть нам с заповедью митрополита Георгия, в коей сказано: аще убьют в церкви, да не поют в ней сорок ден? Поганые-то сколь душ сгубили в алтарях прямо.

Ярослав Всеволодович взглянул на епископа, нахмурился:

— Я мню, митрополит сие заповедал, в мыслях держа смертоубийство меж единоверцами. А ныне алтари залиты кровью христианской, пролитой погаными. Не зрю греха в том, владыка, а кровь эту святой почитаю.

Александр взглянул на епископа с плохо скрытым торжеством. Уж очень ему ответ отца понравился. Но Кирилл не так прост был, чтобы сразу во всем согласиться с великим князем, знал себе цену епископ.

— Ты прав, сын мой, — молвил он смиренно, — кровь сия святая, спору нет. А все ж велю я омывать стены святой водой, допрежь службу служить.

— А сие как знаешь, владыка, — отвечал Ярослав. — То твой удел. Но всех убиенных хорони по-христиански. Вот мое веление и просьба.

И уж совсем возгордился Александр отцом, когда дошел черед до раздела столов. Ярослав перекрестился, заговорил, хмурясь:

— Что до столов, братья мои, то честь и совесть велит нам в первую голову думать о тех, чей родитель пал на поле бранном.

«Верно, отец, — подумал Александр. — Ах как верно». Он взглянул на смирно сидевших с краю Бориса и Глеба. Туда ж посмотрел и великий князь.

— Встаньте, отроки, — велел он братьям.

Они поднялись с лавки. Младший, Глеб, густо покраснел, опустил глаза. Борис же смотрел прямо пред собой и, наоборот, бледнел.

— Славным воином был ваш отец, — заговорил ласково Ярослав. — Будьте же достойными его наследниками, ибо забывший род да не спасется душой. Тебе, князь Борис, аки старшему, вручаем мы град Ростов.

— Спаси бог тебя, великий князь, — прошептал Борис и поклонился.

— А тебе, Глеб Василькович, жалуем мы Белозерье. Стол сей хоть и мал, но тих да издревле гнезду нашему принадлежит.

— Спаси бог, — прошептал Глеб, так и не подняв головы.

Сидевшие далеко и голоса его не услышали: по губам догадались, о чем молвил юный князь Белозерский.

Александр смотрел на братьев с сочувствием и жалостью: потерять в таком возрасте отца не приведи бог и ворогу. Ему хотелось как-то утешить сирот, и он был рад, что великий князь одарил их первыми. Конечно, Александр понимал, что на столах этих отроки будут сидеть пока не одни, а со своими дядьками-кормильцами, а все равно было радостно за них: никто их не обидел, не обделил.

— …А тебе, князь Александр, владеть отныне Новгородом, Дмитровом и Тверью.

Ярослав, говоря это, грозно смотрел на сына, налегая на голос, дабы вывести чадо из задумчивости. Александр и впрямь встрепенулся. Вскочил с лавки, поклонился отцу.

— Спаси бог тебя, великий князь.

И только тут сообразил, что уж больно расщедрился батюшка для него. «Отвалил по-свойски», — смутился Александр, почувствовав на себе завистливые взгляды других князей.

— Управишься? — спросил вдруг Ярослав Всеволодич.

— Постараюсь, батюшка, — ответил Александр и понял, какая великая ответственность за эти города пала на его плечи. Он понял, что не только как сыну дал ему столько великий князь, но и как мужу зрелому и мудрому.

Вечером, когда князья, покончив дела, по обычаю затеяли в сенях пир, Александр вышел на крыльцо. К ночи засвежело, небо очистилось и вызвездило.

На крыльце у балясины, подпиравшей навес, он заметил человека. Подошел ближе, узнал Бориса Васильковича.

— A-а, это ты, князь Борис. Что к застолью не идешь?

— Великий князь нас с братом домой отпустил.

«Верно сделал отец, — подумал Александр, — рано им еще хмельное пить», а вслух спросил:

— А где Глеб?

— Ушел с кормильцем на конюшню.

— Что же, на ночь глядя и поскачете? Заночевали б. Во дворце, чай, место найдется.

— Да мы до веси ближней добежим, там и заночуем.

Борис обернулся, взглянул снизу вверх в лицо Александру, но в темноте глаза плохо видны, что в них — не поймешь. Не обиделся бы сын великого князя поспешным отъездом их.

— Не подумай, Александр Ярославич, что от хлеба-соли братней бежим, — заговорил Борис виноватым голосом. — Глебу здесь дурно, дух — тяжкий. Уж два раза сомлел от того.

Александр ласково обнял мальчика за плечи.

— Да разве ж я не понимаю. До пиров ли вам ныне — земля на отчей могиле не высохла.

Искреннее участие старшего тронуло Бориса, голос его задрожал:

— У брата ведь с похорон отца и началось такое. Когда ко гробу подошли прощаться, он и упал. Кое-как водой отлили.

— А где нашли тело князя Василька? — спросил Александр.

— Отца татаре пленили и вели с собой до Шернского леса. Там стали к своей вере его склонять. Он отказался, молвя им, что родился и жил христианином. Тогда поганые стали силой понуждать его, мучая зло. Но он до конца стоял на слове своем. Там, у Шернского леса, и нашли его тело.

— Где схоронили?

— В Ростове, в соборе.

— Ничего, брат, ничего, — похлопал Александр ласково Бориса. — Крепи душу свою именем и славной жизнью отца. Не был он великим князем, но бог дал ему великую душу. Помни об этом, брат.

— Спаси бог тебя, Ярославич, за добрые слова.

Вскоре у крыльца появился воин, окликнул негромко:

— Борис Василькович, кони уж заседланы. Князь Глеб велел тебя звать.

Борис повернулся к Александру, поймал в темноте его руку, пожал благодарно.

— Прощай, Александр Ярославич. Коли к Ростову притечь доведется, милости прошу. Буду рад безмерно.

Борис быстро сбежал с крыльца и растаял в темноте. А Александр стоял на крыльце и чутким ухом ловил звуки, долетавшие со двора: храп коней, топот копыт, скрип ворот. Но вот топот тише, тише и наконец пропал. И было Александру грустно представлять себе, что вот сейчас где-то скачут два юных брата стремя в стремя, как когда-то скакали они с Федором, и обнимает этих братьев темная холодная ночь, а впереди у них ни огонька, ни теплой отчей руки, лишь заботы и бесконечные тревоги.

— Господи, пособи отрокам, — искренне шепчет Александр.


VII ХУДЫЕ ВЕСТИ | Александр Невский | XI И ГРОЗЫ СТОРОНЫ ЗАХОДНЕЙ