home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XX

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ

АЛЕКСАНДР ЯРОСЛАВИЧ

О Неврюевой рати Александр узнал на обратном пути из Каракорума, когда заехал в Сарай и попал в гости к Сартаку. Тот, попивая вино из кубка серебряного, сообщил:

— Ну что ж, Александр, теперь перечить тебе на Руси никто не будет.

— Дай-то бог, дай-то бог, — отвечал князь, полагая, что Сартак говорит о его высоком назначении.

— Да, не бог дай, — засмеялся Сартак. — Вон Неврюй на Руси потрудился.

— Как? — насторожился Александр, почувствовав неладное.

— Как обычно. Ратью. Что глядишь на меня так, князь? Не ты ль жаловался хану, что братья тебя не слушают?

— Ну говорил, но я же не думал, что…

— Ты не думал, хан за тебя подумал, Александр. Надо заставить младших уважать старших. Верно?

— Верно. Но где они?

— Должны были здесь быть. Но они с поля брани бежали, как зайцы от беркута, так что Неврюй не смог догнать их.

«Слава богу, живы», — подумал Александр, стараясь не замечать насмешливого тона в рассказе ханского сына.

— А князь Ярослав даже жену с детьми бросил в Переяславле, — продолжал Сартак. — Ай-ай, как нехорошо. Теперь без жены, без детей остался.

— А где они?

— Жена погибла при взятии Переяславля. Сам понимаешь, в бою не спрашивают, княгиня ты или кто другая. А сыновья живы, у Неврюя они в пленниках. Может, выкупить хочешь?

— Выкуплю обязательно, если Неврюй божескую цену назначит.

— Ха-х, — усмехнулся Сартак, — княжий корень много дороже ценится. Верно? Но раз наш мирник и мой друг, то я скажу Неврюю, чтоб не дорожился.

Неврюй «не дорожился», назначив за княжичей Михаила и Святослава по сто гривен за каждого — и это при цене восемь-десять гривен за взрослого здорового раба.

Мальчики, хотя и содержались «по-княжески», были худы и грязны. Смотрели испуганно, затравленно.

Александр хотел погладить Михаила, но тот втянул голову в плечи под его рукой. «Били, — подумал с горечью князь. — С чего теперь у них княжей гордости взяться?»

— Ну что, сыновцы, поедем домой? — спросил он.

Мальчики промолчали, только старший Святослав неопределенно кивнул головой.

Удалось Александру выкупить и городника[109] переяславского Елизара — не жалости ради (всех не пережалеешь), но для пользы грядущей. Много строить теперь предстояло в Переяславле, и золотые руки Елизаровы ох как пригодятся.

Именно Елизар и рассказал ему в пути, как пал Переяславль и что створили с ним татары.

— Сожгли весь город дотла. Церкви лишь не тронули, стариков всех иссекли, корысти, мол, с них никакой.

— А как убили княгиню, знаешь?

— Сам не видел, но в полоне сказывали, что-де сама, взбежав на стену, вниз на камни бросилась. Разбилась, сердешная.

— А князь Ярослав?

— Князь Ярослав ратоборствовал.

— Погиб?

— Не знаю, Ярославич. Не видел, не слышал о смерти его. Сказывали, татаре сокрушались, что не взяли его руками.

«Значит, жив где-то, горе-вояка, — подумал князь, — если ни татары, ни русские не видели убитым. Но славы себе худой добыл, эвон — «как заяц от беркута», в посмешище угодил. Ежели и теперь не станут слушаться, плетью буду учить. Плетью обоих дураков!»

Временами Александра брало отчаянье: как такой простой истины не могут уразуметь князья русские и даже братья его родные, что нынче меч на татар подымать — на гибель всю Русь обрекать?

Может, теперь поумнели. Неврюева рать в науку пошла. Дай-то бог.

Ехали из Сарая через Рязанщину, через земли, начисто опустошенные татарами, лишь воронье, зажиревшее на мертвечине, густыми ленивыми стаями кружило над полями, грая жутко и уныло.

«Ах, Русь, Русь, до чего дожила ты, что в грядущем уготовано тебе? Неужто так и расклюют, растащат тебя стервятники по своим притонам? Развеют пепелища ветры буйные, замоют следы дожди косые, унесут в реки глубокие, в моря широкие. Неужто и сгинешь так бесследно, беспамятно? Слышь, Русь, неужто?»

Молчала притихшая, растоптанная Русь, только вороны граяли.

Верст за тридцать до Владимира послал вперед Александр Светозара, дабы предупредить митрополита о своем приезде. Зная, что церковному клиру время нужно к встрече приготовиться, назначил въезд свой назавтра к обеду.

Пусть готовятся. Не купец и даже не боярин знатный едет, а великий князь. И не мимоходом, а на стол великокняжий садиться. Пусть и встречают согласно чину и чести. От этого, от начала самого, и должна пойти вера народа не только в величие, но и в силу своего заступника.

Если, как сказывали в Орде, митрополит уберег от потока город стольный, то встречу великого князя сообразит как надо устроить.

Гудели колокола владимирских церквей, блестели хоругви, шитые золотом, оклады икон, и даже, кажется, сам день, выдавшийся ясным и светлым, радовался возвращению великого князя из Орды.

Едва ль не все владимирцы сбежались на славное зрелище — въезд Александра Яросдавича в свой город. Шумели, махали шапками, кричали ему приветно: «Здравствуй, князь! Здравствуй, Ярославич!»

На площади перед собором встретил его сам митрополит со всем клиром. Александр слез с коня, подошел к митрополиту, поцеловал руку владыки, попросил благословения. И Кирилл, ликуя, возгласил:

— Благословляю тя, сын мой. С благополучным прибытием к отнему столу. Вокняжься над стадом своим и правь им по праву и совести, блюди, сколь можешь, его и борони от всяческих напастей и кривды богомерзкой. Великий стол ждет длани твоей твердой и мудрой, Александр Ярославич. Садись и властвуй.

Митрополит, взняв высоко крест, осенил Александра, дал приложиться ему устами к кресту.

Давно не был Владимир столь торжествен и радостен. Откуда-то слух явился, что-де привез Александр Ярославич стольному городу мир вечный. Видимо, пущен он был не без Андреева старания, поносившего некогда брата за поклоны Орде. Но поносные слова Андрея, сгинувшего неведомо где, забылись, а вот возвращение из татар великого князя целым и невредимым было явью.

А разве забылась Неврюева рать, так чудесно пробежавшая мимо? Уж не с Александром ли советовался Неврюй, прежде чем на Русь идти? Кто знает… Может, не только крест митрополита заслонил город, но и слово Александрово.

Как бы ни было, но владимирцы увидели в новом великом князе истинного их заступника пред погаными. Оттого и радовались, пили за его здоровье, пели хвалы ему от всей души.

Пожалуй, единственный человек в городе знал истинную цену миру шаткому, слову татарскому. Это сам Александр Ярославич.

— Ныне, владыка, — молвил он митрополиту тихонько, — стол великий не седалище, но меч острый. Чуть ворохнешься — обрежешься.

— Ништо, Александр Ярославич, — улыбнулся Кирилл ласково. — Даст бог, обойдется. А там обтерпишься.

XXI

ОТ ЛУКАВОГО

Александр разослал гонцов во все города, уцелевшие от Неврюевой рати, дабы сыскали Андрея с Ярославом и позвали их во Владимир. Помимо этого, гонцам поручено было оповестить всех князей, посадников, воевод и тысяцких, что отныне он — Александр Ярославич — великий князь на Руси по ярлыку, полученному в самом Каракоруме. И всем им надлежит слушать его во всем и повиноваться. Что освящен он на великое княженье и митрополитом всея Руси.

В грамотах, которые повезли гонцы, было сказано без обиняков: «… а буде случится кто самоволие чинить начнет и непослушание слову великокняжескому, на того буде и крест честной и гнев наш вплоть до отнятия стола и звания».

Александр понял: с уговорами кончать надо. И, дабы Русь могла отдохнуть, опериться после нашествий татарских, всех горе-вояк надо в кулак зажать, чтобы не было у Орды поводов к новым набегам. Угроза великого князя не пустой была, сам митрополит освятил ее своим согласием:

— Верно, Ярославич. Лучше откупаться, чем в крови купаться.

Первым из Ростова ответ пришел — от князей Бориса и Глеба, которые с радостью признавали над собой первенство Александра Ярославича и клялись в своей приязни и верности ему. И Александр знал: эти искренни, не то что братцы родные.

Потом сыскался Ярослав, убежавший от Неврюя аж в Ладогу. На этот раз он не спесивился, не упирался, явился на зов старшего брата. Возможно, тому причиной была и весть о детях, которых он уже не чаял увидеть.

Встреча княжичей Михаила и Святослава с отцом была бурной и радостной. Ярослав прослезился и не знал, как благодарить Александра за столь драгоценную для него услугу.

— Ничего, чай, мы все из одного гнезда, — сказал Александр. — Случись такое с моим младшим, Дмитрием, разве бы ты не помог?

— Помог бы обязательно, — говорил растроганно Ярослав. — Я теперь до конца жизни твой должник.

— Мне ныне союзники дороже должников. Союзник — опора, а должник может и врагом оказаться.

— Нет, нет, что ты! Я все понял, Александр. — Ярослав смотрел на брата влажными от волнения глазами, и в них светилась сама искренность. Александру хотелось верить, так оно и есть, но сердце-вещун противилось: «Черного кобеля не вымоешь добела».

Поскольку княжичи Михаил со Святославом осиротели, лишились матери, то и было решено немедленно совершить пострижение, дабы поручить их дядькам-кормильцам, которые бы пестовали отроков, готовили из них настоящих воинов. Время такое приспело, что и княжичам, едва научившимся ходить и говорить, надлежало не к материнской груди прижиматься, но к броням и мечу булатному.

Приберегая высочайшую руку митрополита для более важных дел, князь вызвал из Ростова епископа Кирилла. Тот и постригал княжичей. И опять волновался Александр, глядя на серьезных, побледневших сыновцов, хотя мечи им пристегивал Ярослав. Таково было неписаное право отца — наряжать и благословлять своих чад в ратный путь.

Потом, как водится, во дворце был пир по случаю постригов, и Ярослав, на радостях ли или с горя, что потерял жену, упился так, что почти лишился дара речи. Тыкаясь головой в плечо брату, пытался душу излить.

— Ты… мня… истишь. А? Т-ы… истишь мня, … сандр?

— Я давно простил тебя, чего уж… — Александр кивнул гридинам.

Те подхватили Ярослава под руки, подняли бережно, увели отдыхать. Александр остался править пир до конца, дабы чести гнезда не уронить, огорчаясь, сколь слаб брат на хмельное.

Едва не на той же неделе после постригов воротился из Пскова гонец с обстоятельной грамотой от посадника, в которой рассказывалось, что немцы, презрев договор, пришли ратью на Псковскую волость и «много зла сотвориша». И пришлось псковичам за мечи браться и гнать гостей непрошеных.

— Вот он, их мир вечный, износился уж, — заметил Александр.

Но, пожалуй, главной новостью в грамоте было окончание ее:

«… а об Андрее Ярославиче ведомость имеем, что бежал он вместе с женой в Ригу, а оттуда передался королю свейскому, который его принял с честию великой».

Князь отшвырнул грамоту на стол, хотел выругаться, но сдержался присутствия посторонних ради. Приказал Светозару:

— Позови князя Ярослава.

Когда брат явился на пороге сеней, кивнул ему на грамоту.

— Прочти-ка.

Ярослав взял грамоту, читал, медленно шевеля губами, в лице невозмутимость сохраняя. Прочел, положил на стол, взглянул на Александра вопросительно.

— Ну, что скажешь? — спросил Александр.

— Что сказать, — вздохнул Ярослав. — Кажись, далековато забежал братец.

— Вот то-то, — Александр стукнул ладонью по подлокотнику. — Не брату служить, но врагам его. А? Я бил ярла, а он лобызать взялся. Ярл, поди, на седьмом небе от нашей распри. Чего доброго, с войском на Русь пошлет. А? Как мыслишь?

— И сие может, — согласился Ярослав. — С волками жить, по-волчьи выть.

— Нет! — вскочил Александр. — Негоже Мономашичу со стола врага крохи сбирать. Негоже. Светозар, садись за пергамент.

Светозар сел к столу, умакнул писало в чернила, приготовился.

— Пиши, — сказал Александр, начиная ходить по сеням. — «Князь Андрей, нас уведомили, что ты, от татарского кнута кинувшись, припал ныне к меду свейскому. А буде ведомо тебе, что мед сей князю русскому в позор и поношение. Отныне как великий князь земли Русской и как старший брат, на отнее место вставший, требую немедленно тебя сюда во Владимир. Не на суд зову — на рассуд честной. Если осталась в тебе от русского князя толика гордости, то поспешай к порогу отнему и будешь принят как князь и брат наш единокровный. И князь Ярослав о том же тебе совет шлет. Мы ныне, с ним в любви и мире пребывая, делали постриги Святославу и Михаилу. А по твоем возвращении сотворим княжичу Дмитрию — сыну моему младшему. Спеши, Андрей, не позорь гнездо наше. Обнимаю, благословляю и жду тебя. Кланяемся мы с Ярославом и княгине твоей Устинье Даниловне».

Грамота была отправлена в тот же день с течцом надежным, по-свейски разумеющим.

Ярослав жил при брате тихо, ничего не просил, более сыновьями занимался: сам учил на коне ездить, из лука стрелять. Александр на эти занятия с осуждением смотрел: княжье ль то дело? А кормильцы на что? Дивился, что не просит брат ничего, словно он и не князь вовсе. Неужто Неврюева рать так его проучила, что власти ему расхотелось? Все собирался поговорить с Ярославом, но не знал, как подступиться к разговору серьезному. Ждал случая, и он скоро явился.

Из Новгорода прискакал течец, привез грамоту от сына Василия, оставленного наместником там. Видно, что писал он сам, писало плохо слушалось руки отрока, буквы валились в разные стороны. Но грамота была мила и дорога для великого князя. Еще бы, сын, старший сын сам составлял ее. О сем свидетельствовали не токмо буквы захмелевшие, но и слог:

«… а литва, узнав, что тебя нетути, набежала ратью на Торопец, многие веси пограбя, ополонилась зело, а мы с посадником потекли вперехват, не дали утечи нечестивцам. И полон и имение воротили. Будут долго помнить, как на нас в загон бегать».

«Дурачок, — думал Александр ласково. — Сколь уж загонов тех перебывало, а все едино даровое манит к себе».

Он радовался за сына — наконец-то в бою побывал, услышал посвист стрел, звон мечей и копий гуд. Понятно, что там посадник командовал, но, видно, столь умно, что отрок и себя к сему делу присовокупил. Пусть будет так. Из веры в полезность свою только и может родиться чувство хозяина рати.

Александр вызвал Ярослава, плохо скрывая гордость, подал грамоту Василия: читай. Тот, читая, улыбнулся снисходительно, что не ускользнуло от внимания великого князя.

— Ну что скажешь, Ярослав?

— А что говорить, — пожал плечами Ярослав. — Худо, что литва до Торопца добежала. Худо.

И хотя Ярослав ни словом не обмолвился о Василии, Александр понял, что «худо» сие по адресу сына сказано: мол, сидит там отрок, вот литва и нагличает. Был бы князь, побоялись бы.

«Ну что ж, тем лучше. Лицемеря со мной, сам себе путь указал», — подумал князь и сказал вслух:

— Ты прав, Ярослав. Рука княжья нужна на заходе. И поедешь туда ты…

Он сделал долгую паузу, наблюдая за лицом брата, как тот воспримет веление это. Ярослав побледнел, веки опустил, дабы блеск очей притушить.

«Ага! Стало быть, доси Новгорода алкаешь, дружок. Неймется все. Так тебе и отдал я его. Жди».

— … и поедешь ты, — повторил Александр, — князем в Тверь опять.

Ярослав вскинул глаза в удивлении (не того он ждал), открыл было рот сказать что-то, но брат продолжал:

— … устроишь засады на путях загонов, они и поостерегутся набегать. Ты прав, князь там нужен. Езжай.

Великий князь поднялся со стольца, сим знак к окончанию разговора подавая. Ярослав, следуя обычаю, стал благодарить, но в голове его чудилось обратное: не спаси бог, а черт те в бок.

Александр это чувствовал, но, улыбаясь, принимал благодарность, ловя себя на мысли, что с лукавым и сам лукавить стал.

XXII

ИСКУШЕНИЕ ЯРОСЛАВА

В то время как в Новгороде сидел тринадцатилетний сыновец Василий, Ярославу Тверью править зазорно было. И свое назначение сюда он воспринял как оскорбление. Он понимал, что Александр потому и не дал ему Новгорода, что хотел оставить его за собой, а главное, не желал усиления брата. В нынешней Руси именно Новгород, ни разу не побывавший под пятой врага, сохранил и силу свою и устройство.

Едва прибыв в Тверь и осмотревшись, Ярослав послал лазутчиков в Новгород и Псков, велев разузнать им, сколь велика приязнь народа к Александру, а если таковой нет, то распустить слух о великих достоинствах Ярослава, пребывающего ныне втуне. А коли возможность представится, склонить совет боярский звать на стол Ярослава Ярославича.

Воротившийся из Новгорода подсыл Данька вести привез неутешительные: хоть в городе многие недовольны Александром и не могут простить ему десятину, но есть и сторонники ярые, в их числе посадник и тысяцкий. За худую новость Ярослав в сердцах ударил Даньку по роже, но тот не обиделся, принимал как должное. Слыхал, что у поганых за худую весть живота лишают. Слава богу, православные мы, дали в ухо — и живи.

— Ну а слух-то добрый пускал обо мне? — спросил Ярослав.

— Нет, князь, — признался Данька, потирая щеку ощеученную. — Ты ж сам не велел, если приязнь есть к великому князю.

— Дурак. Средь мизинных надо было, сам же говоришь — ропщут все на Александра.

— Верно, дурак, — легко согласился Данька, дабы еще за поперечность не получить по уху. — Не сообразил как-то.

Лазутчик Дрочила, посланный во Псков, оказался сообразительней и удачливей Даньки. Впрочем, его успеху и другие обстоятельства поспешествовали. Псков — город порубежный, ждущий нападения в любой час, где с отрочества все оружными ходят, в боевом князе всегда нуждался. И слова Дрочилы о князе Ярославе, не у дел ныне обретающемся, пали на добрую пашню. К тому ж Дрочила намекнул, что-де великий князь сему лишь рад будет, поскольку ему не до Пскова ныне, дай бог с татарами расхлебаться, да и потом, Ярослав, чай, брат единокровный, не чужой человек.

И воротился Дрочила не один, а вкупе с Рагуилом и отроками, посланными псковским вече звать Ярослава на стол.

Ярослав чиниться не стал, тут же отправился в путь, но, к удивлению Рагуила, не захотел ехать через Новгород, направился через Старую Русу. А в Новгород тайком от Рагуила и его спутников отослал Дрочилу, как смысленого подсыла, с велением настроить новгородцев против Василия. Если выгонят Василия, то притекут к Ярославу, более не к кому. Вот тогда он и въедет в желанный город хозяином, а не проезжим путником.

Псков встретил Ярослава хорошо, хотя и несколько сдержанно. В колокола не вызванивали (это еще заслужить надо), но ворота распахнули широко, встречные кланялись, а иные и шапки скидывали.

Вспоминая семейное предание, — как заворотили псковичи отца от ворот, Ярослав радовался, что чести ему более, чем отцу, достается. И оттого в душе высился над Ярославом-старшим: «Вот так-то, батюшка, надо с ними, не плетью — но хитростью».

Дабы крепче сиделось на столе псковском, Ярослав с дружиной объехал рубежи, где-то перехватил небольшой загон литовский, изрубил почти весь, отняв коней и имение, которое те захватить успели. Рать невелика, для порубежья обычная, но Ярослав через своих милостников так ее псковичам изобразил, что не хуже Ледовой рати стала. К косяку коней, отобранных у загона, присовокупил своих, не поскупился, зато зрелище получилось знатное, когда пригнали их на торг для продажи.

И заговорили, зацокали языками псковичи: «А князь-то ныне нам добрый попался! Рубежи блюдет, никого не обижает».

Дрочила с поспешителями сию новость того более раздували: «Наконец-то во Пскове настоящий князь, Руси радеет, татарам не кланяется, не то что иньшие».

Слушать подобные речи новгородцам обидно. Издревле псковичи младшими братьями считались, и вот, нате вам, у них теперь князь — настоящий воитель, а у Новгорода отрок, наместник. Роптали и мизинные, особенно страдавшие от княжьих поборов, собиравшихся подушно, не по имению. Если боярину от своих богатств гривну уплатить, что чихнуть в субботу, то мизинному за гривну все лето горб гнуть надо. Оттого и шло роптание, что «бояре собе легко делали, а мизинным тяжело».

И, как водится, назревала в Новгороде драка меж Софийской и Торговой сторонами. На тайном боярском совете решено было звать скорее на стол Ярослава, дабы упредить зреющее кровопролитие. Потому как случись что, кто ж послушает Василия Александровича, у коего еще и усы не растут? Посадник Сбыслав Якунович заикнулся было об Александре Ярославиче, но ему возразили резонно:

— У великого князя о всей Руси думка, где ж ему о нас радеть? Пусть брат потрудится.

Послали гонца к Ярославу во Псков, тот понял, что у новгородцев пути нет обратного, сказал посланцу:

— Передай пославшим тебя, что стол приму не ранее, как Городище освободится.

Бояре поняли: надо выгонять Василия. На совете поднялась такая пря, хоть святых выноси. Посадник с тысяцким взяли сторону Василия: «Если его выгоним, отца обидим!»

— А что хорошего мы от отца видели? — кричал в ответ боярин Ананий. — С татарами якшается, не сегодня-завтра Софию им продаст. А Ярослав уже с ними ратоборствовал. Ну и что ж, что проиграл? Новгородцев с ним не было, вот и проиграл.

Ничего не поделаешь, все новгородцы, от мизинного до вятшего, себя лучшими воинами почитают. Все победы свои помнят до седьмого колена вспять. Были, конечно, и конфузы, но они забыты напрочь, ровно их и не было. Новгородцы непобедимы, и все тут. Даже эвон татары не захотели с ними копье сломить, остереглись.

Анания поддержал уважаемый боярин Юрий Михайлович, а за ним и прочие потянулись. Посадник, видя такое дружное ему противостояние, ушел, хлопнув дверью. За ним удалился и тысяцкий Клим, считавший себя обязанным держать сторону посадника.

По уходе их боярин Ратибор Клуксович усомнился:

— Как же без них решать, за ними, чай, сила.

На что Ананий отвечал без задержки:

— Силы этой мы их лишить вольны, ибо забыли они о корысти святой Софии.

Далее все в совете пошло как по маслу, ибо все в одну дуду дули: княжичу Василию кланяться надо, «пускай он собе промыслит, а мы собе».

Дабы времени не терять, уже на следующий день Юрий Михайлович со товарищи поехал в Псков звать на стол Ярослава.

Ананию труднее жребий выпал — очищать Городище. Архиепископ Далмат, узнав о решении боярского совета, прямо перечить ему не решился, но, вызвав к себе Анания, сказал:

— Смотри не обидь отрока. Проводи достойно званию его. Не то падет на город гнев великого князя. И на меня тогда не надейся, Ананий Феофилактыч.

— Хочешь чистым остаться, владыка? — спросил в упор боярин.

Далмат оскорбился, но вида не подал, ответил холодно:

— Я пастырь духовный, Ананий, не забывайся. Мирские дела — не мое поле. Но коли хочешь, то скажу, что провижу тебе.

— Хочу. Говори, — отвечал упрямо боярин.

— Не по себе древо рубишь, Ананий. Придавит оно тебя.

Слова владыки не умерили пыл боярина, напротив, взъярился Ананий того более. Если вчера он еще придумывал, как объявить княжичу Василию о решении боярского совета, то теперь, обозлившись, мчался на Городище с недоброй сладостной мыслью: «Ну погоди ужо у меня…»

Никому из гридней Василия не сказавши, с чем прибыл, он ворвался в сени и, увидев столец пустым, крикнул требовательно:

— Где княжич? А ну живо его сюда!

Василий вышел не сразу; он уже знал о случившемся, но не предполагал, с чем прибыл Ананий. Поэтому, прежде чем выйти, советовался с кормильцем Ставром, как быть.

— Скажи ему, что говорить о сем будешь только с посадником, — посоветовал кормилец. — С ним, мол, ратоборствовал, с ним и решать стану, сидеть ли мне в Новгороде.

Василий вошел в сопровождении кормильца, поздоровался с Ананием, но тот не ответил на приветствие, отчего княжич смутился и замешкался у стольца. Заколебался: садиться или нет? Вызывающая грубость боярина выбила отрока из седла.

— Можно не садиться, Василий Александрович, — сказал Ананий с плохо скрытой издевкой. — Я прибыл, дабы сообщить тебе о решений совета боярского. Мне велено кланяться тебе и требовать немедленного отъезда из Новгорода. Немедленного, — подчеркнуто повторил Ананий.

— Но я посажен великим князем, — отвечал, бледнея, Василий.

— Новеград не в его власти и сам волен в князьях, — четко отчеканил боярин. — А ты и не князь пока… Граду ж князь нужон.

— Но… но… — У Василия заблестели глаза, из которых вот-вот могли брызнуть слезы.

Кормилец решил вступиться, дабы не случилось такого позорища с его воспитанником.

— Но, Ананий Феофилактыч, как сие можно решать без согласия посадника? Только он может…

— Посадник согласен, — искривил рот в злой усмешке Ананий.

— И Сбыслав Якунович согласился? — спросил кормилец в отчаянье.

— При чем здесь Сбыслав? Он не посадник отныне.

— А кто же?

— Я! Я отныне посадник и требую, чтоб заутре вас не было на Городище. Слышите? Завтра же.

Ананий вышел, оставив их в изумлении. У Василия Александровича хлынули наконец слезы, он ударил кулаком о столец, крикнул жалобно:

— Все! Все отцу расскажу-у… Они еще попляшут у меня.

XXIII

ГНЕВ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

«… Ананий, злокозненно став посадником, выгнал меня с Городища со срамом и унижением. А позвали на стол Ярослава из Пскова. А я ныне в печали и обиде обретаюсь в Торжке и жду от тебя войска, дабы отмстить за свой срам Ананию. Прошу Христом-богом, отец, пришли мне войска с добрым воеводой, пойду Новгород на щит брать…»

Прочтя последнюю строку, Александр невольно улыбнулся, хотя ему не до смеха было. Но слышать от сына мужественную фразу: «на щит брать» — ему, как отцу, приятно.

Слезница сына разгневала великого князя и, хотя в грамоте Василий жаловался только на Анания, Александр сразу понял, что все случившееся — происки Ярослава.

«Ах, лис вонючий, добился-таки своего, на мой стол забрался. Ну что ж, как говаривал отец, пришел по шерсть — воротишься стриженым».

Надо было действовать быстро, пока татары не узнали о сваре между князьями-братьями. С них станется, пошлют того же Неврюя с его туменом порядок наводить на Руси, а он так «наведет», что некому станет и землю орать и города обустраивать.

За неделю Александр собрал рать в несколько тысяч, вооружил, посадил на коней. И направился в Торжок. При встрече обнял сына, похлопал ласково по спине, жаловаться не дал:

— Я все знаю, Василий. На Новгород вместе пойдем.

Однако, залучив к себе кормильца, выговорил ему строго:

— Ты что ж это позволяешь оскорблять княжича какому-то Ананию? Молчи. Не холопа растишь, князя русского, так и учи его душу ввысь держать.

— Так он, Ананий-то, как напустился… — оправдывался Ставр. — И рта раскрыть не дал.

— Оттого и напустился, что слабину твою учуял. Надо было сразу гнать его в шею из сеней, да еще б палкой, палкой, за спесь-то.

— Но он сказал, что он посадник.

— Эва птица важная. Ныне посадник — завтра в поруб посадим. В княжьих сенях князь хозяин. И все тут.

В отличие от своих прежних ратей, когда Александр являлся к полю боя нежданно-негаданно, здесь он, напротив, едва выйдя из Торжка, послал в Новгород поспешного течца с грозным предупреждением: «… Иду сам судити и правити по правде и совести. Супротивников моих повязать и до прихода моего в порубах держать. Ярославу, брату нашему, велю встретить меня на подъезде к Новегороду».

Александр решил разобраться с братом с глазу на глаз, без свидетелей, дабы никто не смел греть руки на их ссоре. В душе он жаждал примирения с Ярославом, потому как совсем недавно схоронил безвременно умершего брата Константина, сидевшего в Угличе. Положил рядом с отцом. И теперь единокровное родство для него еще дороже стало. Тем более что и Андрей не подавал голоса, затаившись где-то у ярла.

«Пожурю и прощу, чай, не чужие. Неужто и теперь не поймет?» — думал он о Ярославе.

Грамота Александра, как и рассчитывал он, нагнала страху на всех бояр и Ярослава же. Князь, недолго думая, бежал с Городища, наказав, однако, чади говорить всем, что, мол, отправился навстречу великому князю.

Смекнув, куда действительно «отправился» Ярослав, посадник Ананий плюнул с досады: «Экая нелепица!» И, немедленно велел сзывать вече — только на него теперь была надежа.

Если вече провопит против Александра, то он, Ананий, спасен. А в том, что оно провопит против, — он был твердо уверен: слишком груба и оскорбительна грамота великого князя. Самолюбивым новгородцам сие всегда не по шерсти было.

Захватив с собой на степень Ратибора Клуксовича, Ананий сунул грамоту ему, приказал:

— Читай, да погромче. — И добавил тихо для него одного: — Да позлее. Слышь?

Сам не решился читать народу, дабы не уличили в своекорыстии по тону голоса. А уж он бы прочел… так бы прочел, словно б соли черни на раны посыпал бы.

Но Ратибор, слава богу, понял, что новому посаднику требуется, прочел грамоту с таким презрением к слушателям, что по окончании чтения вече взвыло голодной стаей зимних волков:

— У-у-у!.. О-о-о!

— Не выдадим братьев наши-их! — завопило несколько глоток.

И толпа подхватила единым дыханием: «Не-е-е… их!»

Тут на степень выскочил Миша Стояныч, что-то закричал, махая руками, дергая головой. Но толпа разъярилась того более: и не слыша, поняли, о чем вопит этот «княжий прихвостень». Несколько мужей кинулись на Мишу, стащили со степени, бить начали.

Посадник Ананий и бровью не двинул: пусть хоть убьют этого заику. Главное, что вече за него, за Анания, теперь ему не страшен никакой великий князь.

Но Мишу не убили — не потому, что зла у толпы не хватило, а лишь увечья его ради. Таковы уж русичи: здорового, крепкого во зле трижды убьют, в порошок сотрут, а на увечного рука не подымается. Грех!

И все же досталось Стоянычу крепко. Очнулся он у стены звонницы вечевой, когда никого уже на площади не было. Старик сторож, сжалясь, плескал ему в лицо воду из корца берестяного.

— Что ж ты, голубь, спроть народа, — укорял он. — Рази можно? Этак и живота могут лишить.

— Н-не с-спроть н-народа, д-дед… Спроть д-дур-раков я, — тряс Миша кудлатой головой, разбрызгивая воду и кровь.

— Народ не дурак, голубь, народ мудр…

— Дур-рак, коли под-д д-дудку дур-рака п-пляшет. В-вот п-помяни, Яр-рослав-вич д-дни чрез т-три з-здесь б-будет и т-твой муд-рый нар-род с-сапоги е-ему л-лизать с-станет.

— Ладно, ладно, помяну, — успокаивал Мишу сторож. — Токо ты, голубь, ступай домой.

Но Миша, не сумевший ничего доказать вече, решил хоть старику вдолбить свою правду и веру:

— Э-эх в-вы, м-мудрецы. Яр-рославич з-за всю Р-русь д-думает, а в-вы, аки с-свиньи, — л-лишь о кор-рыте с-своем.

Пока Ананий упивался своим успехом на вече, на Софийской стороне переполох поднялся среди людей вятших — бояр. Так уж испокон велось: смелели и объединялись мизинные, тряслись от страха вятшие, и тут же, забыв о вчерашнем, вспять поворачивали.

— Нет, тако не можно, братия, князь нужон. Князь.

— Но есть же Ярослав.

— Где он, твой Ярослав? Как грамоту прочел, так тю-тю…

— Но, сказывают, он навстречу Александру поехал. Мириться.

— Как же, развязывай калиту. Он со всем семенем своим через мост стриганул, прямо на заход. Тонок кишкой-то оказался Ярослав. Тонок. Что робить станем, братья? Мизинные, сказывают, уж за мечи хватаются.

— Не может быть!

Но прибежавший с Торговой стороны Ратибор Клуксович подтвердил: верно, мизинные оружьем бряцают.

— А что ж Ананий?

— Ананий сам брони одевает.

— Безумец? Надо владыку звать, может, он образумит.

Архиепископ Далмат, выслушав бояр, молвил твердо:

— Шлите к Александру послов ваших с покором и поклоном. Смилуется — ваше счастье, а нет — на себя пеняйте.

К великому князю «с покором и поклоном» послали Ретишку с Пересветом, но, зная крутой нрав Александра, мало надеялись на успех.

Ананий приехал на боярский совет в бронях, с мечом на боку. Узнав о посольстве, отправленном к великому князю, рассвирепел посадник.

— Кто позволил?! — орал он, пуча красные от усталости глаза. — Пошто меня не спросили?

Он понял — вятшие предали его. Никто из бояр не решался ответить Ананию, отводили очи, опускали долу. Он схватил за грудки Ратибора.

— А ты?! Не ты ль грамоту злую Александрову со степени чел? А?

— Но, Ананий Феофилактыч, а ежели мизинные через мост на нас кинутся? Нельзя ж в край-то.

— Дураки! Мизинные у меня вот где. — Ананий показал ладонь и тут же сжал ее в кулак.

Но по глазам видел — никто ему не поверил. В глубине души он и сам сомневался в мизинных людишках: чай, сам из вятших был, — но ныне, когда весь город, словно улей растревоженный, и отчасти не без его стараний, не мог Ананий повернуть вспять. Не мог.

Он выскочил из горницы, хлопнув дверью столь сильно, что та едва с петель не слетела.

— Братья, я зрю, на Анания нет надёжи, — сказал Юрий Михайлович. — Не дай бог, мизинные на нас пойдут. А кто ж наших поведет?

— Надо звать Сбыслава, — предложил Ратибор.

— Вчерась ссадили — ныне звать. Пристойно ль?

— Когда изба горит, и без порток пристойно выскакивать.

Послали за Сбыславом просить возглавить Софийскую сторону. Посыльный воротился скоро, обминая здоровенную шишку на лбу.

— Ну что?

— Ослепли, че ли? — сказал, морщась, посыльный. — Я позвал, а он меня за шиворот да с крыльца. До ворот воробушком летел, да не угодил в калитку-то, в стояк челом влепился.

Кто-то хихикнул было, но на него так посмотрели вятшие, что мигом смолк. Стали искать воителя среди присутствующих.

— Братья, — вскричал Пинещинич, — а Михайло-то Степаныч! Его отец посадником был, славно на льду ратоборствовал, так что ему сам бог велел.

— Верно, — дружно поддержали вятшие. — Берись, Михайло. То добрый знак, что встанешь впереди наших. Александр Ярославич к гнезду вашему приязнен. Узнает об этом — смилуется.

Заутре воротились от великого князя Ретишка с Пересветом.

— Господа бояре, — закатил глаза Ретишка. — У него столь войска, столь войска… Беда нам.

— Хватит о войске, сказывай о деле.

— О деле? — Ретишка, прищурясь, мигом окинул присутствующих цепким взглядом — нет ли тут Анания? — и, не найдя его, сказал: — Великий князь требует выдать ему Анания, извергнув с посадничества. Иначе идет ратью на нас.

— О-о горе нам! — вскричал Юрий Михайлович. — Разве великий князь не знает, что новгородцы своим сами судьи?

— Это ж никак не можно! — закричал и Ратибор на Ретишку, словно тот был великим князем. — Стоит нам выдать Анания, как мизинные тут же на нас кинутся с оружием.

Ретишка с Пересветом пожимали плечами: их дело маленькое — передать слова великого князя, и все. А уж вятшие пусть сами решают, что ответить. Долго спорили бояре, как отвечать на требования великого князя, наконец к обеду кое-как условились, наказали Ретишке с Пересветом:

— Ступайте, просите помиловать Анания, — мол, не сам посадничество взял, вече приговорило. И скажите обязательно, мол, на Софийской стороне Михаил Степанович — сын Твердиславичев войском командует. Да бейте челом шибчее, мол, мы завсе его руку держали. Слышите?

— Мы ж не емши еще… — заикнулся было Пересеет.

Но их и слушать не стали, сунули по краюхе хлеба: дорогой поедите. Скорей скачите.

Бояре полдня над ответом думали. Великий князь тут же ответил Ретишке с Пересветом.

— Ананий — оскорбитель гнезда моего, и мне судить его, мне решать, миловать или казнить. А что до Михайлы, согласен я, пусть ставят посадником.

— Но, великий князь, — заикнулся было Ретишка, — его не посадником, его…

— Даю три дни, — перебил Александр Ретишку. — Не решат по-моему, буду брать Новгород на щит. Ступайте.

Наступая друг дружке на пятки, удалились обескураженные Ретишка с Пересветом. Знали: ответ, привезенный от великого князя, не обрадует вятших, и опять все попреки на них посыплются: плохо кланялись, худо просили.

Александр не зря дал новгородцам три дня «думати», он по прошлому знал: за эти три дня они так перегрызутся, что «на щит брать» не потребуется, сами прибегут, позовут — «на всей твоей воле».

Ответ великого князя доконал вятших: что делать? как быть?

А в городе с каждым часом становилось тревожнее. Ночью на Великом мосту столкнулись лазутчики с Торговой и Софийской сторон. Сцепились драться. Одолели «торговые», их больше оказалось, сбросили всех «софийских» с моста в реку.

Узнав утром о случившемся, бояре узрели в этом худой знак: раз наших побили, добра не жди. Что делать? Позвали владыку в боярскую горницу:

— Отец святой, вразуми. Как скажешь, так и будет.

Далмат изрек, супя брови:

— Правда в слове великого князя. — И ушел, не желая более говорить с ослушниками.

Надо было спешить: мизинные, вдохновленные ночной победой на мосту, могли в любой миг кинуться на Софийскую сторону.

Послали Ретишку искать Алания и звать на совет.

Ананий пришел усталый, осунувшийся. Ввалившиеся глаза сверкали недобро. Прошел, волоча ноги, к лавке, опустился на нее.

— Ну, на что звали? Что удумали?

— Ананий Феофилактыч, — начал Юрий Михайлович как можно мягче. — Сам видишь, к великому греху катимся, к братоубийству течем.

— Сами ж того хотели, — процедил зло Ананий. — Сами.

— Кто? Мы? — поразился такому повороту Юрий Михайлович и, оборотясь к другим боярам, пожал плечами в удивлении: что, мол, он несет? Те переглянулись, тоже пожали плечами: экое бесстыдство. Все вдруг забыли, как выбирали Анания, как благословляли на дело правое.

— Ну хорошо, — нашелся наконец Юрий Михайлович. — Хорошо. Мы! Мы виноваты. Давай же, Ананий Феофилактыч, и виниться вкупе.

— Перед кем?

— Перед великим князем. Повинную голову, знаешь, меч не сечет.

— Ага-а! — вскричал Ананий. — Переметнулись уже, оборотни!

Он встал с лавки, положил руку на рукоять меча, сказал твердо, как отрезал:

— Теперь знаю, что с вами делать надобно. — И пошел к двери.

Вятшие поняли все сразу: Анания выпускать нельзя. Своими последними словами он, сам того не подозревая, облегчил задачу своим вчерашним поспешителям.

Один из бояр заступил ему дорогу к двери.

— Прочь! — крикнул Ананий, хватаясь за меч.

Но в следующий миг на спину кинулся Ратибор и, обхватив за шею, стал валить навзничь. Тут же с десяток вятших набросились на посадника. Повалились кучей на пол. Возились, визжали. Ананий ругался грязно, плевался, кусался. Но все скоро кончилось, его обезоружили, связали, оттащили в угол.

Все дышали тяжело после борьбы. Ратибор вытирал о полу кровь с прокушенной руки, усмехался криво:

— Здоров вепрь, ничего не скажешь.

Тут же вскоре Ретишка был вновь послан к великому князю с грамотой, в которой говорилось главное: «Ананий повязан, приди и бери нас под свою высокую руку». О мизинных словом не обмолвились. Знали: войдет в город войско — притихнут все.

Оставшийся один в горнице Юрий Михайлович прошел в угол к связанному посаднику и поразился увиденному. По щекам Анания текли крупные, как горошины, слезы, а глаза словно ничего не видели.

— Полно, Ананий Феофилактыч, я сам буду просить у великого князя милости тебе, пощады.

Но Ананий даже не взглянул на боярина.

— Волки, — шептал он отрешенно разбитыми губами. — Дикие волки все.


XVIII ОПЯТЬ САРАЙ ЗОВЕТ | Александр Невский | XXIV И ТОГДА ЛЮБ, КОГДА НЕ ЛЮБ