home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XXXVII

ТЯЖКО ГОСПОДИНУ В ХОЛОПЫ ИДТИ

Господин Великий Новгород бурлил недовольно, не хотелось ему татарский хомут надевать. Но многие уже понимали — не уйти от этого. Вон уж и владыка Далмат с амвона зовет: «Смиримся, братия, ибо всякая власть богом дается». Архиепископу можно смиряться, его татары не облагают данью. Да и не только он — все клобуки освобождены от десятины.

И бояре — вятшие люди — тоже все согласились на число и дань. Одни мизинные, да и то недружно, противятся еще: «Вятшим что? Им есть чем платить. А нам чем? Вот то-то, что головами лишь».

Касачика на вече сопровождала дружина княжья, а когда он взошел на степень, дружинники кольцом окружили ее, зорко следя за новгородцами, дабы никто не посмел вреда знатному татарину сотворить. Им было разрешено убивать на месте всякого, кто злое содеять решится Касачику.

Первым начал говорить посадник Михаил Федорович. Начал с упреков:

— Вы что ж мните, убив численника, Новгороду добрую службу служите? Нет, господа новгородцы, за одного численника их сотня явится, за сотню — тысяча, а там и тьма. У хана терпение не бездонное. Кончится. И тогда горе нам, и бедным и богатым, грядет.

— Но они же первые зачали! — крикнул кто-то из толпы.

— Нет! — перебил зычно посадник. — Их принудили сабли обнажить. Эх, вы, вояки, — в голосе посадника звучало презрение. — Сотней на одного накинулись. Позор вам! Слышите? Позор! Убивцы вы! И запомните: кто уличен будет в убийстве численника, тут же сам живота лишится. Слышите?

По толпе прошел ропот, непонятно какой — то ли осудительный, то ли одобрительный. И посадник объявил громко и раздельно:

— А теперь послушайте, что скажет вам посланец хана Касачик.

— Я прибыл к вам ханским велением, — начал Касачик, — дабы пересчитать вас и данью обложить. Но вы не хотите дать числа нам, да еще и убиваете моих людей. Вот отсюда, со степени, в последний раз спрашиваю: дадите число?

— Дади-им! — закричали новгородцы.

Но еще эхо крика этого не затухло меж церквей, как от краю, что к Торговой площади примыкал, донеслось противное:

— Не-ет числа-а…

Касачик вроде даже обрадовался этому, указал в ту сторону рукой.

— Слыхали? — спросил с издевкой. — Пока все в един голос не дадут числа, считать не буду. А ныне ж отъеду к хану и скажу о вашем непослушании. Сам приедет, сразу послушаетесь.

Касачик оскалился в недоброй ухмылке и пошел со степени.

И он действительно отъехал. На следующий день перед обедом с ужасным скрипом и визгом двинулись кибитки Касачика с Городища. Скрип их хорошо слышен был в Славенском конце.

— А ведь верно, отъехал этот десятиженец, — вздыхали новгородцы. — Будет беда.

— Прискрипит хан, наплачемся.

— И какому дурню «не-ет» орать было надобно?

Вслед за Касачиком и великий князь собрался отъезжать. Посадник, узнав об этом, приехал на Городище, отвел князя в сторону, попросил:

— Александр Ярославич, оставь мне сотню отроков своих. А?

— Что, на своих надежи нет?

— Сам ведаешь, свой на своего худо идет. А твоим отрокам все едино, кого бить. Вели им только меня слушать, и не успеешь до Твери доехать — согласятся все на число как миленькие. Все до единого.

— Ну гляди, Михаил Федорович, для такого дела оставлю тебе отроков. Если согласятся миром на число, шли за мной течца поспешного. Сам вернусь и Касачика уговорю.

Александр не стал расспрашивать, как и чем думает посадник уломать новгородцев; он и сам не любил, когда у него перед серьезной ратью или делом каким кто-нибудь допытывался о его задумках и хитростях. Раз обещал посадник, значит, сделает. Человек он, слава богу, крутой и безбоязненный.

Через день великий князь нагнал Касачика. Ехал тот не спеша, кибитки едва волочились по пням и кочкам. На ночь останавливались, пасли коней, варили сурпу, спали. Днем тоже делали остановки, особенно если попадалась хорошая луговина с доброй травой и близким водопоем.

Такая неспешная езда была на руку Александру. Он не стал обгонять Касачика, тем более что с часу на час ждал течца из Новгорода.

Даже ночью не спалось Александру Ярославичу, сидел у костра, прислушивался к ночным шорохам и писку мышей в траве. Ждал — вот послышится топот копыт. Течца не было.

А днем, когда остановились на обед, нагнал их сам посадник Михаил Федорович с несколькими воинами. Великий князь поднялся ему навстречу. Михаил Федорович шел от коня, поигрывая плетью, и улыбался.

— Уломал? — догадался Александр.

— Уломал, Ярославич. Единым духом теперь орут: согласны на число.

— Ну что ж, идем к Касачику. Скажем ему. Попробуем заворотить его.

— Я привез ему кое-что, заворотит.

У Касачика было десять жен, и каждая имела свою кибитку, и, когда останавливались, кибитки сбивались в кучу, образуя своеобразную веску на колесах, в которую доступ был только хозяину.

Касачика вызвали от младшей жены, был он недоволен вызовом, и Александр уже пожалел о спешке.

— Ну, что случилось? — спросил Касачик, опускаясь на кошму, брошенную в тени берез.

— Можно поворачивать назад, Касачик, — сказал посадник. — Новгород согласился на число.

— А если кто опять «нет» крикнет? — придирался татарин.

— Кто кричал, уже не крикнет, Касачик. — Посадник сделал знак рукой воину, стоявшему у него за спиной.

Тот подал ему небольшой мешок, посадник развязал его и вытряхнул на кошму пять почерневших, сморщенных кусочков мяса.

— Что это? — спросил Касачик.

— Языки тех, кто кричал «нет».

— Хэх, — довольно хмыкнул татарин. — Давно бы так.

Вслед за языками на кошму упала калита, из которой выскользнуло несколько золотых монет.

От вида золота совсем повеселел главный численник. Взял подарок, встряхнул на руке, собрал рассыпавшиеся между языками монеты, ссыпал в калиту.

— Ну что ж, посадник, назад так назад.

Когда они шли от Касачика, Александр, хмурясь, заметил:

— Если эта твоя казнь чернь убедила — хорошо. Но теперь тебе беречься надо, Михаил Федорович, кабы мстить не стали.

— Ничего, я за твоими отроками как за крепостной стеной, Ярославич. И потом, с мизинными чем злее, тем вернее. С добра не понимают.

Уже когда подходили к великокняжескому шатру, Александр Ярославич сказал:

— Раз княжьи отроки тебя хорошо охраняют, то после числа оставлю княжича Дмитрия на Городище наместником, велю ему тебя держаться. Не подведи, Михаил Федорович.

— Будь уверен, Александр Ярославич, — отвечал посадник с готовностью. — Выращу не девицу — воина. Ныне ж на литву в поход возьму.

XXXVIII

ОРЕЛ БЕЗ ПРИСТАНИЩА

Королевская корона и обещания папы римского помочь в борьбе с Ордой не спасли Даниила Романовича от поражения. Если когда-то еще со свежими силами он мог противостоять Куремсе и даже выигрывать рати, то с приходом туменов Бурундая все резко изменилось. Дабы не допустить в Галицко-Волынской Руси татарской переписи, Даниил заключил союзы с Литвой, Польшей, Венгрией и даже с Орденом — лютым врагом Александра Ярославича.

На грамоту Александра, в которой великий князь упрекнул Даниила за этот союз, князь галицкий ответил: «… лепше нечистому душу продать, чем под поганых идти».

— Да, — вздохнул Александр Ярославич, прочтя грамоту. — Не хочет под поганых — с ними пойдет Даниил Романович.

И когда подступил Бурундай к Галицко-Волынской Руси, ни один союзник не пришел ей на помощь. Более того, Бурундай прислал грамоту Даниилу: «Если ты мирник мой, то иди со мной на Литву».

И Даниил, отринув свой королевский венец и веру католическую, пошел на своего вчерашнего союзника и даже родственника.

Но даже этот совместный поход, к которому галицкий князь принужден был силой обстоятельств, даже он не спас его крепости от разрушений. Бурундай велел срыть их, сровнять с землей.

— К чему они тебе, — говорил он Даниилу, потягивая кумыс и угощая им князя. — Я с друзьями не воюю, а моих друзей никто не посмеет тронуть. Ныне Литву наказали, на то лето на Польшу пойдем, а там и до Ордена доберемся.

Даниил Романович понимал, что Бурундай «помогает» ему не из дружбы, но из главных интересов Орды — разбивать все противотатарские союзы. Но что делать? Улыбался «другу», пил с ним кумыс, думал с горечью: «Неужто Александр прав — с татарами мир любой ценой нужен? Неужто и впрямь не увидеть нам свободной отчину? Господи, за что ты наслал на нас поганых?»

— О чем думаешь, князь? — лукаво щурясь, спросил Бурундай. — Не о том ли, — мол, зря помогал татарам? А?

— Да нет, что ты, — смутился Даниил от такой прозорливости ордынца.

— Думаешь, думаешь, — уверенно сказал Бурундай, подливая себе еще кумысу. — А зря. Твой сродственник великий князь Александр присылал ко мне посла с просьбой на Товтивила помочь. А ты вот не просишь.

— Я не просил, но зато свой полк под твою руку привел.

— Привел из боязни, Даниил. И не спорь. Из боязни все потерять. Вот Александр, тот мудрее тебя поступил. Он попросил, а ты на рать пошел. А? Ты ратоборствовал за мою корысть, а я твои крепости срыл. А у Александра ни одной не тронул. Отчего бы так? Ты не думал?..

«Хочет поссорить меня с Александром, — подумал Даниил. — Вот оттого и верх всегда берут, ссорят нас, как щенят несмышленых».

— … А оттого, — продолжал нравоучительно Бурундай, — что Александру хан доверяет. Он своего сына не пожалел, когда тот выступил против нас. А ты нашу дружбу на корону сменял.

— Но я же отринул ее.

— Не мои бы тумены, Даниил, ты б и до сих пор королем звался. И не спорь. Корона хоть кому приятна. И я б не отказался, да, вишь, не дают.

Бурундай тихо засмеялся, тряся жирным брюхом.

Даниил понимал, в сколь трудном положении он оказался: княжество его стало беззащитным перед Ордой. Папа римский только щедрыми посулами и пожалованием короны удостоил его. А корона — не полк и даже не меч, татар ею не испугаешь. Стоило прийти Бурундаю — слетела с головы корона, а из сердца и вера католическая. Одно хоть слабое утешение — не с ним одним подобное стряслось.

Князь литовский Миндовг тоже принял и корону и католичество, слабо надеясь хоть этим оградить себя от немецкого Ордена, пользовавшегося особой любовью и поддержкой папы римского.

Но его не спасло это от притязаний ненасытных рыцарей. Ливонские рыцари, объединясь с тевтонами и призвав под свои хоругви еще и датских рыцарей и воинов из покоренных земель, двинулись завоевывать Нижнюю Литву — Жемайтию.

Миндовг отправил папе римскому жалобу на «братьев по вере», идущих на него с мечом и огнем. Но ответа не получил. Для папы литовский князь был вчерашним язычником, а рыцари — любезными детьми и верными слугами святого престола.

Поняв, что он предан высоким святым отцом, Миндовг отбросил корону вместе с крестом и взялся за меч. Этот никогда его не выдавал. Не выдал и на этот раз.

Встретив грозные силы врага у озера Дурбе, Миндовг выехал перед своим полком и сказал: «Братья! Тевтоны пришли к нам — родины нас лишить и чести! Не дадим нашу мать на поругание, но напоим землю родную кровью врага. Слава победителям, позор побежденным!»

С этими словами он выхватил меч из ножен и, подняв над головой, крикнул так, что услышали не только свои, но и тевтонские рыцари:

— Слава-а-а!

— Слава-а-а, — подхватило войско Миндовга и, сверкая щетиной мечей, устремилось за своим князем, уже веря в грядущую победу, уже слыша ее голос в посвисте ветра в ушах.

На полном скаку врезался полк литовцев в рыцарский строй, и сеча началась. В первые же мгновения был зарублен самим Миндовгом магистр ливонского Ордена Бургард, вскоре погиб и маршал тевтонов Генрих Ботель. В обезглавленном рыцарском войске началась паника, и это решило исход сражения.

Думы о Миндовге плохо утишали боль души Даниилу Романовичу, ибо сходство судеб их лишь в одном проявилось — в отречении от католичества и короны, а в главном литовский князь оказался счастливее своего свата и бывшего союзника. Он выиграл рать, сам, без чьей-либо помощи.

А Даниил Романович, гордый и умный русский князь, стал татарским вассалом-голдовником, почти рабом.

Миндовг мог послать к великому князю Александру Ярославичу своих послов и говорить с ним на равных. Даниил Романович не мог этого сделать, не смел, хотя и был в родственных отношениях с владимиро-суздальским гнездом. Не мог из-за того, что в свое время не послушал советов Александра, не внял его предостережениям. И теперь осталось ему слушать ордынского наставника, жирного воеводу Бурундая.

— Зачем тебе крепости, ежели ты мой мирник?..

А что такое князь без крепости? Ворон без гнезда, орел без пристанища.

XXXIX

ДЛЯ МИРА И СОЮЗА

Литовское посольство было встречено в Новгороде с большим почетом и вниманием. Великий князь принял послов на Городище в своих сенях, украшенных персидскими коврами.

Старший посол, высокий седобородый мужчина, поприветствовав Александра, церемонно передал ему грамоту Миндовга.

Рядом с княжьим стольцом стояли с одной стороны Светозар, с другой — Пинещинич. Последний был призван, дабы переводить беседу, но услуг его не понадобилось — посол хорошо говорил по-русски.

— Великий князь литовский передает великому князю Руси свое искреннее благорасположение и желание быть отныне не врагами, но союзниками, ибо враг у нас един есть.

— Ну и кто же нашим единым врагом является? — на всякий случай спросил Александр, хотя знал, о ком идет речь. Спросил не для себя — для ушей посторонних, которых было немало в сенях. Переговоры от татар не скроешь, так пусть будет ясно всем, кто же этот «един враг» для литовцев и русских.

— Орден немецких рыцарей, великий князь, — отвечал посланец Миндовга. — И хотя ты в свой час и мы недавно побили тех рыцарей знатно, Орден все еще силен, и, дабы покончить с ним, нам над объединиться. Для этого и послан я великим князем литовским. Для мира и союза.

— Ну что ж, — заговорил, помедлив, Александр. — Князь Миндовг прав, мы соседи, а соседям лучше в мире жить и союзе. Но для сего надо забыть нам прежние ссоры и обиды…

Он звал к забвению ссор и обид, а у самого из головы не шли литовские притязания на землю тестя Брячислава Васильковича. Да уж и не притязал, а хозяйничал в Полоцке, на родине жены Александра, вассал Миндовга князь Товтивил. И Смоленск вон, издревле русский город, вот-вот литовским станет. А Витебск уже стал. С этим не так просто смириться.

Но надо. Для мира и объединения надо.

В первый день переговоров в основном говорились приятные речи, но великий князь и посол литовский понимали, что при заключении письменного договора встретятся трудности и разногласия, которые не так легко будет преодолеть. Более того, оба догадывались, на чем столкнутся, и каждый заранее обдумывал свои доводы в споре. Конечно же, Полоцк и Витебск могут стать яблоком раздора. У Александра законное право на Полоцк — земля жены. У Миндовга тоже право — взят в честном бою.

Поздно вечером, когда князь уже ко сну сбирался, пришел Светозар.

— Александр Ярославич, посол литовский просит тебя поговорить с глазу на глаз, без послухов.

— Хорошо, пусть войдет. А ты принеси нам корчагу меду и сыты, ну и брашна какого-нито.

Принял посла князь уже по-домашнему, не чинясь, пригласил к столу, сам сидел в одной рубашке.

Посол был несколько смущен, что застал князя в таком небоевом виде, и не начинал разговора, пока Светозар расставлял на столе посуду, разливал по кубкам мед и сыту. Наконец милостник князя исчез незаметно.

Александр взял кубок с сытой, кивнул послу: бери. Тот взял, сделал глоток для приличия.

— Ты видел, князь, днем о правую руку от меня юного мужа? — спросил он.

— Это белокурый такой?

— Да, да, — закивал обрадованно посол. — Так это сын князя Товтивила Константин. Юноша смелый и мужественный. Он совсем недавно стал князем витебским.

Посол умолк, не зная, как приступить к главному, а князь и не торопил его, смотрел испытующе.

— Так вот, князь Константин пока не имеет княгини.

Александр мгновенно понял, с чем пришел посол, но виду не подал, сказал, улыбнувшись:

— Молод еще. Успеет и княгиней обзавестись.

— Но его княгиня у тебя, князь, — в свою очередь улыбнулся посол.

Александр не стал лукавить, что не понимает, о чем речь.

— Ты о дочери моей?

— Да, да, князь, я имел в виду Евдокию Александровну. Она ни за кого не сговорена?

— Нет еще.

— Вот и прекрасно, — оживился посол и на радостях осушил весь кубок. — Ведь союз наш может стать кровным, князь. Если ты согласишься отдать дочь за Константина, то и Витебск станет для тебя вновь родным городом. А?

Упоминание о Витебске отозвалось болью в сердце Александра. Давно ль там сидел наместником сын Василий? Было ему тогда всего десять. Какие надежды возлагал на отрока, кем видеть хотел! И все прахом… Отлучен, сослан, из сердца выброшен.

Конечно, если Евдокия станет княгиней в Витебске, это действительно укрепит союз с Литвой. Лучшего и придумать нельзя. Но ныне Александр не отрок уж, чувства в узде держать должен. Сказал послу с едва уловимой приязнью:

— Ну что ж, подумаем, посоветуемся, чай, и слово матери-княгини не помешает.

— Конечно, конечно, князь. Сии дела вмиг не решаются, — согласился посол.

Но с женой об этом Александр заговорил лишь на следующий день после заутрени.

— Ну а каков хоть жених-то? — поинтересовалась Александра Брячиславна.

— Да вроде ничего молодец. Впрочем, я не приглядывался — не знал еще, что это мой зять будущий.

— Наверное, надо и Дуне сказать об этом? Пока он на Городище, пусть хоть издали из окошка взглянет на суженого.

— Ну что ж, пусть взглянет, — согласился Александр.

Позвали дочь. Евдокия вошла, поклонилась родителям, взглянула вопросительно.

— Ну что, дитятко, — сказал князь, почувствовав вдруг, как дрогнул голос его. — Ты уж взрослая, пятнадцать минуло. Пора свое гнездо вить, не век же с нами сидеть.

Смутилась княжна, опустила очи долу.

— Как велишь, батюшка, — сказала еле слышно.

Сердце ее заколотилось птахой пойманной, во рту пересохло от волнения, а мысли смешались: «Господи, откуда же отец проведал? Кто сказал ему?»

Евдокия считала себя великой грешницей. Еще бы, с месяц тому на крыльце терема клубки шерсти перебирала с девкой-холопкой, отбирая лучшие для вязки, да и срони один. А тот как живой прыг-скок по ступенькам вниз и покатился по земле. И нате вам, прямо в ноги добру молодцу, шедшему мимо в княжьи сени. Тот наклонился, поднял клубок, улыбнулся широко:

— Ну вот, Евдокия Александровна, ты сама себе суженого выбрала.

Девка хихикнула, княжна смутилась, залилась румянцем, не зная, шутит тот или всерьез молвит.

А молодец поднялся по ступеням, опустил клубок в корзинку, стоявшую у ног Евдокии.

— Меня Добромыслом зовут, княжна. Что надо — вели, от чистого сердца исполню.

— Ничего не надо. Спасибо, — прошептала Евдокия, страстно желая и боясь взглянуть в лицо молодцу. Так и не взглянула вблизи, не осмелилась, но сердцем почуяла — красавец. Высок, силен, от одной близости его голова кружится.

С того дня потеряла покой княжна. Все о Добромысле думала, украдкой искала взглядом на подворье. А он, попадаясь на глаза ей, улыбался ласково, кивал головой дружески. Она не знала, кто он, спросить кого — думать не смела, но догадывалась, кажется, из гриди отцовой.

А однажды, сидя на крыльце, услышала тихий голос его:

— Здравствуй, Евдркия Александровна.

Обернулась, а он стоит у нижней ступеньки, смотрит на нее нежно и спрашивает:

— Что ж клубок мне не скатишь вдругорядь? Али не мил я тебе?

Княжна кусала губы, не зная, что ответить, а он не уходил, ждал хоть словца от нее.

— Здравствуй, Добромысл, — нашлась наконец княжна. — Не стой здесь, не дай бог увидит кто. Что подумают?

— А ты прикажи мне, что сделать для тебя. Тогда никто ничего не подумает. А я стану служить тебе да любоваться тобой, Евдокия Александровна. Ты мне сердце ровно стрелой уклюнула.

От последних слов закружилась голова у княжны, сказала, едва слезы сдерживая:

— Иди, Добромысл, иди. Я не знаю, что приказать тебе… Я подумаю.

И понял Добромысл, что и она любит. Этим «я подумаю» все сказано было.

— Эх, Евдокия Александровна, — сказал он, хватаясь за шапку. — Да я теперь… да за тебя теперь…

И когда отец заговорил о женитьбе, она подумала, что он каким-то образом узнал о ее любви и решил выдать за Добромысла. «Господи, неужели сам Добромысл сказал об этом отцу?»

— Ну а что ж ты не спрашиваешь о женихе? — поинтересовался великий князь. — Ты вовек не угадаешь, кто он.

«Ах, батюшка, прости меня, но мы уж давно знакомы», — так думала Евдокия, не имея сил что-то вслух вымолвить.

— А жених-то ныне здесь, на Городище, — продолжал отец.

«Господи, он, он!..»

— … Это витебский князь Константин. Славный воин…

— Кто? Кто? — вспыхнула княжна, услыхав не то, чего ждала в нетерпении. — Какой князь? Какой Константин?

Александр нахмурился — догадался, что дочь кого-то полюбила. Взглянул на жену недовольно: прохлопала, проморгала. Но гнев сдержал, спросил даже с участьем:

— А за кого б ты хотела, Дуня?

Княжна взглянула в глаза отцу и поняла: имени называть нельзя, Добромыслу несдобровать.

— За кого велишь, батюшка.

— Велю за князя литовского Константина, дитятко.

Александр увидел, как сникла дочь, ровно сломилась. Жалко ее стало. Подошел, погладил по голове:

— Что делать, Евдокия? Мы не вольны в этом, нам об отчине наперво думать надо. А если ты станешь княгиней литовской, у Руси хоть на заходе мир установится. Об отчине думай, дитятко, об отчине. Не забывай, что ты из княжьего гнезда, зри с выси, не с земли. С выси, дитятко.

И тут хлынули у Евдокии слезы. Крупные, с горошину. Размякло сердце у отца, прижал маленькую головку к груди, гладил осторожно, утешал:

— Не надо, Дуня, не надо. Я видел его, красивый… полюбишь такого, вот увидишь.

А в мыслях шевелилось недоброе: «Узнаю, из-за кого она… кто своротил ее, повешу сукина сына».


XXXVI ЧИСЛО | Александр Невский | XL НАБАТ НАД СУЗДАЛЬЩИНОЙ