home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XV

Лот заранее снял номер в Hotel de Luxembourg и написал письмо сестре Отилии. Войдя в свой номер, они увидели корзину красных роз. Был октябрь, через открытые окна открывался вид на отливавшую металлом в пронзительных лучах солнца гладь моря, волнующуюся под напором неистового мистраля.

Они приняли ванну, позавтракали в номере, чуть усталые после дороги, и запах роз, солнечное сияние, бездонная бирюза неба и все более и более пенящаяся сталь морской воды точно одурманили их обоих. На столе вокруг жареной птицы краснел и оранжевел салат из томатов и перцев, в бокалах шампанского, казалось, таяли жемчужинки. Резкие порывы ветра морщили морскую гладь грубой мужской лаской. Солнце изливало потоки лучей, словно из золотого отверстия в небесной бирюзе.

Они сидели рядом, одурманенные, ели и пили, не говоря ни слова. Покой и в то же время вялость наполняли их, они не сопротивлялись потокам жизненных сил, бурным и яростным, сиявшим золотом и грубым в своей безудержности. В дверь постучали, и в приоткрытой двери показалась женская голова в черной шляпе:

– Можно войти?

– Отилия! – воскликнул Лот и поднялся из-за стола. – Заходи-заходи!

Она вошла.

– Добро пожаловать в Ниццу! Как давно мы не виделись, Лот! Элли, сестричка, добро пожаловать… Да, это я послала вам розы. Рада, что ты мне написал. И что вы с женой захотели со мной встретиться…

Она села, Лот налил ей шампанского, между братом и сестрой завязался радостный разговор. Отилия, первый ребенок maman Отилии, была на несколько лет старше Лота; крупная, с властным выражением глаз, но с чертами лица maman – за исключением фарфорового профиля и нежного подбородка, – она походила разом и на отца, и на мать… Но в результате долгих лет выступлений перед публикой в ее движениях появилась свойственная женщинам талантливым и красивым грациозная уверенность в том, что на нее смотрят и ею восхищаются, – нечто совсем иное, чем изящество даже самых привлекательных, но обычных женщин: гармоничность и скульптурность движений, достигнутая тренировкой, стала для нее естественной.

«Какая красавица!» – думала Элли и чувствовала себя дурнушкой в своем простом платье, которое быстро накинула после ванны.

В сорок один год Отилия выглядела самое большее лет на тридцать, в ней была молодость актрисы, не позволяющей своему телу стареть с помощью искусства и науки поддержания красоты, о которых не ведают обычные женщины. Ее фигура в белом полотняном платье модного, но не нарочитого покроя сохраняла скульптурное совершенство: линия груди и очертания плеч идеально прочитывались под модной тканью. Из-под большой черной шляпы с черным страусиным пером виднелись светлые, с медным отливом волосы, на плечах трепетало широкое боа из серых страусиных перьев, и в этом, без цветов радуги, убранстве – только белое, черное и серое – она выглядела вопреки своей невероятной красоте одновременно добропорядочной женщиной и артисткой.

– Элли, познакомься, это моя сестра! – воскликнул Лот с гордостью. – Как она тебе нравится?

– Элли, – сказала Отилия, – ведь когда-то давно я видела тебя в Гааге.

– Не помню, Отилия.

– Конечно, тебе было всего лет восемь, и ты играла в большущей игровой комнате в доме grand-papa Такмы, где стоял великолепный кукольный дом.

– Да-да…

– С тех пор я в Гаагу не ездила.

– Ты поехала учиться в консерваторию в Льеже…

– Да.

– Когда ты в последний раз пела? – спросил Лот.

– Недавно, в Париже…

– Мы о тебе ничего не знаем. В Голландии ты совсем не выступаешь.

– Я никогда больше не поеду в Голландию.

– Почему, Отилия? – спросила Элли.

– Голландия на меня очень давит.

– Сама страна или люди?

– Всё на свете. Страна, люди, дома… наше семейство… наш круг общения…

– Я тебя понимаю, – сказал Лот.

– В Голландии я не могла дышать, – сказала Отилия. – Я не то что критикую страну, людей и семью. Все имеет и хорошие стороны. Но как низкое серое небо не давало мне дышать, так и дома сдавливали мой голос, и я не могла петь, я все время чувствовала вокруг себя что-то, не знаю что, что-то ужасное….

– Что-то ужасное? – переспросила Элли.

– Да. Какую-то атмосферу. Дома у нас с maman всегда были сложные отношения, как и у maman с papa. Ее характер, эти детские капризы приводили меня в бешенство. У Лота куда более покладистый нрав.

– Тебе, Отилия, надо было родиться мальчиком, а мне девочкой, – сказал Лот с грустью.

– Но я до мозга костей женщина, – сказала Отилия.

И взгляд ее слегка затуманился, а в улыбке мелькнуло выражение счастья.

– Охотно верю, – ответил Лот.

– Да, – продолжала Отилия. – С мамой я постоянно не ладила. Я чувствовала, что мне необходима свобода. Надо же жить! И я чувствовала в себе голос. Я хорошо училась, серьезно училась, много лет. И добилась успеха. Пение – моя жизнь.

– Но почему ты поешь только на концертах, Отилия? Ты не любишь оперу? Ты же поешь Вагнера.

– Да, но я не могу перевоплощаться в персонажа дольше, чем на несколько минут. Дольше, чем на одну арию. Перевоплотиться на целый вечер я не в состоянии.

– Я тебя понимаю, – сказал Лот.

– Да, – оживилась Элли. – Заметно, что ты сестра Лота. Он тоже не может работать дольше, чем нужно, чтобы написать статью или эссе.

– Это фамильное свойство, Отилия, – сказал Лот. – Это наследственное.

Отилия задумалась с улыбкой на губах. Улыбка Джоконды, отметила про себя Элли.

– Возможно, это правда, – сказала Отилия. – Какая малышка Элли наблюдательная!

– Да, – подтвердил Лот с гордостью. – Что правда, то правда. Мы тут все трое люди неординарные.

– М-да… – погрузилась в воспоминания Отилия. – Голландия… Эти дома… Эта атмосфера… в доме maman с ее Тревелли. Это было ужасно. Сцены, сцены… Тревелли ревновал maman к papa, maman ревновала Тревелли к его тысяче любовниц! Вот уж ревнивица! Ее шляпка и накидка всегда висели в передней. Когда «господин» Тревелли собирался выйти из дому, maman спрашивала: «Хью, куда ты идешь?» – «Doesn’t matter[25]» отвечал Тревелли. «Я с тобой», говорила maman, надевала накидку и шляпку бог знает как и шла с ним вместе. Тревелли ругался. Устраивал сцену, но maman все равно выходила из дома с ним вместе. Он шел по улице на три шага впереди нее, maman за ним следом, взбешенная. Она была очень, очень красивой женщиной, этакая куколка с личиком мадонны, а одевалась небрежно… А Лот, всегда невозмутимый, в глазах спокойствие… Как сейчас помню. Никогда ни на что не злился, всегда так вежливо говорил «господин Тревелли»…

– Я прекрасно уживался со всеми троими papa.

– Когда maman с Тревелли друг другу надоели и maman влюбилась в Стейна, я уехала из дома. Сначала жила у отца, потом поступила в консерваторию… И больше в Голландию ни разу не ездила. Ох, эти дома… Ваш дом, Элли, дом grand-papa Такмы, всегда в идеальном порядке благодаря тетушке Адели, но мне постоянно казалось, что за каждой дверью что-то скрывается, ждет до поры до времени… А дом grand-maman, и она сама у окна, во что-то всматривающаяся. И тоже чего-то ожидающая… Чего? Не знаю. Но на меня это так давило. Я мечтала о чистом воздухе, о синем небе, о свободе; чтобы вдохнуть полной грудью.

– Я такое тоже не раз чувствовал, – тихо проговорил Лот.

Элли промолчала, но вспомнила свое детство в доме у старика, о своем кукольном домике, в которым она, хозяйка, наводила порядок, как в отдельном мире.

– Да, – сказала Отилия, – ты, Лот, тоже это чувствовал, и поехал в Италию подышать свежим воздухом. Пожить, пожить по-настоящему… В нашей семье старшее поколение когда-то жило по-настоящему. И maman в то время еще тоже жила, но прошлое не отпускало ее… Не знаю, Элли, вообще-то я не слишком чувствительная, но все же… у меня было постоянное ощущение, что на меня давит то, что уже давно миновало… И я не выдержала. Мне хотелось жить собственной жизнью.

– Это правда: ты добилась полной свободы, – сказал Лот. – Еще более полной, чем я. Я не мог и не могу оставить maman. Я ее люблю. Не знаю почему, но я воспринимаю ее не как мать. Но все равно люблю ее, мне ее часто так жалко. Она – ребенок, избалованный ребенок. В молодости ее слишком носили на руках. Мужчины были от нее без ума. А теперь она состарилась, и что у нее осталось? Ничего и никого. Они со Стейном – как кошка с собакой. Стариться – это ужасно. Особенно для такой женщины, какой она была. Для женщины, скажем честно, созданной для любви. Maman всегда жила одной любовью. Она – бесхитростная натура, она нуждается в любви и ласке до такой степени, что готова нарушить условности. Она соблюдала их лишь до поры до времени. А если кого-то любила, то добивалась своего.

– Но зачем она всякий раз выходила замуж? Я же не замужем, хотя тоже люблю.

– Отилия, maman жила в другое время. Тогда все женились. Да и теперь тоже. Мы вот с Элли поженились.

– Ничего не имею против, если вы уверены, что счастливо проживете вместе всю жизнь. Могла ли maman с уверенностью сказать это хотя бы про одного из своих трех мужей? Она по всем троим сходила с ума.

– А теперь всех трех ненавидит.

– Значит, ей не следовало выходить замуж.

– Но maman жила в другое время. И, Отилия, как я уже говорил, в наше время люди тоже женятся.

– Ты осуждаешь меня за то, что я не выхожу замуж?

– Нет, не осуждаю. Я никогда не осуждаю других за то, что они считают для себя правильным.

– Давайте поговорим открыто и честно. Ты называешь maman женщиной, созданной для любви. Быть может, ты и меня так называешь.

– Я мало знаю о твоей жизни.

– Я жила с мужчинами. Если бы я придерживалась тех же представлений, что и maman, точнее, тех же подсознательно усвоенных условностей, я бы выходила за них замуж. Я любила, и была любима. Я бы могла два раза выйти замуж, но я этого не сделала.

– Тебя напугало то, что ты видела в детстве.

– Да, и еще я не была уверена, я никогда не была уверена. Пожалуй теперь… теперь, Лот, я впервые уверена.

– Теперь ты уверена, Отилия? – спросила Элли.

Она взяла ее руку. Отилия казалась ей такой красивой, такой красивой и искренней, что Элли была тронута до глубины души.

– Пожалуй… Элли, теперь я уверена, что люблю Альдо и никогда не полюблю никого другого. И он любит меня…

– И вы собираетесь пожениться? – спросил Лот.

– Нет, не собираемся.

– Но почему?

– Уверен ли он?

– Но он же любит тебя…

– Да, но уверен ли он? Нет, не уверен… Мы счастливы, о, как мы счастливы. И он, он хочет на мне жениться. Но может ли он быть уверен? Нет, не может… Я точно знаю, что он не может быть уверен… Зачем же тогда надевать оковы брака? Если я рожу от него ребенка, я буду счастлива и стану хорошей матерью. Но зачем оковы? Альдо не может быть уверен, хоть сейчас мы и счастливы вместе. Он на два года старше меня. Как знать, что ждет его завтра, какое чувство, какая страсть, какая любовь… Я – я знаю, что нашла любимого человека, но также знаю, что он не может быть уверен… Если завтра ему захочется покинуть меня, то он свободен… И он найдет другое счастье, быть может, более долговечное… Что мы знаем о себе, мы, бедные людишки? Мы ищем, ищем, пока наконец не находим… Я нашла… Но он еще нет. Нет, Лот, мы не поженимся. Я хочу, чтобы Альдо был свободен и делал, что ему хочется… Я уже не молода и не хочу лишать его свободы. Наша любовь, наши тела, наши души свободны, мы полностью свободны в нашем счастье… И если я завтра стану старой, и лишусь голоса…

– Ты будешь страдать, Отилия, – сказал Лот.

– Я не буду страдать, Лот. Я буду знать, что была в своей жизни счастлива. Я получила от жизни свою долю счастья. Я не прошу ничего вечного в этом мире. Я буду довольна прожитой жизнью и буду спокойно, спокойно стареть.

– Ах, Отилия, а я так мучаюсь оттого, что становлюсь все старше и старше.

– Лот, это болезнь. Сейчас ты счастлив, у тебя есть Элли, жизнь прекрасна, на свете есть солнце, на свете есть счастье. Принимай это как есть, наслаждайся, будь счастлив и не думай о будущем…

– А ты, значит, никогда не думаешь о старости, о том, какой это ужас…

– Иногда думаю, но не считаю ужасом.

– Если твой Альдо завтра уйдет от тебя, ты останешься одна… и состаришься.

– Если он завтра уйдет от меня ради своего счастья, я приму это как должное, и я состарюсь, но не буду одна, потому что у меня останутся воспоминания о нашей любви, нашем счастье, которое сейчас – реальность и которое такое настоящее, что повторения уже не будет…

Она встала.

– Ты уходишь?

– Мне пора. Приходите к нам завтра на завтрак, хорошо, Элли?

– Да, Отилия…

Отилия посмотрела в окно. Низкое солнце пробивалось через фиолетовые и розовые облака, ветер разлегся на глади моря; вода нежно укачивала его на своей равномерно поднимающейся и опускающейся темно-синей груди, как любовника, отдыхающего после бурного неистовства.

– Какие изумительные облака! – сказала Элли. – И ветер совсем стих.

– Так всегда бывает в этот час, – сказала Отилия. – Лот, смотри, вон он…

– Кто?

– Альдо. Он ждет меня.

На Английской набережной, почти безлюдной сидел мужчина и смотрел на море.

– Я вижу только спину, – сказал Лот.

– Познакомишься с ним завтра. Я от души рада, что вы приехали.

В ее голосе слышалась искренняя благодарность. Она обняла их обоих и ушла.

– Боже, какая красавица, – сказал Лот. – Она уже далеко не молода, но у певицы, привыкшей выступать на сцене, к тому же такой красавицы, возраста вообще нет.

Элли вышла на балкон.

– Ах Лот, какой дивный воздух… В нем есть что-то сказочное… Так я представляю себе атмосферу Тысячи и одной ночи. Смотри, вон хвост гигантской птицы феникс, сгорающий в пламени позади гор… А вон Отилия на набережной; машет нам платком.

– И рядом с ней Альдо, и тоже машет… Красивый мужчина этот ее офицер-итальянец… Господи, какая красивая пара. Смотри, Элли, а теперь они идут рядом. Какая красивая пара. Я ему завидую. Я бы тоже хотел быть таким высоким и статным.

– Тебе мало того, что я люблю тебя таким, какой ты есть?

– Нет, Элли, это очень много. Я так счастлив, Элли. Думаю, это одно из самых счастливых мгновений моей жизни…

– Счастье продлится больше мгновенья.

– Ты уверена?

– Да, насчет себя я уверена… как Отилия уверена насчет себя. А ты?

Он внимательно посмотрел на нее и не сказал, что она намного моложе Отилии и слишком молода, чтобы… И ответил только:

– Я тоже думаю, что уверен… Но не будем неволить будущее… Ах, какой чудесный вечер! Смотри, горы становятся совсем пурпурными… Сказка меняется с каждым мигом. Морская гладь баюкает ветер у себя на груди, и птица феникс обращается в пепел. Давай постоим здесь подольше. Вот уже появляются первые звезды. Морская гладь неподвижна, потому что ветер спокойно заснул у нее на груди… еще чувствуется его дыхание, но он уже спит… Здесь жизнь, здесь любовь… Сезон пока не начался, народу мало, но какое нам дело до людей… Какое чудо, Элли, это великолепие жизни, любви, разноцветие дня, гаснущего в вечернем пурпуре. И свежее дыхание могучего ветра, сейчас уснувшего… Совсем другого, чем у нас на севере, у нас он завывает так жутко. А здесь ветер беззаботный и безрассудный, спит себе, как великан, на темно-синей груди морской глади, его подруги-великанши. Это и есть свобода, жизнь, любовь, сиянье, роскошь, веселье. Ах, я не буду говорить плохо о моей стране, но лишь здесь я почувствовал, впервые за несколько месяцев, что могу свободно дышать, что в жизни есть огонь и молодость, молодость! Поначалу это пьянит, но я уже привыкаю к этому опьянению…

Они долго стояли на балконе. Когда ветер проснулся на груди у своей подруги и снова задул, этот счастливый великан, и одним дуновением прогнал последние пурпурные облака, закрывавшие звезды, Элли с Лотом пошли в комнату, обхватив друг друга за талию.

А над радостно волнующейся морской водой бушевал мистраль.


предыдущая глава | О старых людях, о том, что проходит мимо | cледующая глава