home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

Дул холодный ветер, кружился снег, и тетушка Стефания думала не выходить из дому; она кашляла и чувствовала себя в последнее время совсем не так, как положено; ей казалось, что это будет ее последняя зима. Ведь не все доживают до возраста maman и господина Такмы, а ей, тетушке Стефании, уже исполнилось семьдесят семь – разве не солидный возраст? Ей еще не хотелось умирать, она всегда очень боялась смерти, представляя себе Ад: потому что как знать, что тебя ждет, даже если ты жил благочестиво и служил Господу Богу, как положено. Ей, слава богу, не в чем себя упрекнуть: долгая жизнь была чередой спокойных дней, без мужа, без детей, без земных обязанностей, но и без больших горестей: у нее умерли два кота, которых она очень любила; она печалилась, когда старели птички в клетке, и лишались перьев, и мрачно сидели, вцепившись когтистыми лапками в жердочку, а потом в одно прекрасное утро она находила их хладные трупики. Она печалилась, что в их семье столько безбожников – вот де Ладерсы, те всегда ходили в церковь, – но еще больше переживала, когда Тереза в Париже перешла в католичество, потому что католичество – все равно что идолопоклонство; это тетушка Стефания знала точно, ибо знала точно, что Кальвин полностью прав. Она всю жизнь экономила деньги и теперь толком не знала, что с ними делать: она написала уже множество завещаний и дарственных, а потом их упраздняла; значительную часть наследства она оставит благотворительным заведениям. Здоровье у нее долго оставалось хорошим; маленькая, подвижная и сухощавая, она всегда была хлопотуньей, шустро семенила по улице и казалась одной из своих птичек; смуглое и сморщенное личико, словно съежившееся, старушечья фигурка с впалой грудью – все это ничем не походило на величественную старость grand-maman; бесплодное поле ее безлюбой жизни, лишенной страстей и чувств, становилось все пустынней и пустынней, но это не вызывало ни грусти, ни сожаления; напротив, она считала удачей, что прожила жизнь богобоязненно, имея достаточно времени для заботы о собственной душе и заглушая не слишком громкий голос плоти чтением душеспасительных книг и звонким щебетом птичек. Слава богу, такой истеричной, как Дерксы, она никогда не была, размышляла она с удовлетворением, приписывая эту истеричность, в силу детского почтительного отношения к родителям, не своей старой-престарой матушке, а Дерксам, хотя при мысли о матушке Стефания тоже качала головой, удивляясь, что та, в ее солидном возрасте, так мало размышляет о Небесах и Преисподней, а все сидит со стариком Такмой, и они вместе наверняка вспоминают свои давнишние грехи. Антон – тот вообще закоренелый греховодник, а всего месяц назад на него – в его-то годы! – даже подали в суд по отвратительному поводу: распустил руки, когда его прачка пришла стирать вместе с малолетней дочерью, и тетушка, часто беседовавшая с Иной, знала, что дело прекратили только благодаря вмешательству д’Эрбура – единственного влиятельного члена семьи, имевшего связи; благодаря ему от прачки удалось откупиться, но тетушка Стефания находила, что Антон настолько грешен и истеричен и безнадежно продал свою душу Сатане, что лучше бы вообще не иметь с ним дела – если бы не его деньжата, которые, как она боялась, без ее вмешательства он пустит на греховные дела или отдаст вертопрахам, в то время как они очень даже пригодились бы Ине. И она решила все-таки, несмотря на непогоду, заказать экипаж и отправиться с визитами: сначала заехать к Антону, как договаривались, а потом вместе с ним к Ван Вели, к Лили и Фритсу, чтобы повидать крестников Стефа и Антуанетту: теперь детишек было уже двое, и у нее, и у Антона по крестнику. И эгоистичное сердце старой девы наполнилось нежностью при мысли о детях, которые были отчасти и ее детьми (ведь крестника Антона она тоже опекала), но при этом, размышляла она с удовлетворением, сама сохранила непорочность. Потому что все плотские отношения, даже под покровом законного брака, считала все-таки грехом и обязательно кастрировала своих котов: котов, которые дважды в год, на крышах домов, ведут себя безрассудно и истерично, она не терпела в своём доме; а как-то раз она наблюдала с глубоким удовлетворением за двумя самцами-чижиками в клетке, которые сбились с толку и не могли понять, почему у них не получается спариться, пока после напрасных попыток не угомонились и не уселись, с грустным недоуменным щебетом, рядышком на жердочке, смиряясь с жизнью в неволе, глядя на мир грустными глазками, несмотря на кусочки сахара и листики салата. Вот и правильно, размышляла тетушка, но птичек все равно любила.

Экипаж приехал, и тетушка Стефания в старой-старой шубе проворно вскарабкалась на высокую ступеньку, села на сиденье и долгое время чувствовала себя очень нехорошо. Неужели конец уже близок, неужели она скоро заболеет и умрет? Ах, если бы знать точно, что попадешь на небо! Пока она не знает этого наверняка, лучше оставаться на этом свете и дожить до глубокой старости, как maman и Такма, лет до ста. Кучер остановился перед домом, где Антон снимал две комнаты в нижнем этаже, и тетушка подумала, что выбрать: подождать, пока Антон сам выйдет, или зайти за ним в дом? Выбрала второе, и как только квартирная хозяйка Антона открыла входную дверь, Стефания с трудом спустилась с высокой ступеньки экипажа, отказавшись от помощи кучера, и со снежинками на старушечьей шляпке и ветхозаветной шубе вошла в комнату к брату, который сидел у печки, покуривая трубку, и читал. Густой табачный дым плыл по комнате медленным облаком.

– Ну что, Антон, ты все-таки ждешь меня? А то было бы неправильно, не как положено! – сказала Стефания с упреком в пронзительном голоске.

Семеня ножками, с хозяйским видом она подошла поближе и, дрожа от холода, покачала маленькой головкой со сморщенным личиком, торчавшим из потертого мехового воротника.

– Да-да, – сказал Антон Деркс, но не встал. – Присядь, пожалуйста, Стефания!

– Но нас ждет экипаж, Антон, не хочется платить лишние деньги…

– Уж ты-то от этого не обеднеешь… Скажи на милость, неужели так обязательно ехать смотреть на этих малявок?

– Но ты же должен повидать своего крестника. Так положено. А потом мы с Иной и Лили поедем к Даану с Флор, в пансион, где они остановились.

– Ах да, они ведь вчера приехали. Знаешь… не понимаю, Стефания, почему ты не оставишь меня в покое. Вечно тебе надо командовать. Я тут так хорошо сижу себе, читаю…

Стефания де Ладерс наслаждалась теплом от печки; замерзшие ноги она, за отсутствием в доме Антона грелки для ног, приблизила к самому огню, но вот дым из трубки заставил ее раскашляться.

– Да-да, ты сидишь и читаешь, я тоже много читаю, но только книги у меня получше, чем у тебя… Дай-ка взглянуть, что это ты читаешь, Антон… Это что, латынь?

– Да, это латынь.

– Я и не знала, что ты читаешь на латыни.

– Ты знаешь обо мне далеко не все.

– И слава богу, что не все! – воскликнула Стефания возмущенно. – И что же это за латинская книга? – спросила она, сгорая от любопытства, тоном инквизитора.

– Греховная, греховная, – ответил Антон, поддразнивая ее.

– Так я и думала… Но какая это книга?

– Светоний; о жизни двенадцати цезарей.

– Ясно, ты, значит, углубился в историю нелюдей, мучивших первых христиан!

Антон заулыбался во весь рот. Он сидел у печки, большой и грузный, и все морщины и жировые складки на его полных желтовато-красных щеках подрагивали от радости по поводу высказывания сестрицы, седые усы весело топорщились, налитые желчью глаза задумчиво смотрели на нее, не ведавшую плотских радостей.

«Много же ты потеряла!» – думал Антон с веселым презрением; его толстые кулаки упирались в круглые колени, сапоги с высокими голенищами топырили брючины, жилет был расстегнут, и две пуговицы на брюках тоже, и в какой-то момент Стефания даже увидела его подтяжки.

– Ты знаешь историю лучше, чем я думал! – усмехнулся Антон.

В этот момент он показался Стефании отвратительным, и она принялась нервно оглядываться. В комнате стояли открытые книжные шкафы с отдернутыми занавесочками.

– И ты прочитал все эти книги? – спросила Стефания.

– Причем по несколько раз. Ничем другим я не занимаюсь.

Стефания де Ладерс кашляла все сильнее. Ноги у нее согрелись. Она была способна перенести любые трудности, но от этого табачного дыма, как ей казалось, могла потерять сознания.

– Ну что, Антон, давай уже поедем!

Ему ни капельки не хотелось ехать, все мысли занимал Светоний, Стефания прервала фантазии, в которые он был погружен перед ее приходом. Но она умела настаивать и добиваться своего, а он был вообще-то человеком слабым.

– Мне прежде надо помыть руки.

– Да уж, помой пожалуйста, ты весь пропах своей трубкой.

Он усмехнулся, встал и неспешно пошел в свою спальню. Никто не знал о его одиноких фантазиях, все более интенсивных по мере того, как он становился старше и бессильнее в плотских утехах, никто не знал о его мысленном онанизме, о том, что, читая Светония, он воображал, что он – Тиберий и живет в античную эпоху, на Капри, в мрачном уединении, он предавался самым безудержным оргиям, воображал, что из сладострастия убивает людей, велит сбрасывать со скалы жертв своего чувственного голода и окружает себя хорошенькими, как амурчики, мальчиками… Скрытые силы его ума и фантазии, которым он с детства давал волю только в тиши одиночества, робея перед внешним миром, заставили его в юности много учиться, много читать; он знал намного больше, чем могли предположить окружающие. В книжных шкафах позади романов и Государственных ведомостей стояли труды по Каббале и Сатанизму, его истерическую натуру привлекали в первую очередь темные арканы античности и средневековья, у него был дар вживаться в людей давних времен, дальних мест, в исторические персонажи, с которыми ощущал душевное родство, полагая, что когда-то он ими был. Никто, никто об этом не подозревал; окружающие знали только, что чиновником он был в свое время посредственным, что много читал и много курил и порой вел себя как грязный потаскун. А в остальном он был вещью в себе, своей собственной тайной, и ни его мать, ни Такма, ни кто бы то ни было еще не знали, насколько глубоко он способен вживаться в тайны других людей.

Как только он вышел из гостиной, тетушка Стефания поспешила семенящей походкой к книжным шкафам и принялась читать названия на корешках. Как много у Антона книг! Вот целая полка, уставленная книгами с латинскими названиями, какой он, оказывается, ученый! А вон там сзади, что он там прячет за книгами на латыни? Большие альбомы и папки… Что это такое? Успеет ли она глянуть хоть одним глазком? Она достала из-за латин ских книг альбом с надписью: «Помпеи» и, бросив быстрый взгляд на дверь спальни, открыла… Боже, что за греховные картинки и фотографии… разные скульптуры, и все-все голые… А вот настенная живопись и плафоны, до чего странные изображения, думала Стефания. Что все это значит, эти предметы, эти люди с их анатомией, и в таких позах? Может быть, это всего лишь шутка, которой она не понимает? Тем не менее она побледнела, и ее сморщенное личико вытянулось от ужаса, а рот открывался все шире и шире. Она перелистывала страницы все быстрее и быстрее, чтобы увидеть все иллюстрации, а потом вернулась к некоторым, особенно ее поразившим… Доселе неведомый ей мир античных извращений скользил перед ее взором в грехах, представленных телами людей и животных, переплетенных друг с другом; до такого она, со своей убогой фантазией, не додумалась бы никогда в жизни. Этот дьявольский шабаш гипнотизировал ее, тяжелая книга обжигала дрожащие старушечьи пальчики, но она была не в силах спрятать ее обратно, в укромный уголок. Потому что она раньше не знала, что такое бывает, и потому что ей было очень любопытно… Потому что она никогда не предполагала, что на свете возможен такой непомерный грех… Это было преддверие Ада; люди, которые так ведут себя или о таком размышляют, будут вечно гореть в Аду, но она, она, к счастью, не из их числа!

– Что это ты тут делаешь?

Голос Антона заставил ее встрепенуться, книга выскользнула из рук.

– Опять что-то вынюхиваешь! – сказал он грубо.

– Могу же я немножко посмотреть… – пробормотала Стефания. – Я ведь не делаю ничего, что не положено! – защищалась она.

Антон поднял с пола альбом и резким движением забросил его за ряд латинских книг. Но потом, успокоившись, усмехнулся и спросил, пристально глядя ей в глаза:

– И что же ты увидела?

– Ничего, ничего, – сказала она, заикаясь. – Я только-только взяла альбом в руки… ты меня так напугал. Я ничего не… ничего не видела… Ты наконец готов, тогда пошли…

В застегнутом на все пуговицы пальто он шел следом за семенящей старушкой, презрительно посмеиваясь над ней – как много она потеряла! – а если что-нибудь и успела рассмотреть, то как, наверное, испугалась.

«Он настоящий черт! – думала она в страхе. – Он черт!»

Когда бы не его, пусть и греховные, деньжата, которых будет так жалко, если он не оставит их Ине… я бы перестала с ним общаться, я бы не пожелала с ним больше видеться. Потому что он совсем не такой, как положено…


предыдущая глава | О старых людях, о том, что проходит мимо | cледующая глава