home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



III

Ина взволнованно бродила по дому, не понимая, что предпринять. Она слышала в комнате на первом этаже голос Пола, сына-студента, он сидел там со своими однокурсниками, все курили; проходя мимо двери, Ина прислушалась к их шумной беседе. Раздался звонок в дверь, это пришел из школы младший сын Гюс, ее любимец; слушая его рассказы и радуясь его жизнерадостной молодости, она на миг забыла о своем лихорадочном любопытстве.

Поначалу она собиралась зайти к отцу в кабинет, но потом испугалась, что до обеда осталось слишком мало времени и что отец не любит, чтобы его беспокоили в этот час. Ина места себе не находила от волнения и все бродила и бродила. Только представьте себе, что рара разорится, что ей тогда делать со своим семейством? Тетушка Стефания, возможно, завещает какую-то сумму Гюсу; его она любила больше всех, но и кроме него у тетушки столько племянников и племянниц… Вдруг она вздумает поделить наследство между всеми ними? Обеспокоенное денежными вопросами материнское начало Ины приказывало ей думать о будущем троих детей; что ж, для Лили она делала, что могла: обрабатывала тетушку Стефанию и дядю Антона, а Пол пускай сам о себе позаботится; даже имей он миллион, ему бы все равно было мало… Час обеда приближался, и Ина дожидалась в столовой вместе с д’Эрбуром и сыновьями, пока сверху спустится рара. Когда Харольд Деркс вошел в столовую, ей показалось, что отец, высокий, тощий и сутулый, ссутулился еще больше; разлившаяся по лицу желчь придавала его впалым щекам медный отлив. Ина любила, чтобы обеды проходили чинно, но в благодушной атмосфере, скромный обед подавался весьма изящно: все в ее доме было стильным, а она сама была образцовой хозяйкой этого дома. От детей она всегда требовала аккуратности и совершенно не понимала, почему Лили, выйдя замуж, вдруг точно с цепи сорвалась: боже, какой у них с Фритсем в доме беспорядок! Размышляя о Лили, она радовалась за своих мальчиков: за столом они вели себя идеально, Пол весело, но не слишком напористо рассказывал что-то, обращаясь к дедушке, Гюс время от времени шутил, и тогда Ина смеялась и гладила его по голове. Харольд Деркс молчал и только слушал с болезненной улыбкой на губах, о чем говорят мальчики, д’Эрбур нарезал мясо. Для дедушки обычно готовили отдельно: из-за желудка и печени он должен был соблюдать строгую диету. Он постоянно испытывал боли. Иногда лоб его морщился от физических страданий. Он никогда о них не говорил, выполнял предписания врача, был молчалив и полон тихого достоинства; тело его было поражено болезнью, душа – тоской, читавшейся в кротком взгляде старых, с прожилками желчи глаз. Ина заботилась об отце, проверяла, хорошо ли приготовлена его еда; она была очень внимательна и любила, чтобы в ее доме и на обеденном столе во всем соблюдался порядок. Однако во время десерта ею вновь овладело неуемное любопытство. Вопросы готовы были слететь с ее губ, но нельзя же начинать такой разговор за столом… и она снова улыбалась Гюсу, гладила его по голове. В домашнем платье она из благородной дамы превращалась в мать; если рядом был Гюс, в глазах ее было меньше аристократической усталости, чем под сенью бело-райской шляпы или при разговоре с толстухой тетей Флор, никогда не жившей в Европе. Во время десерта рара встал и сказал:

– Ты позволишь, Ина… У меня боли…

– Бедный папочка, – ответила Ина, и старик вышел из-за стола; Пол тотчас же бросился открывать перед ним дверь.

Оставшиеся сидели за столом еще долго – двое взрослых и оба сына. Ина рассказывала про дядю Даана и тетю Флор, смеялась по поводу двадцати игр в китайские карты. Гюс, отлично передразнивавший людей из Ост-Индии, тотчас изобразил тетю Флор – он видел ее в ее прошлый приезд, – и Ина смеялась от души. Вдохновленный успехом Гюс изобразил и тетушку Стефанию: его лицо приняло птичье выражение, шея вытянулась, задвигалась и задрожала по-старчески; д’Эрбур от души расхохотался, но Пол, студент, воскликнул:

– Поосторожнее, Гюс, ведь от этой тетушки тебя ждет наследство. Как бы она не узнала, что ты ее передразниваешь!

– Так нехорошо говорить, – ласково упрекнула его Ина. – Ах, Пол, это нехорошо. Ты же знаешь, что мама не любит намеков на вопросы наследства. Это вульгарно… Не понимаю, как папа может смеяться.

Но настроение оставалось веселым, и когда Гюс изобразил дядюшку Антона, положив руки, сжатые в кулаки, на широко расставленные колени, Ина поддалась общему веселью и все четверо смеялись уже вместе – благородное семейство д’Эрбуров, объединившееся против простолюдинов Дерксов, этих дядюшек, тетушек, двоюродных дедушек и двоюродных бабушек, большую часть жизни проживших в Ост-Индии.

– Да, наш дедушка из всех них самый хороший, – сказал Пол. – В дедушке есть благородство.

– А в прабабушке? Она хоть и очень-очень пожилая, но весьма благородная дама! – сказала Ина.

– Надо же, сколько древних стариков в семье! – воскликнул Гюс, войдя в раж.

Ина постаралась его угомонить: над grand-maman нельзя смеяться; впрочем, они все испытывали к ней глубокое почтение, потому что она была так стара и одновременно так величественна.

– А тетушке Отилии, получается, уже шестьдесят? – внезапно спросила Ина, точно загипнотизированная роковым числом шестьдесят, стоявшим у нее перед глазами.

И теперь д’Эрбуры заговорили не о деньгах, а о родственниках. Кроме grand-maman и papa – прабабушки и деда двоих мальчиков – они никого больше не признавали, а Гюс передразнивал всех подряд: после дяди Антона, тетушки Стефании и тети Флор он изобразил дядю Даана, его сына – сахарного фабриканта, и «Чжанну», и резидента Черибона;[30] всех их он в разное время видел в Голландии; они приезжали сюда в отпуск на несколько месяцев или на год, и семейство д’Эрбуров всякий раз находило повод посмеяться и посплетничать о них. Но Ина больше не смеялась; она встала из-за стола, ощущая почти физическую боль от жгучего любопытства.

Харольд Деркс сидел наверху у себя в кабинете за большим письменным столом; в свете лампы с зеленым абажуром его кожа казалось еще более желтой, еще глубже про легли морщины на старческом лице. Он сидел обессиленно в своем кресле, прикрыв глаза рукой. Перед ним лежали большие листы бумаги, испещренные цифрами, которые он по просьбе Даана должен был проглядеть. Харольд Деркс смотрел перед собой. Он видел Это шестьдесят лет назад. Это прошло мимо, но медленно-медленно, а потом вернулось и подступило к нему так близко, так близко… И это видение настолько глубоко поразило его детский ум и детскую душу, что если он дожил до глубокой, даже слишком глубокой старости, то только путем постоянного подавления своих чувств… Жуткое Это из его детских лет сделалось привидением, и он постоянно видел его, видел, как оно приближается и приближается и тянет за собой шлейф, который волочится по шелестящим листьям на тропинке, обсаженной мрачными деревьями, и с деревьев вечно осыпаются и осыпаются листья… Это сделалось привидением, и проходя мимо, оно подступало все ближе и ближе, прежде чем навеки кануть в прошлое… но никогда никто не выходил из-за деревьев, и никогда не протягивалась рука, чтобы остановить Привидение в его шелестящем движении… О, вот бы Это прошло наконец мимо полностью, навсегда… Таится ли за деревьями какая-то тень, выходит ли кто-то из кустов на тропинку, правда ли он видит, как чья-то рука приказывает этому шелестящему листьями привидению остановиться? О, вот бы Это прошло наконец мимо… Как медленно, как медленно оно движется… Шестьдесят лет, уже шестьдесят лет оно все идет и идет… А старые-старые Мужчина и Женщина, каждый в своем доме или вместе у окна, ждут и ждут, чтобы оно прошло… Но пока они живы, оно не пройдет… Харольду Дерксу было жаль этих старых Мужчину и Женщину… О, вот бы Это прошло мимо… Как медленно тянется время… До чего они стали старыми… Почему им суждено дожить до таких лет…? Может быть, в этом и состоит наказание? Наказание им обоим: теперь он знал, что его мать тоже причастна к преступлению, к ужасному преступлению… Ему рассказал Даан, Ма-Бутен рассказала сыну-мантри, мантри рассказал Даану… Как много народу это знает…! А старики думают, что никто… никто ничего не знает, кроме… кроме старого доктора Рулофса… О, как много, много народу знает о похороненном и превратившемся в привидение Этом, о тайне, вновь и вновь воскресающей в липком тумане… О, почему им суждено жить так долго, что теперь и Даан обо всем знает! Хоть бы он ничего не рассказал Флор… Будет ли он молчать…? Будет ли молчать мантри? Придется платить деньги… по крайней мере до тех пор, пока старики… пока бедные старики не умрут… и пока Это не уйдет вместе с ними навсегда.

Послышался тихий стук в дверь, и дверь открылась: на пороге стояла его дочь.

– Папуля, – сказала она ласково.

– Что такое, дочка? Ина подошла ближе.

– Папуля, я вам не мешаю? Я пришла узнать, как вы себя чувствуете… за обедом мне показалось, что вы так плохо выглядите…

Она всегда была к нему внимательна, как и подобает дочери, и он это ценил. Сердце у него было нежное и ранимое, так что он ценил своих домочадцев: Инина забота о нем, молодое веселье мальчиков наполняли его оледеневшее сердце теплом и лаской, и он протянул руку Ине навстречу. Она села рядом с его креслом, метнув взгляд на бумаги, понимая, что эти числа отражают финансовое положение и отца, и дяди Даана.

– Вы больны, папуля?

– Да, – ответил он со стоном. – У меня сильные боли.

Ее забота растрогала его, и он добавил:

– Я слишком зажился на этом свете.

– Перестаньте, папуля, как же мы без вас!

Он улыбнулся, сделал неопределенный жест рукой.

– У тебя будет меньше забот.

– Что вы, вы мне совершенно не в тягость…

Это была правда, она говорила искренне, и старик услышал эту ноту искренности в по-матерински заботливых словах дочери.

– Но вам нельзя столько работать…

– Я работаю совсем не много.

– Что это у вас тут за цифры?

Она пыталась подсмотреть. Отец знал о ее любопытстве с самого ее детства: однажды он застал ее врасплох, когда она шарила по его столу, и с тех пор стал запирать всё на ключ.

– Дела на Яве. Дядя Даан попросил меня проверить расчеты, но тут не так уж много работы.

– Дядя Даан доволен ходом ваших дел?

– Да. Дядя Даан доволен. Мы еще разбогатеем, доченька.

– Вы так думаете?

У нее в голосе звучала жадность.

– Да. Не волнуйся. Все мое наследство достанется тебе.

В голосе Ины зазвучало огорчение:

– Что вы, папуля… Честное слово, я об этом и думать не думаю. Бывает, я переживаю, что у нас маловато денег. Из-за Лили, которая вышла замуж за человека, не имеющего средств, ведь им с Фритсем не на что жить… Из-за моих мальчиков… Но меня саму вопрос денег не волнует.

Это была почти правда – с течением лет стало правдой. Чем старше она становилась, тем больше ставила на первое место благосостояние детей, в ней все более развивалась материнская душа, при всей ее ограниченности и сосредоточенности на делах материальных.

– Да, – сказал Харольд Деркс, – это я знаю.

– Вы сейчас такой подавленный, папуля.

– Не более, чем обычно.

– Да нет, намного более. Дядя Даан чем-то огорчил вас. Я заметила.

Он промолчал, насторожившись.

– Вы всегда чего-то не договариваете. Чем я могу вам помочь? Что на вас давит?

Он покачал головой.

– Вы не хотите мне рассказывать?

– Мне не о чем рассказывать.

– Неправда, что-то случилось. Наверное, что-то ужасное.

Он посмотрел ей в глаза.

– Папа… это тайна?

– Нет, деточка.

– Неправда, я вижу, что это тайна. И тайна давит, давит на вас уже много-много лет.

У него похолодели конечности, душа приготовилась к обороне, оделась в панцирь, он еще больше насторожился.

– Девочка, ты фантазируешь.

– Я не фантазирую и хочу вам кое-что сказать. Мне тяжело видеть, что вы такой грустный.

– Я больной человек.

– Но вы чем-то подавлены… чем-то ужасным… этой тайной…

– Ничего подобного.

– Неправда, что-то случилось. Это связано с деньгами?

– Нет.

– С деньгами, которые дядя Даан…

Он поднял на нее глаза.

– Ина, – сказал он, – дядя Даан действительно иногда думает несколько иначе, чем я, о необходимости быть в делах идеально честным. Но всегда меня слушается. В денежных вопросах у меня нет никаких тайн.

– А в каких вопросах есть?

– Ни в каких, дочка… у меня нет тайн. Ты фантазируешь.

– Нет, не фантазирую… Я… я…

– Ты знаешь? – спросил он резко, глядя ей прямо в глаза.

Она испугалась.

– Нет, – пробормотала она. – Я… ничего не знаю… но… чувствую…

– Что?

– Что вы подавлены из-за тайны.

– Какой тайны?

– Из-за чего-то, что случилось…

– Ты знаешь, – сказал он.

– Нет…

– Ничего, Ина, не случилось, – сказал он холодно. – Я старый больной человек. Не надо меня утомлять. Оставь меня в покое. Оставь меня в покое.

Он встал, нервный, возбужденный. Она тотчас приняла аристократически-утомленный вид, в глазах появилось такое же выражение, какое бывало у ее матери – представительницы рода Эйсселмонде, чем она так гордилась.

– Я не хочу вас утомлять, рара, – голос ее звучал чрезвычайно чинно. – Я не хочу вас утомлять и потому покидаю вас. Я пришла к вам, чтобы поговорить, потому что думала, что вам тяжело, что на вас что-то давит. И хотела разделить ваши горести. Но не буду настаивать.

И она ушла – медленно, с величественной осанкой, оскорбленная, похожая на свою мать, которая точно так же покидала комнату после разговоров с мужем. В Харольде Дерксе проснулась смешанная с укором нежность, и он чуть не остановил дочь. Но овладел собой и позволил ей уйти. Она была ему хорошей дочерью, но ее жалкая душонка усохла из-за заботы о деньгах, из-за глупого высокомерия, оттого что ее матушка была из дворянского рода Эйсселмонде, и из-за безмерного любопытства. Он позволил ей уйти, позволил уйти, и его вновь обступило одиночество. Харольд Деркс откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза рукой, и свет лампы с зеленым абажуром прочертил еще более глубокие морщины на опустошенном лице страдальца. Он смотрел перед собой. Что она знала? О чем догадывалась? Может быть, она что-то подслушала… с веранды, когда пришла за ними? Он пытался вспомнить последние слова разговора с Дааном. Но не мог. Решил, что Ина ничего не знает… только догадывается, заметив его подавленность… О, скорей бы Это прошло мимо… о, скорей бы умерли эти старые люди…! Вот бы никто больше ни о чем не узнал! Уже достаточно, уже достаточно… эти старые, старые люди прожили уже достаточно лет, заполненных угрызениями совести и незаметным миру возмездием.

И он смотрел перед собой, словно смотрел Этому в глаза.

Он просидел так весь вечер в своем кресле, с лицом, искаженным болью и страданьем, и задремал, как это бывает с пожилыми людьми, и увидел сон о той ночи в пасанг-грахане, когда ему было тринадцать лет, и услышал голос матери:

– Боже, о боже, нет, только не в реку!

И он увидел их троих, еще молодых – мать, Такму, Ма-Бутен, а между ними неподвижное тело отца – в роковую ночь, обрушившуюся на землю ливнем.


предыдущая глава | О старых людях, о том, что проходит мимо | cледующая глава