home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



VII

На следующий день в Голландию вернулась Отилия Стейн де Вейрт, паром доставил ее в Хук-ван-Холланд. Ее сопровождал молодой человек лет тридцати – симпатичный юный англичанин, гладко выбритый, с румяными щеками, видневшимися из-под козырька дорожного кепи, широкоплечий, в клетчатой куртке и коротких брюках. Они вместе сели на поезд до Гааги.

Отилия Стейн была взволнована. Она умела молчать, когда считала это нужным, и никогда об этом не говорила, но догадывалась, была почти уверена, что Такма – ее отец, и любила его как отца.

– Со мной он был всегда таким добрым, – рассказывала она по-английски своему сыну Хью Тревелли. – Мне его будет очень не хватать.

– Это был твой отец, – лаконично заметил Хью.

– Вовсе нет, – попыталась защититься maman Отлия. – Откуда ты знаешь, Хью? Люди чего только не наговорят.

– Он дал тебе денег, чтобы ты поехала в Англию.

Отилия сама не знала почему, но с Хью порой бывала более откровенной, чем с Лотом. Она любила обоих сыновей, но Лота любила за то, что он был ласковый, а Хью больше любила за то, что он такой красивый и широкоплечий и так похож на Тревелли, мужчину, которого она любила больше всех. Она никогда не рассказывала Лоту, что господин Такма по отношению к ней очень щедр, а Хью как-то раз рассказала. Ей приятно было путешествовать вместе с Хью, сидеть рядом с ним, но она побаивалась, что Хью поехал с ней. Он никогда раньше не приезжал в Гаагу, и она опасалась сложностей в отношениях со Стейном.

– Хью, – сказала она ласково и взяла его руку в свои ладони. – Хью, мама так рада побыть с тобой вместе. Я так редко вижу тебя… Я очень-очень рада… Но, наверное, лучше тебе было остаться в Англии.

– Нет, не лучше, – коротко ответил он и отобрал у нее свою руку.

– Из-за Стейна…

– С этим типом я вообще не собираюсь встречаться. И шагу не ступлю в ваш дом. Остановлюсь в гостинице. Думаешь, мне так хочется видеть этого негодяя Стейна? Мерзавца… из-за которого тебя оставил мой отец. Сама понимаешь. Но я поеду с тобой, у меня есть свой интерес. Лишних проблем никому не создам. Но я хочу знать. Тебе наверняка причитается наследство. Он твой отец, я знаю. И ты обязательно получишь наследство. Я просто хочу быть в курсе дела, точно ли ты его получишь и сколько это денег. Как только выясню, уеду. И никому не буду надоедать, тебе тоже.

Maman Отилия смотрела прямо перед собой, как ребенок, получивший нагоняй. Они были одни в купе, и она сказала ласково:

– Мальчик, милый, не разговаривай так с мамой. Я очень рада, что ты со мной рядом. Я очень люблю тебя. Ты похож на отца, а я так любила твоего отца, больше, чем Стейна… больше, чем Стейна. Стейн стал горем моей жизни. Я должна была остаться с вами – с тобой, с Джоном, с Мери. Не говори так жестко, мальчик. Мне от этого больно. Будь с мамой поласковее. У нее ничего, ничего не осталось в жизни: Лот женился, господин Такма умер. У нее ничего не осталось. Никто не будет с ней ласков, кроме тебя.

Раньше… раньше ее окружало столько ласки… раньше…

И она расплакалась. По господину Такме, который умер, от обиды на Лота, который женился, от ревности к Элли и от жалости к себе. Как ребенок, она схватилась за сильную руку Хью. Он улыбнулся своим красивым ртом на гладко выбритом лице, подумал, что для пожилой женщины его мать очень забавна, но понял, что раньше она могла быть по-настоящему очаровательной. В нем проснулось что-то человеческое, и он сказал с грубоватой нежностью, обхватив ее рукой за талию:

– Успокойся… не плачь, дай я тебя обниму.

И привлек ее к себе. Она, как ребенок, прижалась к его груди в кусачей шерстяной куртке, он похлопал ее по руке и поцеловал в лоб, и она, уже совершенно счастливая, так и сидела, прижавшись к сыну, а он, улыбаясь и качая головой, смотрел на свою мать сверху вниз.

– В какой гостинице ты остановишься? – спросила она.

– «Два города», – ответил он. – У тебя найдутся для меня деньги?

– Нет, Хью, – ответила она. – Я тебе уже все отдала. На поездку и…

– Все, что у тебя было?

– Да, мальчик, у меня в кошельке ни цента. Но мне и не нужно. Те деньги, что у тебя еще остались, можешь мне не отдавать.

Он сунул руку в карман.

– Не густо, – сказал он. – В Гааге дашь мне еще. Когда разбогатею, то переезжай ко мне жить, и тебе не будет одиноко на старости лет.

Она улыбнулась, радуясь услышанному, погладила его по щеке и поцеловала, хотя Лота не целовала никогда. Отилия была без ума от Хью, это был ее любимый сын. Ради одного его грубовато-приветливого слова она готова была пройти несколько миль, один его поцелуй наполнял ее счастьем, настоящим счастьем, на целый час. Оттого что она хотела смягчить его суровость, в ее голосе и ласках непроизвольно появлялось прежнее обаяние времен молодости. Хью никогда не видел ее маленькой фурией, какой она показывалась Лоту, Лоту, которого в детстве не раз била и на которого и теперь в порыве была готова поднять руку. Сыновняя мужественность Хью укрощала ее капризный нрав, и она делала все так, как он хотел. Она всю жизнь, едва влюбившись в мужественность, сразу же сдавалась, и сейчас происходило то же самое в отношениях с сыном.

По приезде в Гаагу она попрощалась с Хью и пообещала держать его в курсе дела, умоляя не быть слишком суровым и не устраивать сцен. Он дал слово и отправился в гостиницу. Дома она застала мужа.

– Расскажи, как умер господин Такма, – попросила она.

Стейн вкратце рассказал ей, как все произошло, и добавил:

– Я его душеприказчик.

– Ты? – удивилась Отилия. – А почему не Лот как муж Элли?

Стейн пожал плечами и подумал, что она неискренна, задавая этот вопрос.

– Не знаю, – холодно сказал он. – Так распорядился господин Такма. Впрочем, я в любом случае буду все делать вместе с Лотом. Лот приедет уже послезавтра. Сегодня тело уложат в гроб, а завтра похороны.

– Не дожидаясь Лота?

– Доктор Тиленс сказал, что откладывать похороны нежелательно.

Отилия не рассказала, что из Англии с ней приехал Хью, и пошла выпить кофе в опустевший дом на Маурицкаде. Она расцеловалась с Аделью Такма, державшейся молодцом, хотя у нее перед глазами все еще стояли красные буквы, точно выцветшие кровавые иероглифы. Отилия Стейн попросила Адель проводить ее в спальню, чтобы взглянуть на господина Такму. Она увидела его в приглушенном белом свете – старческое белое лицо в обрамлении серебряного веночка седых волос на белой подушке, с опущенными веками, и кожа вокруг носа и рта казалась пожелтевшим пергаментом. Она тихонько заплакала, ломая руки. Она очень любила господина Такму, и он тоже всегда был к ней нежен. Как отец… как отец. Таким она его всегда знала. Рара Деркса она никогда не видела. Он, господин Такма, был ей отцом. Он ласкал и баловал ее в детстве, и позднее всегда помогал, если она нуждалась в деньгах… Если он ее порой укорял, то всегда очень мягко – за то, что играла своей жизнью; именно это выражение он употребил, и когда она разводилась в первый раз, с Паусом, и во второй раз, с Тревелли. Она помнила все: что было на Яве, что было в Гааге. Пауса он очень любил, Тревелли нет, Стейна после всего, что произошло, считал все же добрым малым… Да, он мягко упрекал ее за то, что она не умела быть хозяйкой своих страстей, и всегда искренне заботился о ней… Она будет скучать без него, вспоминая их встречи в гостиной в доме maman и те нередкие случаи, когда она по утрам приходила к нему в кабинет и он давал ей несколько банковских билетов со словами:

– Не говори никому…

Он никогда не рассказывал, что он ее отец, и она всегда звала его «господин Такма». Но догадывалась… а сейчас чувствовала это точно… Эта доброта, последняя в ее жизни, ушла навсегда.

Вечером она вернулась в этот дом вместе со Стейном, пришел также доктор Тиленс, чтобы присутствовать при укладывании тела в гроб. Нет, сказала танте Адель, она совсем не боится ночевать в доме покойного, и служанки тоже не боятся, прошлой ночью все прекрасно спали. И на следующий день – день похорон – танте Адель оставалась абсолютно спокойна. Доктора Рулофса она встретила без эмоций; доктор пыхтел и стонал, положив руки на толстый асимметричный живот; сначала собирался пойти вместе со всеми на кладбище – но у него не хватило бы на это сил, так что он остался с Аделью. Пришли Дерксы: Антон, Харольд и Даан, пришел Стейн, д’Эрбур пришел вместе с зятем Фритсем Ван Вейли, пришли также женщины: Отилия Стейн, тетушка Стефания, тетушка Флор, Ина и блондиночка Лили; женщины остались вместе с доктором Рулофсом и танте Аделью, хранившей ледяное спокойствие. Когда похоронная процессия отошла от дома, женщины завели разговор о том, как им жалко grand-maman, и старый доктор разрыдался. Это было ужасное зрелище, когда древний старик – бесформенная туша, безвольно сидящая на стуле, – рыдал, приговаривая: так-так… ах да! – но Адель хранила спокойствие. Отилии Стейн это не удавалось: она горько плакала, и все понимали, что она оплакивает отца, хотя никто даже потихоньку не произнес это слово.

На следующее утро у Стейна была назначена встреча с нотариусом. Вернувшись домой, он сказал жене:

– Адель получает в наследство тридцать тысяч, а вы с Элли каждая по сто тысяч.

Отилия заплакала.

– Какой он был добрый! – говорила она сквозь рыдания. – Какой он был добрый!

– Но мы с нотариусом подумали, Отилия, что ради maman надо, чтобы о наследстве было как можно меньше разговоров.

– Он признал меня как свою дочь…

– Дело не в том, что признал. Он оставил тебе половину своего состояния, пополам с Элли, а доля Адели высчитана отдельно.

– Да, – сказала Отилия, – хорошо.

– Ты умеешь молчать, когда считаешь нужным.

Она подняла на него глаза.

– Обещаю никому не рассказывать. Но почему ты так говоришь?

– Потому что в приходно-расходных книгах у господина Такмы есть много записей о том, что он давал тебе деньги. Во всяком случае, там есть статья расходов «отдал О. С.».

Отилия покраснела.

– Но тебя это не касалось.

– Да, правда, но ты всегда утверждала, что находишь деньги в шкафу. Изображала безалаберность там, где ее не было.

– Господин Такма просил меня никому не говорить про эти деньги.

– Ты это выполняла. Вот я и говорю: ты умеешь молчать, когда считаешь нужным… Так что молчи и теперь.

– А вот в твоих советах я не нуждаюсь! – взвилась Отилия, но Стейн уже вышел из комнаты.

Она сжала кулаки; о, как она его ненавидит, как ненавидит, особенно его голос! Она не выносит его спокойного баса с бархатистым тембром, чеканно выговариваемых слов! Она его ненавидит, она готова ударить его в лицо, чтобы посмотреть, как он после этого станет чеканить слова! Она ненавидит его с каждым днем сильнее и сильнее. Ненавидит так, что хотела бы, чтобы он умер. Над телом господина Такмы она плачет, а над его телом будет ликовать! О, даже трудно передать, как она его ненавидит! Отилия представляла его себе мертвым, изуродованным, под колесами экипажа, с ножом в груди, с пулей в виске… и знала, что будет ликовать! И все потому, что он говорит так спокойно, холодно и размеренно, что для нее у него в запасе нет ни одного приветливого слова, ни одного ласкового жеста!

– Сто тысяч! – размышляла она. – Это уйма денег. Ах… я бы предпочла, чтобы господин Такма был жив! И чтобы он, всегда такой добрый, давал бы мне время от времени по несколько сот гульденов. Мне его будет очень не хватать. Теперь у меня есть деньги, но, кроме них, нет ничего!

И она снова разрыдалась, ломая руки, потому что чувствовала себя такой одинокой; господин Такма умер, Хью хоть и в Гааге, но живет в гостинице, хорошо хоть Лот приедет сегодня вечером…


предыдущая глава | О старых людях, о том, что проходит мимо | cледующая глава