home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



IX

– Ах! – сказала со вздохом старая Анна. – Мы не сможем скрывать это от grand-maman вечно!

Она стонала, и причитала, и прогоняла кошку в кухню, размахивая руками, потому что в коридоре было полно народу: дело в том, что Ина д’Эрбур пришла вместе с дочерью Лили Ван Вейли и с двумя детскими колясками, одну из которых толкала молодая мать, а вторую нянька; в данный момент Лили с няней пробирались с колясками в гостиную на первом этаже, которую Анна топила специально для того, чтобы здесь проводили время родственники ее хозяйки, Ина разговаривала с ней о смерти господина Такмы, и Анна сказала, что grand-maman ни о чем не догадывается, но что вечно так быть не может.

– Какие прелестные детишки, просто ангелочки! – приговаривала Анна, сложив руки. – И как grand-maman обрадуется, что мефрау Лили пришла показать ей малюток! Пойду предупрежу ее.

– Лили, – сказала Ина, – ты иди вперед со Стефиком, я приду чуть позже с Антуанетточкой.

Лили, прелестная юная мать, вынула из коляски малыша, немножко хныкавшего, и с чарующей улыбкой стала подниматься, держа его на руках, по лестнице. Анна уже открыла перед ней дверь в комнату grand-maman, и та ждала ее появления. Она сидела в своем высоком кресле, точно на троне, с подушкой под прямой спиной; в свете зимнего утра, пробивавшегося сквозь тюль и красные гардины и скользившего по висевшим на окнах кускам бархата от сквозняка, она выглядела еще более хрупкой, чем раньше, ее лицо с улыбкой, полной ожидания, словно из белого фарфора с кракелюрами морщин, было так смутно различимо в обрамлении черного парика и черного кружевного чепца, что казалось, будто она уже не из этой жизни; просторное черное платье струилось изящными линиями и полностью скрывало ее фигуру под темными складками и – кое-где – отблесками более яркого света; когда Лили вошла с малышом на руках, grand-maman подняла угловатым неловким движением, выражавшим нежность и радость встречи, дрожащие руки в митенках, из которых выглядывали тонкие пальцы. В ее голосе, сильно надтреснутом, все еще слышался мягкий креольский акцент:

– Да, детка, ты хорошо придумала привезти ко мне малыша… хорошо придумала… хорошо придумала… Дайка я посмотрю… Вот ведь какой бутуз!

Лили, чтобы получше показать Стефа его прапрабабушке, встала на колени на подушечку у ее ног и приподняла сына: он пугливо отпрянул от полупрозрачного морщинистого лица, призрачно белевшего в красноватом полумраке, но юная мать успокоила мальчика, так что он не расплакался, а только вытаращил глазенки.

– Да, прабабушка, – сказала Лили, – это ваш праправнук.

– Да-да, – ответила grand-maman, все еще протягивая дрожащие руки навстречу ребенку в движении, выражающем нежность, – я твоя прапрабабушка… Да, маленький мальчик, я твоя прапрабабушка…

– А внизу там еще Антуанетта, ее я тоже взяла с собой.

– А-а, твоя новорожденная… она тоже здесь.

– Да, хотите на нее тоже посмотреть?

– Да, на обоих… на обоих вместе, вместе.

Малыш, успокоенный матерью, серьезно и удивленно смотрел на сморщенное лицо, но не плакал; и даже когда тонкий палец прикоснулся к его щечке, Лили сумела унять его и не дала раскричаться. Как раз в этот момент наверх поднялась Ина с Антуанетточкой на руках: это был белый конвертик, из которого виднелось розовое круглое личико с бирюзовыми глазками и влажным ротиком. Боясь, что Стефик все-таки раскричится, Лили отдала его у дверей няньке, и правильно сделала, потому что в коридоре он заорал во всю глотку, переживая в своей маленькой детской душе встречу со Старостью, которую видел впервые. Но белый конвертик с розовым кружочком и двумя бирюзовыми капельками так радостно гулил своим влажным ротиком и был такой трогательный, еще трогательнее, чем Стефик, что grand-maman даже взяла девочку к себе на колени, хотя Лили и продолжала придерживать, оставаясь начеку.

– Очень ты меня порадовала, деточка, – сказала grand-maman, – что привезла мне показать моих праправнуков… Да, Стефик подрос, а Антуанетточка – прелесть, Антуанетточка – прелесть…

После этого они попрощались, и Лили, улыбаясь гордой улыбкой молодой матери, унесла белый конвертик с розовым кружочком вниз, детям пора было домой. А Ина присела рядом с grand-maman.

– Очень вы меня порадовали, – повторила Пожилая Дама. – Какое счастье видеть молодую жизнь… Потому что в последнее время я очень грущу, Ина… Я уже дней десять не видела господина Такму.

– Нет, бабушка, десяти дней еще нет.

– Сколько же он уже болеет?

– Дней шесть… может быть, семь.

– Я думала, уже десять. И доктор Рулофс приходит так редко… Да, кресло у окна стоит пустое уже целую неделю… я думала, десять дней… Погода действительно холодная и ветреная, да ведь?… Я здесь этого не чувствую… Ах, даже если погода исправится… все равно пройдет еще много времени… и нынешней зимой господин Такма ко мне уже не придет…

Ее старческие глаза оставались сухими, но в надтреснутом голосе слышались слезы. Ина не знала, что еще сказать, но уходить пока что не хотела. Она пришла с детишками в надежде что-нибудь услышать от grand-maman… Она все еще ничего не знала, а узнать надо было так много. Надо было выяснить насчет великого Нечто, что произошло шестьдесят лет назад; grand-maman наверняка знала, но Ина не решалась затрагивать эту тему в разговоре с ней, боясь разворошить само Прошлое; если это сделать, то grand-maman станет худо и она может умереть… Нет, Ина надеялась, что ближе к вечеру кто-нибудь придет, с кем можно будет поговорить внизу в гостиной, потому что ей надо было узнать еще очень многое: какое наследство получила Элли, получила ли что-нибудь тетушка Отилия… Все это оставалось для Ины загадкой, она никак не могла это выяснить, но сегодня уж обязательно все узнает. И она спокойно сидела рядом со своей бабушкой, изредка произнося какие-нибудь два-три слова, а та была только рада, потому что не любила одиночества. Но когда таким образом прошло много времени, а других посетителей у grand-maman так и не появилось, Ина встала, попрощалась, спустилась вниз, поболтала еще немножко с Анной, но не ушла, а села в гостиной и сказала:

– Присядь тоже, Анна!

Старая служанка почтительно села на кончик стула, и разговор пошел о господине Такме.

– Мефрау Элли теперь разбогатела, – сказала Ина. – Ты не знаешь, Анна, какое наследство ей оставил господин Такма?

Но Анна не знала и только высказала предположение – подмигнув, – что наверняка что-то перепадет и мефрау Отилии; но в этот миг раздался звонок в дверь, и в гостиную семенящей походкой вошла чрезвычайно взволнованная Стефания де Ладерс.

– Maman по-прежнему ничего не знает? – спросила она шепотом; Анна уже ушла на кухню.

– Нет, – сказала Ина, – grand-maman ничего не знает, но с грустью смотрит на пустой стул господина Такмы.

– У нее никого нет?

– Только компаньонка.

– У меня грандиозные новости, – сказала Стефания.

Инна немедленно навострила уши.

– Какие, тетушка?

– Представь себе, я получила письмо от Терезы…

– От тетушки Терезы из Парижа?

– Да, от Терезы Ван дер Стаф… Она приезжает в Гаагу… Пишет, что во время молитвы на нее снизошло свыше – ох уж эти католические молитвы! – что она должна приехать в Гаагу повидать maman! Они не виделись уже много лет… Тереза уже много-много лет не была в Гааге; с ее стороны неправильно, так не положено… А теперь, видите ли, вздумала приехать, быть может, вздумала заразить maman своим католицизмом… на старости лет!

Это и правда была великая новость, и глаза Ины, обычно исполненные аристократической усталости, сейчас заблестели.

– Ах, значит, приедет тетушка Тереза! Это была очень важная новость.

– Может быть, тетя Тереза что-то знает, – сказала Ина.

– О чем?

– О том, помните… о чем мы в прошлый раз говорили… что papa знает уже шестьдесят лет, а дядя Даан…

Тетушка Стефания замахала руками, словно что-то от себя отгоняя.

– Понятия не имею, знает ли Тереза что-нибудь на сей счет. Но что я точно знаю, Ина, так это что лично я свою душу хочу сохранить в чистоте, что бы там ни произошло много лет назад, кто бы там ни грешил и ни вел себя, как не положено. Уберечься от грехов сегодняшних и так достаточно трудно. Нет, девочка, даже слышать об этом не хочу.

Она закрыла пронзительные птичьи глазки и так замотала дрожащей птичьей головкой, что старушечий чепчик затанцевал на ее жидких седых волосах; затем, чуть не споткнувшись о кошку, она шажок за шажком стала подниматься по лестнице, чтобы зайти к матери.

Ина осталась в гостиной в нерешительности, затем пошла в кухню, где Анна сказала:

– Ах мефрау… вы еще немного побудете у нас?

– Да… может быть, придет мефрау Отилия… Я хотела бы с ней поговорить.

Вполне может быть, подумала Анна, что мефрау Отилия сегодня придет. Но когда раздался звонок, она выглянула в окно и воскликнула:

– Нет, это господин Даан…

Не прошло и минуты, как Даан Деркс засунул свою голову с профилем, как у попугая, в приоткрытую дверь гостиной и, увидев Ину, сказал с волнением:

– У меня плохие новости!

– Плохие новости? – воскликнула Ина и навострила уши. – Какие же, дядюшка?

– Умер доктор Рулофс!

– Не может быть! – сказала Ина.

– Да, – сказал дядя Даан, стоя между напуганными Иной и Анной, с кошкой под ногами. – Доктор Рулофс умер. Апоплексический удар. Мне сообщили первому, потому что мой пансион ближе всего. Он слишком остро переживал смерть господина Такмы.

– Это ужасно, – сказала Ина. – Даже не знаю, как сообщить об этом grand-maman… Для нее это будет потрясение. А она ведь еще не знает даже о смерти господина Такмы.

– Да, трудно… Я послал записку твоему отцу, он должен сюда прийти, тогда мы обсудим, что делать и что говорить; может быть, сюда придут еще и другие…

– Боже мой, боже мой, боже мой! – вздыхала Анна.

Посмотрев на огонек в печке, ставший совсем слабеньким, и подумав, что в этот день в гостиной, наверное, еще долго будут сидеть люди, она потрясла задвижку поддувала, и огонек за слюдяной дверцей быстро разгорелся.

– Ах! – воскликнула Ина. – Grand-maman вряд ли переживет их надолго… Дядюшка, знаете ли вы, что в Гаагу скоро приедет тетушка Тереза? Тетушка Стефания получила от нее письмо… Ах, хоть бы они успели повидаться с grand-maman… Какая ужасная зима! И рара все время такой подавленный… Дядюшка, – спросила Ина (Анна, стоная и причитая, уже ушла на кухню, спотыкаясь о кошку), – дядюшка, скажите, пожалуйста, почему рара такой подавленный… с тех пор как вы приехали в Голландию?

– С тех пор как я приехал в Голландию, детка?

– Да… что-то случилось, отчего вы приехали в Голландию… и отчего рара такой подавленный.

– Не знаю, не знаю, детка…

– Что-то случилось, я знаю… я спрашиваю не из любопытства, а из-за рара… чтобы ему помочь… чтобы его поддержать… если какие-то неприятности… Может быть, в денежных вопросах…

– Нет, детка, деньги здесь ни при чем…

– Что же тогда случилось?

– Да ничего, детка, ничего не случилось.

– Но я же вижу, дядюшка, что что-то не так.

– Девочка, спроси сама у отца.

– Рара не желает об этом говорить.

– Но с какой стати я стану об этом говорить? – воскликнул Даан Деркс, насторожившись после Ининого наступления. – Но с какой стати я стану об этом говорить, Ина? Может быть… какие-то мелкие неприятности… в денежных вопросах… Но честное слово, не переживай, все будет в порядке.

Даан спрятался за напускным недовольством, что Ина чересчур сует нос в их денежные дела, и почесал в затылке. У Ины в глазах появилось устало-аристократическое выражение.

– Дядюшка, чужие денежные дела – le moindre de mes soucis… Я просто хотела выяснить… из любви к отцу…

– Ты хорошая дочь, мы все это знаем… Но вот и он, это он звонит!

И прежде чем Анна успела открыть дверь, Даан уже вышел в переднюю и впустил в дом Харольда Деркса.

– Значит, доктор Рулофс умер? – спросил Харольд, получивший записку от Даана уже после того, как Ина ушла из дома, чтобы вместе с Лили и детишками посетить прапрабабушку.

– Да, – сказал Даан, – умер.

Харольд Деркс опустился на стул с болезненным выражением.

– Рара, вам нехорошо?! – воскликнула Ина.

– Все в порядке, девочка, просто боли стали чуть сильнее, чем обычно… Все в порядке, все в порядке… Значит, доктор Рулофс умер!!!

Перед его глазами стояла та роковая грохочущая ливнем ночь; он видел себя, тринадцатилетнего мальчугана, и группу из трех человек, несущих труп, и голос матери, кричавшей: «О боже… нет, только не в реку…» На следующий день доктор Рулофс произвел осмотр тела и констатировал смерть в результате утопления!

– Значит, доктор Рулофс умер!!! Матушка еще ничего не знает?

– Нет, – сказал Даан. – Харольд, ты должен ей об этом сообщить.

– Я? – испугался Харольд Деркс. – Я? Я не могу… Это убьет мою мать… Я не могу убить свою мать…

И он уставился перед собой…

И увидел Это

Оно шло мимо, как привидение с волочащимся шлейфом тумана, встававшего пеленой вокруг медленно, медленно идущей фигуры, и листья шуршали, шуршали… а из-за молчаливых деревьев грозили призраки, готовые выйти на дорожку и не пустить Это дальше… Потому что когда мать умрет, Это рухнет в пропасть…

– Я не могу убить свою мать! – повторил Харольд Деркс, его лицо исказилось от мучительной боли, и он с силой сжал руки.

– Но это невозможно скрывать, – тихо сказала Ина Анне, стоявшей тут же, бормоча что-то про себя, в полном расстройстве чувств…

Но опять позвонили, Анна открыла, вошел Антон: это был его день, в этот день, раз в неделю, он всегда навещал мать.

– У maman кто-нибудь есть?

– Тетушка Стефания, – ответила Ина.

– Что случилось? – спросил Антон, видя у нее на лице смятение.

– Умер доктор Рулофс.

– Умер?

Даан Деркс объяснил ему все вкратце.

– Мы обсуждаем, дядюшка, кто должен сообщить об этом grand-maman, – сказала Ина. – Может быть, вы можете?

– Лучше нет, – мрачно ответил Антон Деркс.

Нет, пусть они сделают это сами: он был не из тех, кто вмешивается в неприятные дела, которые к тому же не имеют к нему прямого отношения. Его все это ничуть не волнует! Он приходит раз в неделю навестить maman, выполняя сыновний долг. А остальное его ну совершенно не волнует! Стефания уже достаточно заморочила ему голову, обрабатывая его, чтобы он составил завещание в пользу своей крестницы, малютки Антуанетты, дочки Ван Вейли, хотя он предпочел бы выкинуть деньги в канал. Харольд с Дааном вместе ведут дела в Ост-Индии и потому откровенны друг с другом, а он всегда держался от них в стороне, они были ему как чужие. Ину он терпеть не мог с тех пор, как д’Эрбур действительно выручил его в трудный момент из-за истории с прачкиной дочкой. Но его вся эта лавочка не волнует просто ни капли… Больше всего он любил сидеть дома, курить, читать и грезить, предаваясь умственному онанизму – фантазируя о приятных и возбуждающих сценах из далекого прошлого… Но этого никто не знал. То были его тайные сады, где он блаженствовал в одиночестве, окутанный клубами табачного дыма, услаждаясь тайными ощущениями. С тех пор как он настолько состарился, что умудрился попасть в такую бессмысленную и глупую историю с дочкой прачки, он стал предпочитать сидеть тихонько дома, в клубах дыма, создавая в своем воображении сады земных наслаждений, о которых никому не рассказывал и где его никто не будет искать. Поэтому он предавался порокам только в своих все более и более растленных мыслях – ибо очень состарился, – а сейчас повторил:

– Нет, лучше не я… Это слишком грустно… Стефания наверху одна? Тогда я тоже поднимусь, Анна…

И отправился наверх.

«Интересно, знает ли дядюшка Антон? – размышляла Ина, сгорая от любопытства… Он часто такой мрачный, такой молчаливый, он, несомненно, скрывает многое, что знает… Может быть, стоит с ним поговорить?» И пока ее отец, сидящий на стуле со страдальческим лицом, и дядя Даан обсуждали, кто сообщит новость maman, она догнала дядю в коридоре и прошептала, чтобы Анна, вернувшаяся на кухню, не слышала:

– Дядюшка… расскажите… что случилось?

– Где? Когда? – спросил Антон.

– Что случилось шестьдесят лет назад? Вам тогда было пятнадцать лет… Тогда что-то произошло, что…

Он смотрел на нее оторопело.

– О чем ты? – спросил он.

– Что-то тогда произошло, – повторила она. – Вы должны помнить… Что-то, о чем знают рара и дядя Даан… Что-то, о чем рара знал всегда… что-то, из-за чего дядя Даан приехал в Голландию…

– Шестьдесят лет назад… – сказал Антон Деркс и посмотрел ей в глаза; неожиданность ее вопроса настолько ошеломила его эгоистичный растленный ум, что он вдруг увидел прошлое – шестьдесят лет назад и разом вспомнил свое давнишнее подозрение, что у его матери с Такмой была какая-то общая тайна, которую они вместе скрывали, они двое; Антон всякий раз ощущал это, когда, исполненный почтительного трепета, робея, раз в неделю приходил к матери и видел сидящего напротив нее Такму, пугливо вздрагивавшего, с дергавшейся от тика головой и словно прислушивающегося… Шестьдесят лет назад? Да, что-то… что-то тогда произошло… И во внезапном секундном озарении он почти увидел Это, ощутил смерть своего отца шестьдесят лет назад, приблизился к Истине, подсознательно, в приступе ясновидения, посетившем старика, не сдерживавшего в себе животное начало, но именно потому натренировавшего способность вживаться в прошлое.

– Шестьдесят лет назад… – повторил он и посмотрел на Ину мутными глазами. – И что же это было, Ина?

– Вы ничего не можете вспомнить?

Она вся напряглась от любопытства, глаза горели и всматривались в его глаза; он не узнавал ее – и куда только подевалась ее обычная аристократическая усталость во взоре? Ину Антон терпеть не мог, а д’Эрбура ненавидел, поэтому сказал:

– Могу ли я что-нибудь вспомнить? Наверное, если хорошенько подумаю, то вспомню. Ты права, мне тогда было пятнадцать…

– Вы помните… – Ина огляделась в коридоре, посмотрела через открытую дверь в гостиную, увидела спину отца, бессильно сидящего на стуле, – вы помните служанку-туземку grand-maman?

– Да, конечно, – сказал Антон Деркс, – ее я помню…

– Ее звали Ма-Бутен?

– Очень может быть…

– А она знала что-нибудь?

– Знала ли она что-нибудь? Да уж наверное, еще бы… уж она-то знала…

– Что же тогда произошло, дядюшка? Папа такой подавленный, я спрашиваю не из любопытства…

Антон ухмыльнулся, он не знал, он только увидел в миг озарения, и он всегда догадывался, что у его матери с Такмой была какая-то общая тайна, которую они вместе скрывали, ожидая чего-то… Но ухмыльнулся он от удовольствия, что Ине так хочется это знать, а он ей ничего не расскажет, сколько б она ни надеялась… Он ухмыльнулся и сказал:

– Деточка… существуют вещи, о которых лучше не знать… Не следует знать о том, что произошло шестьдесят лет назад…

И он пошел дальше, и медленно поднялся по лестнице, размышляя, что Харольд и Даан знают об этой тайне, которую его мать и Такма вместе скрывали много-много лет… И доктор тоже знал, должно быть… Доктор умер, Такма умер, хотя maman об этом еще не сообщили… и теперь maman осталась с Этим одна… Но Харольд знал, в чем дело, и Даан знал, в чем дело… а Ина пыталась выяснить… Наверху, прежде чем войти в комнату к матери, он снова ухмыльнулся; из комнаты доносился голос Стефании, похожий на скрипучий писк…

– Меня, – размышлял Антон, – вся эта лавочка не волнует просто ни капли… Пока я спокойно живу с моей трубкой и моими книгами… эта лавочка не волнует меня абсолютно, хоть я и прихожу раз в неделю навестить матушку. Но что она скрывает, что они там с Такмой сотворили… шестьдесят лет назад… мне наплевать, это ее дело, может быть, их дело, но меня это не касается.

Он вошел в комнату и, увидев мать, немыслимо старую и хрупкую в красном полусвете гардин, замешкался и приблизился к ней, исполненный почтительного трепета…


предыдущая глава | О старых людях, о том, что проходит мимо | cледующая глава