home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XIII

Комната была в меру протоплена, занавески полуопущены, и Лот хорошо поспал – впервые после кризиса болезни, сопровождавшегося жаром. Он лежал в своей прежней комнате в доме Отилии Стейн, и сейчас, когда он проснулся, его пальцы снова, после томительного, но благотворного перерыва, потянулись к письму, которое Элли прислала ему из Санкт-Петербурга. Он достал его из конверта и перечитал, и перечитал еще раз, радуясь, что оно такое обстоятельное и что Элли, похоже, воодушевлена и полна отваги. Но рука с письмом замерзла, опустилась на одеяло, спряталась в тепло. Он лежал, умиротворенный после первого полноценного сна, и осматривал комнату, ту самую, которую Стейн уступил ему много лет назад, чтобы он мог здесь спокойно работать в окружении книг и любимых безделушек. Единственная уютная комната в доме… Но долго он не сможет здесь оставаться. Стейн уехал, maman выплатит арендную плату до конца года, продаст мебель и уедет вместе с Хью в Англию.

У Лота немного кружилась голова, но он был спокоен и чувствовал себя намного лучше, чем все последнее время. Его радовало тепло постели, в то время как за окном – он услышал это только сейчас – стучал дождь, но в постели было спокойно, и дождь казался даже приятным. На ночном столике рядом с кроватью стояли стакан воды, флакончик с капсулами хинина, блюдце с чудесным виноградом и звонок. Он оторвал несколько виноградин, высосал из них сок и позвонил в звонок.

Вошла maman Отилия, испуганная.

– Ты проснулся, Лот?

– Да, мамуля.

– Ты поспал?

– Чувствую себя уже хорошо.

– Ах, Лот, вчера и позавчера ты так напугал нас! Ты бредил и звал… своего отца… и Элли. Я не знала, что делать, малыш, и в итоге…

– Что в итоге?

– Ничего, ничего, ты все еще сильно кашляешь, Лот…

– Да, я простудился, теперь это понятно, но все пройдет. Как только я уеду из этой отвратительной страны. Как только переберусь в Италию.

– Об Италии пока еще рано думать…

– Как только поправлюсь, поеду сначала подышать солнцем в Ницце, у Отилии с Альдо, а потом в Рим.

– Что ты там будешь делать один?!

– У меня есть старые друзья, знакомые. Буду работать. А Хью дома?

– Да, у себя в комнатке.

– Он поселился в комнате Стейна?

– Да, разумеется. Какую еще комнату я могла ему предложить? Раз Стейн уехал… путешествовать, я же могу поселить своего сына в собственном доме?

– Я хотел бы поговорить с Хью. Позови его, пожалуйста, сюда.

– Ты не устанешь от этого, Лот?

– Нет, мамуля. Я хорошо поспал.

– Ты хочешь поговорить с Хью наедине?

– Да.

– О чем?

– О вас.

– И мне нельзя при этом быть?

– Нельзя. И подслушивать у двери тоже нельзя. Обещаете?

– О чем вы можете с ним разговаривать?

– Я же говорю: о вас. Давайте, позовите его. И оставьте нас наедине.

– У тебя точно нет температуры? Отилия пощупала ему лоб.

– Поставь-ка сначала термометр.

– Тридцать шесть и шесть, – сказала она через десять минут.

– Вот видите. Я и чувствую себя хорошо.

– Виноград вкусный?

– Да…

И она наконец ушла в нерешительности. Она еще хотела рассказать ему, что позавчера он был так плох и так звал отца и Элли, что она попросила Хью послать телеграмму Паусу, и Паус приехал из Брюсселя и позавчера приходил к нему… однако Лот не узнал отца… Но Отилия не знала, как все это рассказать, и ушла…

Через несколько мгновений в комнату вошел Хью, широкоплечий, в клетчатой куртке и бриджах, из-под которых виднелись икры. Он спросил:

– Тебе лучше, Лот?

– Да, Хью, намного лучше. Я хотел с тобой поговорить, Хью… Ты не возражаешь?

– Конечно, нет, Лот.

– У нас с тобой всегда были хорошие отношения, не правда ли, братишка?

– Да, Лот, конечно.

– Возможно, так было потому, что я никогда не вставал тебе поперек дороги, но как бы то ни было…

– Ты всегда был добрым малым.

– Спасибо.

– Тебе не тяжело разговаривать, Лот?

– Нет, Хью, я же сам захотел с тобой поговорить. Хью, я хотел тебя кое о чем попросить.

– О чем, Лот?

– Мама собирается поехать с тобой в Лондон.

– Да, Лот. Она так захотела. Ты же понимаешь, она так редко видит нас с Джоном, да и Мери должна скоро приехать из Ост-Индии.

– Да, конечно, совершенно понятно, что она хочет увидеться со своими детьми. Хью, я хотел попросить тебя об одном: будь с ней поласковее.

– А что, разве я не ласковый?

– Но будь с ней ласковым всегда, что бы ни случилось. Хью, она – большой ребенок. Она так нуждается в нежности. Я жил с ней вместе дольше вас всех. С незначительными перерывами… тридцать восемь лет. А ты уже десять лет как живешь своей жизнью. Да и до этого ты больше жил у отца, чем здесь. Так что ты знаешь маму хуже меня.

– Что ты, я знаю ее достаточно хорошо.

– Да, может быть, – сказал Лот невесело. – Может быть, ты знаешь ее достаточно хорошо… Но постарайся быть с ней поласковее, Хью.

– Хорошо, Лот, обещаю.

– Ты молодец.

Его голос с ноткой уныния смолк, но рука искала руку Хью для рукопожатия. Ах, какой смысл объяснять… что может видеть этот сильный, холодный юноша с красивыми глазами и смеющимися губами, кроме того, что у матушки есть деньги – сто тысяч гульденов – и что она едет с ним вместе в Англию? В широкой ладони Хью пальцы Лота казались совсем бессильными. Такими тонкими-тонкими… За неделю он очень похудел.

– Хью, дай мне, пожалуйста, вон то зеркальце…

Хью протянул ему зеркальце.

– Приподними занавески повыше.

Хью выполнил его просьбу, и Лот посмотрелся в зеркало. Да, он заметно похудел и к тому же плохо выглядел, оттого что был небрит.

– Хью, когда ты пойдешь на улицу, съезди на велосипеде к Фигаро, скажи ему, чтобы он пришел меня побрить.

– Хорошо, Лот.

Лот отложил зеркальце.

– Лот, ты получил письмо от Элли, да?

– Да, Хью…

– Она молодец, что туда отправилась!

– Да…

– Я бы сказал, как настоящая англичанка! – произнес Хью с восхищением.

– Да, – тихо сказал Лот. – Это точно, как англичанка…

Снизу донесся голос, который он не ожидал услышать; вслушавшись, он понял, к своему удивлению, что это голос его отца, Пауса, разговаривавшего со служанкой.

Лот сел в кровати.

– Хью! – воскликнул он. – Неужели… неужели здесь мой отец?

– Думаю, да, – лаконично ответил Хью.

– Неужели это рара? Как он сюда попал? Сюда, в этот дом?

– Все так, – ответил Хью. – Сегодня ты молодец. А позавчера ты бредил и звал его. И мама сказала мне: отправь телеграмму. Я отправил телеграмму. Он приходил к тебе, но ты его не узнал.

– Неужели мне было так плохо! – воскликнул Лот.

У него опять закружилась голова, но он все же увидел, как в комнату осторожно входит Паус.

– Мальчик…

– Отец…

Хью вышел, а Паус быстро приблизился к кровати, взял Лота за руку; оба не говорили ни слова. Так длилось по меньшей мере час. По меньшей мере час оба молчали. Казалось, Лот задремал. Потом проснулся и сказал:

– Maman послала вам телеграмму…

– Позавчера. И я сразу приехал. Ты меня не узнал.

– Вы… поговорили… с maman?

– Нет.

– Но вы же встретились?

– Нет. Когда я позавчера уходил, служанка пообещала предупредить меня, если тебе станет хуже. А вчера, когда я к тебе заглянул, ты спал. Но где же Элли?

– Вы еще ничего не знаете…

– О чем?

Лот снова закрыл глаза, и Паус-старший замолчал, не задавал больше никаких вопросов и только держал Лота за руку. Наступила долгая звенящая тишина. Старик, вздохнув с облегчением – Лот не умрет, стал осматривать комнату, переводя взгляд с одного предмета на другой. В этом доме он никогда не был. Maman Отилию он не видел уже много-много лет. И теперь она не вышла к нему. Но в какой-то миг он все-таки услышал из-за двери ее голос, тотчас стихший, и этот голос из далекого прошлого глубоко взволновал его… Она наверняка состарилась, но голос за дверью был все тот же, голос Отилии, его жены! О, как она была хороша и мила, когда они поженились, она, двадцатилетняя девушка, и как они наслаждались своим счастьем, несмотря на произносимые порой резкие слова, живя в Ост-Индии со своими двумя детьми… Первой родилась малышка Отилия, затем Лот… Но счастье длилось всего несколько лет; потом она встретила этого негодяя… Тревелли… отца мальчишки, которого он тут только что застал, с его противной английской физиономией, так похожего на папашу. И с тех пор… он ее ни разу не видел! Сколько же лет прошло? Паус подсчитал: тридцать четыре года!

Малышке Отилии было шесть лет, Лоту четыре года; это были такие чудесные детишки, два ангелочка… При разводе детей присудили ему, а не ей, но Лот так любил мать, и Паус через несколько лет согласился, что детям будет лучше с матерью: как бы плохо она ни поступила, она все равно их мать… Маленькая Отилия часто подолгу жила у него, а Лот в основном у матери; бедные дети без конца переезжали туда-сюда, не имея постоянного родительского дома. Но он всегда регулярно виделся с детьми, и общался с ними, и восхищался маленькой Отилией, которая выросла и стала такой красавицей, но всегда безумно любил Лота – нежного светловолосого парнишку, быть может, потому, что тот так был похож на свою мать… И вот теперь, бедняга, лежит в постели… Где же его жена? Где Элли? Он не встретил ее ни позавчера, ни вчера… Что же случилось? Он уже больше часа провел у постели Лота, держа его за руку; мальчик опять лежал с закрытыми глазами, но пожатие его небольшой, нежной руки говорило отцу, что сын не спит, а только отдыхает… Пусть себе лежит, думал отец; носовым платком он стер пот со лба сына… Хорошо, что он потеет, в лице нет напряжения… Надо набраться терпения, пока он снова захочет говорить, набраться терпения, чтобы узнать, куда подевалась Элли! Слава богу, что он не умрет, как Паусу показалось в какой-то момент, но до чего же он исхудал! Каким узким стало у него лицо, как он ослаб… Как молодо он выглядел для своих лет, хотя светлые волосы на висках уже седеют… Ах, он всегда его любил за его тихий, спокойный характер, совсем не такой, как у матери; Лот вырос таким тихим и спокойным, потому что не был сильным; во время бурных семейных сцен, происходивших довольно часто, он тихонько садился в уголочек, пока буря не минует… Но что же случилось с Элли? Лот открыл глаза, но старик не решился сразу спросить… Если случилось что-то грустное, о чем он даже не решался подумать, то лучше у Лота не спрашивать, это может причинить слишком сильную боль. Поэтому отец только протер ему лоб одеколоном, стоявшим тут же, и сказал:

– Тебе легче, дорогой…

– Да, отец… Намного легче… Мне кажется таким странным, что вы тут со мной сидите… Но я очень рад… Неужели мне было так плохо, что maman отправила вам телеграмму… Когда я проснулся сегодня утром, я ощущал такую слабость… и спокойствие…. У меня была лихорадка, я простудился, неудивительно, зимы здесь промозглые… Бронхит, но ничего страшного… В сочетании с инфлюэнцей… Ничего особенного… Под хорошим присмотром поправлюсь в два счета… А как только поправлюсь, поеду на юг, к сестре Отилии, которая по-прежнему счастлива со своим Альдо; ничего не поделаешь, жениться они не собираются… Ах, быть может, они правы… И вот вы сидите у моей постели… Что ж, раз уж вы приехали, отец, побудьте в Гааге, пока не выздоровею. А если приехали без багажа, то здесь можно купить несколько рубашек и зубную щетку… Нет, я вас уже не отпущу… С maman можете не встречаться, если вам не хочется… Раз уж она сделала такую глупость и послала вам телеграмму, напугав вас до смерти, то пусть тоже терпит неудобства, если это можно назвать неудобствами… Впрочем, она не останется здесь надолго…

– Не говори слишком много, малыш.

– Ничего, я не устаю… Так вот потихоньку болтать – это не тяжело. Maman не останется здесь надолго… Вы ведь ничего не знаете: сейчас расскажу. Стейн… уехал, возможно, навсегда. Maman получила наследство от господина Такмы… Да, сто тысяч гульденов… И теперь поедет вместе с Хью в Англию… И останется там… с Хью… думаю, пока эти сто тысяч не закончатся…

– Ах вот как! Бедная твоя матушка!

– Отец, не надо ее жалеть, пока не надо. Сейчас она очень счастлива. Она без ума от Хью. Мне пришлось заболеть, чтобы она вспомнила, что у нее есть сын Лот. Но когда я заболел, она сразу стала за мной ухаживать. Правда, сейчас она очень счастлива… Через несколько лет… когда деньги кончатся… она, возможно, ко мне вернется.

– А ты, мальчик, что ты будешь делать? – не сдержался старик.

– Поеду в Ниццу, подышать солнцем… потом в Италию, работать…

– Но…

– Да-да, я помню, одной вещи я вам еще не рассказал.

Лот закрыл глаза, но продолжал сжимать отцовскую руку.

В дверь постучали, служанка просунула голову в комнату и сказала:

– Господин Лот… К вам пришел цирюльник. Мефрау спрашивает, не утомит ли он вас.

– Нет-нет, – сказал Лот. – Проводите его сюда.

– Лот, – сказал Паус. – Ты не слишком слаб?

– Нет. Я страдаю, оттого что так ужасно выгляжу.

Цирюльник вошел немного робко, но с радостным выражением круглого лица; на вид он был веселым общительным парнем.

– За дело, Фигаро! – сказал Лот.

– Ну как, господин Лот, потихоньку выкарабкиваетесь? Не видел вас целую неделю. Но слышал, что вы не на шутку заболели.

Паус в нетерпении принялся ходить по комнате, затем сердито остановился у окна.

– Фигаро, – сказал Лот, – побрей меня аккуратно, потому что с этой щетиной я ужасен… Да, вон там, у раковины ты все найдешь.

– Я принес вашу личную бритву.

– Чудесно, Фигаро… Рад снова увидеть тебя… Есть ли какие-нибудь новости? Какое удовольствие чувствовать, как твой бархатный меч скользит по моей щеке… Для кожи вообще-то полезно бриться раз в неделю… Как приятно снова быть гладко выбритым… Тот господин, что стоит у окна, Фигаро, – это мой отец… Но он бреется сам, так что не рассчитывай на новую клиентуру… Послушай, Фигаро, достань для меня, пожалуйста, из шкафа, из ящика, новую рубашку… Да, шелковую, в голубую полоску… она очень мягкая… когда болеешь, приятно… Поработай моим камердинером, Фигаро… Помоги мне, вот так, а грязную рубашку выброси в корзину… И еще дай мне новый носовой платок… И причеши мне волосы… Вон там стоит хинная вода… Принеси-ка влажное полотенце, протереть руки… Ах, после такого туалета, пусть и примитивного, я чувствую себя прямо-таки денди… Спасибо, спасибо…

– Завтра опять прийти?

– Да, давай… Хотя нет, давай послезавтра… лучше для кожи… Послезавтра. До свиданья, Фигаро!

Цирюльник ушел, и Паус-старший сказал:

– Лот, какой ты все-таки бываешь чудик…

– Отец, садитесь ко мне поближе. Видите, я стал другим человеком. С бритыми щеками и в шелковой рубашке я чувствую себя заново рожденным. Прикройте мне, пожалуйста, спину… Угощайтесь виноградом…

– Лот…

– Да, вы спрашивали… Я помню, вы ведь еще ничего не знаете. Сейчас все расскажу, отец. Элли уехала в Санкт-Петербург.

– Элли – в Санкт-Петербург!

– Да, отец.

– Что она там делает?

– Сейчас расскажу.

– Вы с ней поссорились, и она от тебя уехала?

– Имейте терпение. Что вы за нетерпеливый пожилой господин! Нет, мы не ссорились. Элли отправилась на войну.

– На войну?

– В Мукден[35]… Она находится в Санкт-Петербурге, при Красном Кресте.

– Элли?

– Да.

– О боже!

– Зачем вы так говорите, отец? Это ее призвание… Она чувствует, что должна там находиться… Делает великое дело… Она много рассказывала мне о своих планах. Я не счел нужным ее останавливать. Мы вместе ходили к Российскому послу… Вместе готовились к ее отъезду… Она сильная и отважная, а теперь стала еще отважнее, чем раньше… Она и раньше ухаживала за больными и бедными… Отец, я видел, как она во Флоренции… там шестилетний мальчик попал под машину… она взяла его на руки, села с ним в машину и отвезла к врачу… а я при виде мальчика чуть в обморок не упал. Не знаю, долго ли она проработает в Красном Кресте… но уверен, что пока она там, она будет работать с полной отдачей… Отец, уж такой она человек, такова линия ее жизни… У каждого своя линия… Жениться и думать, что законный брак может навеки соединить две линии, – это глупо. Альдо с Отилией правы… Но хоть мы с Элли и состоим в законном браке, она свободна. Только вот мне…

Он помолчал, потом продолжил:

– Мне было тяжело… когда она уехала… Бог знает насколько тяжело… Я ее очень, очень люблю. Мне ее недостает, после того как мы были вместе.

– Ничего себе дамочка! – воскликнул Паус.

Лот взял отца за руку.

– Не говорите так, отец…

– Ох уж эти мне женщины! – воскликнул Паус. – Все они… все они такие…

И не смог закончить фразу.

– Нет, отец, не все «такие»… Они все разные… и мы тоже… Нельзя говорить о «мужчинах» и «женщинах» вообще. Мы все – бедные, ищущие, заблуждающиеся люди… Пусть она ищет: в этом ее жизнь. И в процессе поисков она делает много хорошего. Намного больше, чем я… Вот, прочитай ее письмо: она написала мне из Петербурга.

– Нет, Лот, не хочу читать. Ее место рядом с мужем, особенно когда он болен.

– Она не знает, что я болен. Надеюсь, вы не пошлете ей телеграмму, чтобы она приехала из Петербурга так же, как вы приехали из Брюсселя, оттого что у меня слегка поднялась температура. Отец, не осуждайте ее…

– Я ее все равно осуждаю, и тебя тоже осуждаю – за трусость, за то, что ты ее отпустил и не заставил ее, как муж, остаться с тобой рядом.

Лот умоляюще сложил руки.

– Отец, – тихо сказал он, – не говорите так. Не говорите так. Вы причиняете мне боль… я испытал уже столько боли, вернее, не боли, а горя, горя!

В горле его встал большой ком, он разрыдался.

– Мальчик мой, дорогой мой мальчик…

– Отец, да, я слабый, но я стараюсь быть мужественным. И спокойным. И хладнокровным. Побудьте со мной. Maman вместе с Хью уезжает в Англию. Стейн к ней не вернется. Он от нее ушел, навсегда. Теперь, когда у нее есть деньги и есть Хью, ей больше никто не нужен. И я в том числе. Не оставляйте меня одного. Поедемте вместе в Ниццу, в Италию. Не оставляйте меня одного с моим горем, но давайте не будем об этом говорить, и никогда больше не осуждайте Элли… если хотите остаться мне другом. Она поступает так, как должна поступать, а иначе нельзя.

Его голос постепенно набирал уверенность, и Паус-отец удивился, насколько убежденно Лот произнес по следние слова. Да, удивился. Это говорило другое поколение, он не мог согласиться с такими идеями, воззрениями, взаимоотношениями! Жениться только в муниципалитете, без церкви, а через несколько месяцев отпустить жену в Красный Крест! Страдать, оттого что она уехала, но считать, что иначе было невозможно и она поступила так, как должна была поступить… Эти взаимоотношения, воззрения, идеи настолько отличались от того, к чему он привык, что у него, охваченного негодованием по поводу поступка Элли, замелькало в глазах, он почувствовал себя человеком другого времени, другого поколения. Он незаметно пожал плечами, но решил больше не высказывать свои несомненно старомодные чувства, поэтому ответил совсем коротко, когда Лот повторил свой вопрос:

– Вы останетесь со мной?

– Да, сынок, я с тобой останусь…

И то ударение, которое он сделал на слове «я», было единственной критикой в адрес Элли, которую он себе позволил. Лот вздохнул с облегчением, затем сделал глубокий вдох, по-прежнему держа отца за руку. Через несколько мгновений старик заметил, что Лот спит. Он высвободил руку из ослабевших пальцев сына и на цыпочках вышел из комнаты; Лот ничего не заметил. В коридоре Паус остановился.

Да, у него все еще мелькало в глазах… Он любил совсем не так, в нем не было такой философской выдержки и умения понять чужую душу; в нем было больше страсти, огня, вожделения, он любил проще и более по-мужски… Сейчас, по прошествии многих лет, он снова оказался в доме своей жены и чувствовал, что, несмотря на годы, по-прежнему ее любит… И хоть страсти, огня, вожделения со временем стало меньше, он любил ее всегда… Паус остановился в нерешительности… Как правильнее поступить?

В нем боролись два желания: остаться в этом доме… или ринуться из него прочь, под дождь. Он не мог больше сидеть у Лота в комнате, ему там было душно; как человеку импульсивному, ему хотелось после всего услышанного походить, встряхнуться, сбросить с себя это мелькание чуждых идей и воззрений… Но все же… Он медленно спустился с лестницы, и сердце его билось, как у юноши… Интересно, где она? Вон там! Он услышал из гостиной ее голос, которого не слышал столько лет, разговаривавший на этом ненавистном английском языке с сыном, с Хью! Они смеялись, оба, его голос звучал вкрадчиво и грубовато-ласково, а ее голос звучал… ах, он звучал так же, как всегда! Так же нежно и соблазнительно… Бешеная, безудержная ревность вскипела в душе Пауса, ревность к этому сыну, который был не его сыном, к сыну, которого он мельком видел в комнате у Лота, сыну, который был так похож на своего папашу… Тревелли! Руки Пауса сжались в кулаки… Этими кулаками он был готов проломить дверь, чтобы ворваться, забросать их яростными словами, разметать все и вся…

Но нет. Но нет. Все, все миновало. Одумайся, прошло столько лет… Ей уже шестьдесят: такой он не мог ее себе представить. Она счастлива, сказал Лот. Она будет счастлива, пока не кончатся деньги… Ей уже шестьдесят, но она остается ребенком, и только через много-много лет, когда будет совсем старушкой – как знать, быть может, больной, сломленной, несчастной, – после того как этот парень прикончит ее деньги, вот тогда…

Он открыл замок на входной двери, вышел на улицу, под дождь. Тихонько захлопнул дверь за собой. Ах, он больше не может сюда вернуться, он не в силах слышать ее голос из-за закрытой двери! Лоту он напишет письмо из гостиницы – о том, что обязательно будет с ним, и что отправится с ним вместе в путешествие, и что будет ждать его в Брюсселе… чтобы поехать на юг…


предыдущая глава | О старых людях, о том, что проходит мимо | cледующая глава