home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Образование Дальневосточной республики (ДВР). Проникновение каппелевской армии в Приморье. Моя отставка

Владивосток. 1 ноября

Был американский представитель господин Смитт – утверждает возможность полного ухода японцев. Обычные намеки на необходимость финансовых и экономических мероприятий, но ничего реального, кроме враждебного отношения к закреплению здесь английского и японского капитала.

В 12 часов первое заседание президиума совета управляющих под моим председательством. Долго обсуждался вопрос о вывозе за границу серебра – последняя попытка в борьбе за понижение курса «буферок».

Разрешение англо-японской компании занятия горными изысканиями на Сахалине – это проба, как отнесутся к этому японцы, сообщившие о состоявшемся занятии ими русской части Сахалина лишь в порядке простого осведомления.

Представитель войскового правления Уссурийского казачьего войска настойчиво просил оружия для борьбы с хунхузами в Бакинском округе.

Вечером говорил по прямому проводу с Хабаровском. Посланные туда на замену Цейтлина Бутенко и Кашкадамов подтверждают ввод амурских войск в город. Договор о подчинении этих войск приморскому командованию (о подчинении, естественно, формальном) амурское командование, в лице политического комиссара Постышева, согласно подписать лишь из-за угрозы возможного вмешательства третьей стороны, то есть японцев. Положение было совершенно ясным, но присутствовавший вместе со мной у аппарата управляющий внутренними делами В.Я. Гуревич не сознавался еще в утрате Хабаровска. Он долго наставлял Кашкадамова: «Вы поняли, что мы имеем в виду подчинение не формальное, но фактическое, хотя понимаем необходимость конкретных оговорок и уступок».

Последняя фраза губила все и с головой выдавала уступчивость строптивого министра.


Положение действительно было ясным, и события ушли гораздо дальше вопроса с Хабаровском.

Уже вечером 29 октября, то есть когда приморская делегация еще не выехала даже из Владивостока, ей пришлось рассматривать изданную в этот день Читой «Декларацию конференции объединенных областей Востока»[78].

Присланный текст декларации сопровождался, между прочим, заявлением находившегося уже в Чите члена делегации П.М. Никифорова. В этом заявлении Никифоров, считая для себя необязательными директивы Временного правительства, попросту требовал от своих, остававшихся еще во Владивостоке, сочленов по делегации телеграфных подписей под декларацией. Бинасик, Трупп, Кабцан и на все давно уже согласный Румянцев, поездка которых в Читу превращалась, таким образом, в простую прогулку, тем не менее добросовестно штудировали декларацию и выработали целых 10 пунктов с поправками к ней. Они решились даже пожурить своего нарушившего наказ сочлена Никифорова и постановили, что «его действия и заявления, идущие вразрез с директивами правительства, не будут и не могут быть признаны обязательными ни для правительства, ни для народного собрания».

В этот же вечер делегация выехала через Хабаровск в Читу.

Что в Чите довольствовались наличными представителями и не особенно дожидались приморской делегации, видно из вступительных слов декларации:

«Мы, уполномоченные представители всего населения и всех областей Дальнего Востока, именем народа, нас избравшего, и правительств, нас делегировавших, торжественно заявляем…» и далее: «доведенный до отчаяния народ через избранных своих представителей постановил…».

Основные положения декларации были таковы[79]:

«1. Вся территория бывшей Российской империи к востоку от р. Селенги, оз. Байкала до Тихого океана, включая области: Западно-Забайкальскую, Восточно-Забайкальскую, Амурскую, Приморскую, Сахалин, Камчатку, объявляется независимой самостоятельной Республикой (ДВР).

2. Все права бывшей Российской империи в полосе отчуждения Восточно-Китайской желдороги переходят ДВР.

3. На территории ДВР устанавливается республиканско-демократическая власть.

4. Все вооруженные силы отдельных областей должны подчиниться единому командованию при Центральном правительстве.

5. Всем офицерам, солдатам армий Колчака, Каппеля, Семенова гарантируется неприкосновенность, возможность возвращения к мирному труду и своим семьям.

6. Для выработки основных законов страны созывается Народное Учредительное собрание по закону, выработанному конференцией на основе четырехчленной формулы и пропорционального представительства и не позднее шести недель со дня опубликования закона.

7. Конференция выделяет Центральное правительство из своей среды, которое устанавливает гражданские свободы, сохраняет институт частной собственности.

8. С момента образования Центрального правительства областные правительства переходят на роль областных учреждений.

9. Устанавливаются дружественные отношения со всеми соседними государствами.

10. Признается автономия населяющих ДВР народностей».

В утешение Приморья и его делегатов добавлялось, что заседанием Читинского народного собрания 1 ноября принято постановление «о воздержании от ответственных работ в конференции до прибытия делегатов Владивостока». Это звучало иронией после принятия такого акта, как декларация.

В сообщениях Читы обрисовывалась и боевая обстановка к 30 октября.

«Группа каппелевских войск генерала Бангерского, после удара партизанских частей, пошла на Акшу. Группа Унгерна потерпела сильное поражение в районе западнее Акши. Маньчжурская группа, расположенная в районе Оловянная – ст. Маньчжурия, потеряв связь по фронту, благодаря смелым набегам партизан, проявляет плохо организованную активность. Партизанские части, очистив район восточнее Карымской, ведут наступление, конница преследует отступающего противника в районе Могойтуй, который занят нами».

Таким образом, смелая политика вдохновителей и руководителей Читинской конференции опиралась на несомненный успех над разбросанной, дерущейся по частям каппелевской армией и на столь же несомненный доброжелательный «нейтралитет» японцев, связанных соглашением в Ганготе.

Из ряда переговоров Владивостока с членами делегации, связавшимися из Хабаровска с Читой, выяснилось, что поправки к декларации, которым делегация придавала особое значение и которые, через находившегося в Чите Никифорова, были доложены конференции, совсем пока не обсуждались.

Кроме того, стало известно, что конференцией выделен деловой президиум из семи человек, который в течение семи дней будет решать неотложные дела и должен будет выработать проект конституции Центрального правительства. Передавали также, что крестьянская фракция Читинского народного собрания будто бы заявила, что, если приморские делегаты в течение этих семи дней не явятся в Читу, все вопросы, в том числе и состав правительства ДВР, будут решены без них.

При первом же зачитывании декларации меньшевики заявили причины, по которым они откажутся от вхождения в правительство, но обещали ему «поддержку во всех шагах по проведению демократической программы».

В состав временного делового президиума правительства Дальневосточной республики были избраны: председатель А. Краснощеков и члены – Иванов, Матвеев, Бреусов, Никифоров (делегат Приморья), Анисимов и Кузнецов.

Изданным президиумом актом «о принятии власти» от 1 ноября 1920 года, адресованным всем областным правительствам, гражданским и военным правительственным учреждениям, партизанским отрядам и всем гражданам Дальнего Востока, объявлялось:

«1) Волею всего народа, выраженной на конференции в городе Чите через представителей объединенных областей Дальнего Востока, по декларации от 29 октября сего года, вся территория от Байкала до Тихого океана объявляется независимой Дальневосточной республикой.

2) Согласно декларации конференции от 20 октября сего года и единогласного постановления конференции от 30 октября сего года, вся полнота власти гражданской и военной на Дальнем Востоке, впредь до утверждения постоянного состава президиума правительства, вручается временному деловому президиуму правительства Дальневосточной республики.

3) С 1 ноября 1920 года временный деловой президиум правительства принимает на себя всю полноту общегосударственной власти, а потому существующие правительства территории Дальневосточной республики теряют свои общегосударственные функции и превращаются в органы общественного управления.

4) Все вооруженные регулярные силы переходят в подчинение единого высшего командования при правительстве Дальневосточной республики.

5) Всем партизанским вооруженным силам и остаткам армий Колчака, Семенова и Каппеля, где бы они на территории Дальневосточной республики ни находились, предлагается немедленно отдать себя в беспрекословное распоряжение главного командования или сложить оружие».

И этому акту, как и «декларации» конференции, нельзя отказать в категоричности и решительности.

Психологическая сторона момента учтена превосходно. Язык точный, краткий и понятный.


Владивосток. 2 ноября

По докладам начальника штаба и главного начальника снабжений, отовсюду стон из-за недостатка средств. Финансовая депрессия, между тем, продолжается с непреклонной настойчивостью. Наше серебро (японской чеканки) упало до 16–20 сен (18–19 копеек) за рубль, несмотря на то что анализ подтверждает его стоимость как металла в 48–49 сен.

Американский военный департамент предъявил требование к Союзу маслоделов на 2 миллиона долларов (4 миллиона рублей).

Союз уже ликвидировал большую часть взятых у американцев товаров, но расплатиться не может. Назначенная ревизия тянется бесконечно.

В президиум совета управляющих поступило заявление о сложении своих полномочий финансово-бюджетной комиссией народного собрания из-за непредставления советом управляющих плана финансово-экономической политики.

Депутат Прокофьев готовит запрос по поводу катастрофы с серебром.

Ввиду этого решили занять народное собрание законом о борьбе со спекуляцией, где по привычке будет упражняться словоохотливый В.Я. Гуревич.

По запросу о серебре выступил новый управляющий финансами Погребецкий.

Финансово-бюджетную комиссию решено успокоить обещанием представить ей финансовый план через 10 дней. Берлацкий, подавший эту мысль, справедливо заметил, что, при сложившихся политических условиях, может быть, через 10 дней не понадобится и самого плана.

По слухам, в Чите не оставлена еще надежда видеть там меня в роли военного министра.

Генерал Андогский усердно сватает Чите военную академию и, конечно, в виде приданого – самого себя315.

Японцы будто бы отзывают из Читы их дипломатического представителя Ватанабе и военную миссию. Кое-кто расценивает это как нежелание встречи с прибывающим на восток Караханом – полномочным представителем Москвы.

Одобрил предложения Бутенко и Кашкадамова, направленные Трилиссеру (председателю Амурского правительства) в связи с хабаровским вопросом. Разрешил им, если это будет необходимо по ходу дела, поездку в Благовещенск. Путь дальний, поездка сложная и не из приятных.

В совете очень активен Б.Е. Сквирский, фактически ведающий, с уходом Виноградова, иностранными делами. Всецело работает на коммунистов, хотя и не принадлежит к их партии. Он имеет большое влияние на председателя Временного правительства А.С. Медведева316.


Владивосток. 3 ноября

На улице снег и тайфун. Мелкие просители и дрязги. В Чите кипит работа. Деловой президиум усвоил решительность и энергию конференции. Дождем посыпались декреты. По телеграфу получен важнейший закон о свободном хождении на территории Дальневосточной республики всех денежных знаков, в том числе и советской России, кроме колчаковских.

Этот бумажный вихрь в условиях Приморья не мог быть реальным, как не был реальным и целый поток приказов и распоряжений агентов новой центральной власти, о которой Временное правительство Приморья не имело никаких официальных извещений от своей полномочной делегации, ехавшей выбирать эту власть, и которая при всей обещанной «срочности» ее доставки все еще не могла докатиться до Читы.

Если временный деловой президиум ДВР адресовался пока во Владивосток к «Приморскому областному правительству», то бесчисленные «Чупеваки», «Чуснабармы» и другие, совершенно неведомые для Приморья агенты Читы, слали свои, непременно внеочередные, телеграммы-приказы просто: «Председателю земской управы» и только.

Все это вносит сумятицу в умы. Закон о свободном хождении денежных знаков вызвал запрос в народном собрании «о безусловно незакономерных действиях управляющего делами труда Никифорова» – теперь члена временного делового президиума, – подписавшего этот закон.

Тем не менее декреты и приказы поступают. «Руста» (Русское телеграфное агентство) их усердно печатает. Гуревич опаздывает с запрещениями, а общество недоумевает и негодует.

На экстренном заседании совета управляющих опять обсуждали меры для удержания курса серебра.

Обед у дипломатического представителя Японии господина Ма цудайры. 10-го он покидает Владивосток, уезжает в Японию на новый дипломатический пост. Речи. Приветствия. Управляющий ведомством путей сообщения Кушнарев (коммунист) просил передать в Японии, каковы большевики на самом деле, на что Мацудайра остроумно ответил, что он «не предполагает заниматься в Японии пропагандой большевизма».


События в Чите, целый ряд постановлений новой власти, в сущности упразднивших уже и Временное правительство, и народное собрание Приморья, побуждали выявить то или иное отношение и к событиям в Чите, и к выпущенным ею постановлениям.

5 ноября, после долгих и жарких прений, совет управляющих наконец выявил это отношение.

«Всемерно стремясь к возможно скорому прекращению Гражданской войны, объединению областей и созданию центрального органа управления», совет управляющих признавал:

«1) Что акт от 2 ноября временного делового президиума об образовании Центрального правительства и о роспуске с 1 ноября с. г. областных временных правительств является преждевременным, так как, за отсутствием на конференции делегации Приморского правительства, не соблюдено обязательное условие, гарантирующее не только форму, но и существо объединения – добровольный сговор областей.

2) Что правительство уполномочило входить в соглашение от его имени на конференции делегацию в целом, но не отдельных членов ее.

3) Что роспуск правительства принадлежит компетенции органов народного представительства там, где, как во Владивостоке, они имеются».

И постановляет:

«1) Впредь до достижения соглашения делегации Временного правительства признать акты временного делового президиума в Чите не имеющими обязательной силы на территории Приморского Временного правительства.

2) Всем учреждениям на территории Приморского Временного правительства предложить и впредь выполнять распоряжения совета управляющих ведомствами, который в свое время по достижении соглашения на конференции и по ратификации этого соглашения народным собранием не замедлит сложить свои полномочия, передав власть Центральному правительству Дальнего Востока».

Этот открытый «бунт» Владивостока несколько очистил атмосферу, внес некоторую устойчивость в работу государственных учреждений и в жизнь населения, но, конечно, не изменил хода событий, хотя и замедлил их темп.

Постановление совета управляющих дало повод для новой агитационной волны. Появился ряд негодующих телеграмм, осуждающих «предательство» Владивостока.

Чита продолжала посылать декреты. Так, был получен декрет о порядке выдачи валюты из государственного банка и казначейств (каждый раз по разрешению правительства ДВР) и другие.

Судьба приморской делегации, застрявшей где-то на Амурской железной дороге, также начинала беспокоить Владивосток.

Постановление совета управляющих Приморья от 5 ноября, в свою очередь, раздражило Читу.

Явилась потребность для беседы. Председатель правительства ДВР Краснощеков говорил по аппарату с заместителем председателя совета управляющих ведомствами Приморья Берлацким. Присутствовали Гуревич и Кушнарев.

Оказалось, что приморская делегация находится еще далеко от Читы на станции Куэнга.

На фронте регулярные части и железнодорожные войска Читы заняли станции Оловянную и Онон. Южнее идет борьба между партизанами и Семеновым за обладание Борзинским трактом.

Читинское народное собрание самораспустилось. То же сделало и Верхнеудинское правительство, выделившее областное правление Западного Забайкалья.

Краснощеков негодовал на демонстрацию и неподчинение Владивостока, мешающие «так необходимому сейчас формальному объединению».

Берлацкий заметил на это, что положение Приморья требует «сугубой осторожности и большого внимания к тем позициям, какие мы здесь занимаем» и что только по приезде нашей делегации «конференция сможет разобраться в приморском вопросе, разобрать сложный узел и совместно с ней найти ту или иную линию, которая действительно явится линией фактического объединения края. Без этих моментов до приезда делегации и участия ее в работах конференции правительство наше считает работу конференции предварительной».

Гуревич добавил, что в Приморье сейчас приходится иметь в виду и опасность «толкнуть вправо умеренно-буржуазные группировки и уничтожить демаркационную линию, которая отделяла их от воинствующей реакции».

Краснощекова, видимо, нисколько не убедили эти соображения. Он ответил, что ему достаточно известно положение во Владивостоке (в этом, конечно, нельзя было сомневаться).

«Вы, – продолжал он, – с такой же таинственной и сугубой осторожностью подходили к Хадабулаку[80] и Чите… приезд вашей делегации не изменит положения… в понедельник вопрос будет решен, и спор будет иметь только исторический характер».

11 ноября удалось связаться по аппарату с приморской делегацией, докатившейся наконец до Читы.

Делегация несомненно опоздала. Из сообщения ее председателя Бинасика было ясно, что делегация не смогла даже сделать заявление от имени Временного правительства и что и совету управляющих, и народному собранию Приморья придется сделать одно: выяснить свое отношение к вновь избранному в Чите правительству. Делегация была поставлена перед фактом избрания этого правительства.

По принятому проекту Краснощекова, являющегося фактическим творцом читинских событий, правительство ДВР составляла семерка, обладающая всей полнотой законодательной и исполнительной власти, при ней, ею же назначаемый, деловой совет министров.

В состав правительства вошли: Краснощеков, Матвеев, Никифоров, Румянцев, Иванов, Бреусов и Кузнецов. Таким образом, и второй член делегации – коммунист Румянцев оказался в составе правительства ДВР. Человек незначительный, он тем не менее был нужен в этот момент для нажима на фракцию крестьянского большинства Приморского народного собрания. По миновании надобности он быстро был снят со своего высокого поста и великодушно возвращен Владивостоку.

Остальные три члена делегации были в оппозиции краснощековскому проекту и не только теряли значение, но вместе с ним и необходимую возможность сношений с пославшим их правительством.

Им всегда приходилось очень торопиться при пользовании телеграфом, или что было еще чаще – таковой при их появлении оказывался занятым.

11 ноября был сформирован и совет министров в числе 13 человек. Краснощеков принял на себя ведение иностранных дел, Никифоров – государственно-политическую охрану и Румянцев – социальное обеспечение.

Самостоятельная позиция Владивостока явилась досадной задержкой в той работе, которую, надо в этом признаться, до сих пор блистательно выполнял Краснощеков. В сложной обстановке он оказался твердым реальным политиком, неуклонно идущим к поставленной цели.

Упорство Владивостока надо было ликвидировать. Для этой цели были пущены в ход все так или иначе полезные силы: пресса, народное собрание, профсоюзы, партизаны и пр.

Результаты почувствовались незамедлительно. Местные большевики решили 13-го приступить к выборам областной семерки и ликвидации народного собрания.

Владивостокская милиция заявила о подчинении Чите. Действительно, инспектор милиции, как оказалось, получал директивы не от своего начальства – Приморского управления внутренними делами, а от усилившего свою деятельность Дальбюро ЦК РКП. Управляющий внутренними делами Гуревич заявил о выходе в отставку. Это, конечно, меньше всего огорчило коммунистов, овладевших без помехи столь важным аппаратом, как милиция.

Между тем на плечи Временного правительства, при общем финансовом затруднении, сваливалась новая неожиданная забота: англичане доставили во Владивосток около 3000 бывших русских пленных в Германии. Размещение и устройство их в переполненном городе, при захвате огромного числа помещений интервентами, было делом нелегким. Я принял заботы на себя. Огромными усилиями военного ведомства дело было улажено.

Тем не менее и это обстоятельство было использовано – Центральное бюро профсоюзов Владивостока усиленно стало «требовать» исключительных забот правительства о военнопленных и немедленной отправки их на родину. Между тем ДВР, заявившая о запрещении пропуска через границу с советской Россией, упорно молчала на все запросы по этому поводу.

Эвакуация задерживалась. Военнопленные начинали винить во всем правительство.

Во все ведомства сыпались приказы и распоряжения из Читы, всюду в управлениях оказались свои люди, их противодействием работа стопорилась, служащие, сбитые с толку, с трудом несли свои обязанности.

По городу упорно ходили слухи о поголовном вооружении коммунистами грузчиков, об организации рабочих рот. Правительственные осведомительные органы менее всего осведомляли обо всем, кажется, только правительство.

Это с одной стороны.

С другой – началось определенное оживление и в правых группировках. Действительная свобода печати обеспечивала возможность газетной склоки обоим враждующим крыльям. Только правительство не имело своей газеты и свободно подвергалось ударам с обеих сторон.

Эсеровская «Воля» все время оглядывалась налево. «Слово» печатало портреты бывшей царской семьи и вздыхало о прелестях монархии. «Красное знамя» упорно вело к власти Советов и как к временному этапу на этом пути – к Чите.

12 ноября меня посетила делегация несоциалистических группировок. Она просила решительного заявления о той позиции, которую в создавшейся обстановке предполагает занять правительство.

Настроение делегации было весьма приподнятое и непримиримо враждебное к ДВР. «Все чаяния, как к фокусу, тянутся к вам – мы вам раньше не доверяли, вели резкую кампанию в нашей газете («Слово». – В. Б.), но теперь перед лицом общей опасности все счеты ликвидируются».

Я невольно сопоставил с этим, обращенным ко мне заявлением вчерашнее настойчивое приглашение в Читу, переданное через Берлацкого Краснощековым.

Опять, видимо, обе стороны нуждались во мне, и опять я предпочел остаться самим собой, остаться почти одиноким в этой новой вспышке вновь затягивающейся ожесточенной борьбы317.

В заявлении делегации учитывалось и настроение на Алеутской улице (штаб японского командования). Были ли правые в неведении? На что они рассчитывали? Ведь слишком еще свежо было в памяти июльское соглашение в Ганготе, по которому на роль «демократического буфера от Байкала до Тихого океана» меньше всего могли претендовать правые группировки Владивостока.

Кто же и кому был более нужен: японцы правым группировкам русского Дальнего Востока или наоборот?

Весьма резкой в отношении Читы была и представленная мне резолюция домовладельцев Владивостока. В этой резолюции, между прочим, домовладельцы говорили:

«Представляя из себя подавляющее большинство постоянного и оседлого населения города, в наибольшей степени связанного с русскими интересами на Дальнем Востоке, но будучи безоружным, общее собрание постановило: по поводу попыток так называемой читинской Центральной власти обратиться с протестом к Временному правительству, японскому командованию и консульскому корпусу и просить, впредь до организации и упрочнения законного порядка во главе с Временным правительством, защиты от попыток коммунистов захватить власть на окраине».

Что японское командование не оставалось безразличным среди создавшегося общего напряжения – это тоже весьма скоро выяснилось.

12 ноября я, в частном порядке, получил приглашение генерала Оой присутствовать на заявлении, которое он имел в виду сделать приглашенным им в этот день вечером председателю и представителям всех фракций народного собрания.

Принятие этого приглашения со стороны народного собрания было большой ошибкой. Народные представители могли получить это заявление обычным порядком через свое правительство. Но такова сила внушения и своих и особенно чужих штыков. Я был знаком с особенностями японских приемов и поехал посмотреть на это свидание.

В приемном зале уже сидели несколько смущенные депутаты. Ожидание тянулось больше установленных для сбора обычных четверти часа.

Что депутатов попытаются «выдержать» – в этом не было сомнения.

Я подозвал проходившего офицера штаба и передал, чтобы он немедленно доложил кому следует, что члены народного собрания уходят. Это подействовало. Сейчас же пригласили в другой зал, где вышедший генерал Оой и изложил вкратце содержание розданного печатного текста заявления.

На следующий день я, как временно исполняющий обязанности председателя совета управляющих ведомствами, получил от Оой извещение, что, ввиду создавшихся политических обстоятельств в здешнем крае, он нашел необходимым поставить в известность русское население о позиции японского командования и «в 9 часов вечера 12 ноября представителям всех политических партий и фракций сделал прилагаемое при сем заявление».

Содержание заявления таково:

«Господа представители всех политических партий и фракций! Сегодня я пригласил вас с тем, чтобы поставить вас в известность о позиции нашего командования и об его отношении к Временному правительству Приморской области, в связи с колебанием политической атмосферы в здешнем крае, в зависимости от обвинительной конференции в Чите, во избежание возможного нежелательного конфликта. В видах водворения порядка в крае я довожу до вашего сведения следующее.

Я не раз объявлял, что в районах расположения японских войск недопустима коммунистическая власть. Судя по тому, что творится здесь под влиянием создавшегося раскола по вопросу объединения Дальнего Востока, каковое только что начинает зарождаться, политическая обстановка обстоит весьма остро. Мы опасаемся, что в связи с изложенным не нарушились бы порядок и спокойствие в районах расположения японских войск.

Для обеспечения безопасности пребывания японских войск в крае, а также ради политического спокойствия в районах расположения наших войск, между японским командованием и Временным правительством состоялось соглашение о прекращении военных действий и обмен меморандумами о буферном образовании, которые, независимо от хода обвинительной конференции в Чите, имеют свою силу. Поэтому японское командование не может допустить, чтобы какое-либо третье лицо, без ведома японского командования, осмелилось нарушить существующий политический порядок и спокойствие в крае».

Последняя фраза звучала явной угрозой. Кроме того, в содержании заявления была и существенная неувязка. В заявлении говорилось об обмене меморандумами с Временным правительством о буферном образовании, чего в действительности не было[81]. Такой обмен имел место, но не с Временным правительством, а с представителем бывшего Верхнеудинского правительства Шатовым в Ганготе.

Несколько подробнее отношение японского командования к назревающим событиям обрисовано в одном из документов, оказавшемся в Управлении внутренними делами. В нем, правда со слов японской жандармерии, говорилось, что «мы (японцы) не признаем замену существующего правительства и для предотвращения непорядков, вытекающих отсюда, нами будут приниматься самостоятельные меры» и что это является «политикой местного командования, но она выработана в согласии с центром».

Кого на этот раз вводило в заблуждение японское командование – земское правительство или тех, с кем оно подписывало соглашение в Ганготе?

Какое же отношение к создавшимся условиям было со стороны Временного правительства? Оно почти не реагировало на них. Все правительство к этому времени представлялось, в сущности, одним его председателем А.С. Медведевым, но и он, похудевший и измотанный противоречивыми опекунами, думал об одном – о сложении своих полномочий и передаче их Чите.

Таким образом, все политическое руководство сосредотачивалось в совете управляющих, но и здесь работа становилась крайне трудной. Добрая половина совета была явными или скрытыми если не верноподданными, то, во всяком случае, сторонниками Читы.

Тем не менее совет управляющих должен был высказаться, по крайней мере, по основному вопросу, касающемуся объединения областей ДВ. Это было поручено мне в заседании народного собрания 18 ноября.

К этому времени был уже известен приказ правительства ДВР от 11 ноября, адресованный телеграфно просто: «Преднародсобрания и Медведеву», последнему, видимо, уже как частному лицу.

Этим приказом народному собранию предлагалось издать постановление «о роспуске совета министров, избрать из состава народного собрания представителей и влить их в земскую управу, усилив областное самоуправление». Председатель же Временного правительства должен был «издать указ о снятии с себя государственной власти и передаче ее центральному правительству».

В числе подписавших закон были: числящийся еще управляющим делами труда Никифоров и не сложивший своих полномочий член народного собрания Приморья Румянцев.

Столь простой и решительный метод подчинения, может быть весьма удобный и целесообразный для Верхнеудинска и даже, пожалуй, для Амура, совсем не годился для Приморья в тех условиях, о которых говорилось выше, при наличии третьей, вполне реальной силы – интервенции, которая заявлением, сделанным генералом Оой, пока еще далеко не устранялась от вмешательства в ход политической жизни Приморья.

Вновь переживать 4–6 апреля ни у кого не было особой охоты.

Правительство, в лице совета управляющих ведомствами, каким бы оно ни было, имело известные обязательства перед народным собранием, а это последнее перед населением, – и так просто отмахнуться от всего в угоду Чите было нельзя.

Делегация Приморья не только не принимала никакого участия в том, что произошло в Чите, но, видимо, не могла даже давать совету управляющих необходимую информацию о том, что там происходит. Председатель делегации Бинасик все время опасался «перерыва провода» и ограничивался передачей кратких сведений о совершившихся уже фактах. Попутно он просил обсудить не только постановления Читинской конференции, но и действия самой делегации, не выполнившей или не имевшей возможности выполнить те инструкции, которые были ей даны советом управляющих, которые были утверждены народным собранием и которые были положены в основу добровольного сговора по выбору Центрального правительства в Чите.

Эти и целый ряд других соображений и были изложены мною от имени совета управляющих в моем выступлении перед народным собранием 18 ноября.

Довольно продолжительная речь была закончена заявлением, что совет управляющих, впредь до возвращения делегации и ее подробного доклада о событиях в Чите, твердо остается на своей прежней позиции, выраженной постановлением его от 5 ноября[82] сего года.

После горячих прений народное собрание постановило:

«1) Декларация конференции от 29 октября является для него по содержанию в общем и целом приемлемой.

2) Выражая уверенность в возможности признания Центрального правительства ДВР, но, учитывая положение Приморья, народное собрание считает необходимым добиваться соглашения с образовавшимся в Чите правительством ДВР на следующих основаниях:

а) Сохранение народного собрания с переименованием его в народное собрание Приморской области, с правом законодательства по вопросам местного значения.

б) Сохранение местного исполнительного органа, ответственного перед народным собранием, с исключением из его ведения функций управления военными и иностранными делами и общефинансового законодательства, которые должны быть переданы Центральной власти.

Вместе с тем народное собрание считает необходимым высказать категорическое пожелание о включении в состав Центрального правительства представителей всех истинно демократических партий, которое гарантировало бы действительное проведение в жизнь демократических принципов, декларированных Читинской конференцией.

Выражая надежду, что избранное в Чите правительство, учитывая особое положение Приморской области, пойдет навстречу пожеланиям народного собрания, таковое в согласии с желанием совета управляющих, а также принимая во внимание сообщение председателя совета[83], переданное по прямому проводу из Читы, – считает необходимым отложить вопрос об окончательной ратификации актов Читинской конференции до получения удовлетворительных ответов на высказанное или до приезда правительственной делегации и переходит к очередным делам».

Это постановление, устанавливающее «буфер в буфере», и легло в основание состоявшегося вскоре соглашения с Читой.

Ускорению соглашения в значительной степени содействовал начавшийся развал внутри самого совета управляющих, вызванный новым, весьма сложным для правительства вопросом о пропуске на территорию Приморья вытесненных из Забайкалья остатков каппелевской армии.

После разгрома Семенова в Забайкалье втянувшаяся в борьбу каппелевская армия, продолжая испытывать неудачи, постепенно оттеснялась силами ДВР к границам Китая.

Японское командование, занявшее роль почетного арбитра в этой новой братоубийственной схватке, около середины ноября попыталось, наконец, вмешаться в таковую. Посланный в Забайкалье небезызвестный японский полковник Исомэ телеграфировал из Харбина Краснощекову, что, ввиду нарушения заключенного между японским командованием и ДВР соглашения (Гангота), он предлагает «немедленно отдать приказ о выводе всех партизанских отрядов на правый берег Онона и к западу от реки Унда, к северу на линию ст. Жидкинская – Голинское – Нерчинский завод. В случае отказа мною будут затребованы военные силы главнокомандующего».

В ответной телеграмме Краснощеков выразил готовность обезоружить партизан, настаивая, в свою очередь, на полном разоружении армии генерала Вержбицкого[84] (каппелевцы).

15 ноября Исомэ телеграммой уже со станции Маньчжурия, на имя Краснощекова и Эйхе (читинский главнокомандующий), повторил свою просьбу «принять самые решительные меры по прекращению бесполезных действий партизан и сосредоточению их в определенных пунктах по линии, мною вам предложенной», причем добавлял: «со своей стороны, принимаю меры к недопущению передвижения с целью наступления семеновских войск».

В телеграмме этой Исомэ, как истый самурай, склонный к поэтическим образам, отводил достаточно места своим непосредственным ощущениям: «Заносимый снежной метелью, хожу по местам столкновений и наблюдаю результаты бесчисленных налетов партизан, и безгранично скорблю от действительно тяжелых впечатлений кровавой бойни»… «Неужели (это относилось уже к Краснощекову и Эйхе) красный, окрашенный кровью снег скажет о ваших блестящих заслугах в истории Дальнего Востока?»

Все эти телеграфные разговоры оказались только разговорами. Каппелевская армия в конце концов принуждена была отойти к границам Китая и, по разоружении, перейти на китайскую территорию.

Поставленная здесь в весьма тяжелые условия, морально подавленная, начинающая голодать, армия эта, конечно, не могла рассосаться в Китае. В полосе отчуждения и без того скопилось огромное количество безработных.

В этих условиях армия естественно покатилась в сторону Приморья, перед правительством которого становился в упор вопрос: пропускать или не пропускать этих людей, представлявших скорее толпы беженцев с семьями, детьми, больными и ранеными, нежели грозный боевой материал?

Совет управляющих, обсуждавший этот вопрос в заседании 26 ноября, вынес отрицательное решение. Было постановлено: 1) «поручить управляющему иностранными делами обратиться с протестом к японским и китайским властям по вопросу о продвижении в Приморье по К.-В. жел. дор. беженцев, инвалидов и частей каппелевских войск» и 2) ему же «выяснить, откуда и с какой целью продвигаются в Приморье беженцы и части каппелевских войск»…

Я и три других управляющих ведомствами – С.Н. Николаев, И.А. Якушев и Г.И. Бострем – находили странным направление протеста к японцам и китайцам и остались при особом мнении, полагая невозможным «воспрещение въезда на русскую территорию Дальнего Востока русских граждан».

На следующий день Якушев, считая для себя принципиально и морально неприемлемым постановление совета управляющих ведомствами от 26 ноября с. г., подробно мотивированным заявлением просил об исключении его из состава совета и об отставке.

Постановление 26 ноября, оставившее крайне неприятный осадок у членов совета, вызвало чрезвычайно оживленные толки и в обществе.

Японское командование реагировало на него двумя, представленными мне, меморандумами: 26 ноября – через профессора Хигучи и 28 ноября – через начальника штаба японских войск генерала Такаянаги.

Первым опровергалось какое-либо участие японских военных властей в деле продвижения в Приморье каппелевцев, вторым – подтверждалось то же самое, с указанием, что перевозка желающих направиться в районы К.-В. жел. дор. и в Приморскую область «должна быть решена непосредственными сношениями с китайским правительством и с Приморским Временным правительством».

Далее сообщалось, что Семенов просил японское командование оказать ему покровительство, на что было выражено согласие, и что «поезд Семенова, под легальной охраной, направлен в Приморье», причем «главнокомандующий японскими войсками решил так, чтобы с ответственностью заставлять его удаляться из Приморской области».

Семенов действительно скромно, без особого шуму, приезжал в Гродеково, под сильной охраной японцев, закрепить здесь свое влияние и его претензии на возглавление Приморья. Столь стремительная и бесславная потеря Забайкалья, видимо, не охладила его стремлений к власти. Пока он был еще нужен Японии и не утратил окончательно надежд.

Бумажное решение совета управляющих, не имевшего реальных сил для его осуществления, совершенно не изменило хода событий.

29 ноября был двинут со станции Маньчжурия к Пограничной первый эшелон каппелевцев. 1 и 2 декабря эшелоны с больными и ранеными просочились через Пограничную и докатились до Никольск-Уссурийска.

Началось быстрое скопление эшелонов на самой Пограничной. Китайцы весьма энергично требовали немедленного их проталкивания в Приморье, что угрожало забивкой путей и прекращением сообщений Харбина с Владивостоком, то есть прекращением транспорта и полной бездеятельностью Эгершельда (района разгрузок во Владивостоке) с его многочисленным рабочим населением (грузчики).

Японское управление военными сообщениями, со своей стороны, грозило принятием исключительных мер для расчистки путей, для восстановления правильности сообщения и снабжения их войсковых частей.

Совет управляющих исключительно формально взглянул на этот вопрос, полагая своим бумажным решением приостановить живой поток голодающих, больных и раненых людей, которые, как огромный вал значительного напряжения, стремились прорваться из чужой земли на свою территорию. Несомненно, если руководители этой беженской армии понимали опасения Приморья, то сама масса просто недоумевала – почему ее, гонимую китайцами, не пускают на русскую землю. В ее представлении Приморье не было советским, и она, со слов ее вождей, не предполагала там встретить вражды.

Ввиду создающегося угрожающего положения в районе станции Пограничной и полного бездействия совета управляющих, укрывшегося за своим бумажным протестом, кому-то надо было вмешаться в это дело.

В силу имеющихся соглашений ответственными за железнодорожные перевозки, при фактическом руководстве таковыми особым Междусоюзным советом, являлись ведомства путей сообщения и, главным образом, военное.

Первое, руководимое коммунистом Кушнаревым, особой телеграммой управляющего Уссурийской железной дорогой заявило, что все «воинские перевозки совершать лишь по нарядам начальника военных сообщений и комендантов станций, а от захвата паровозов и подвижного состава просить гарантировать дорогу японское командование».

Ясно, что все умывали руки, перекладывая всю ответственность на плечи военного ведомства, то есть фактически на меня. Я был болен эти дни, тем не менее начальником моего штаба 3 декабря был срочно командирован на станцию Пограничную начальник военных сообщений и собрано экстренное заседание Междусоюзного совета по железнодорожным перевозкам.

В этот же день начальником штаба от моего имени был сделан личный доклад председателю совета управляющих Бинасику о положении дел на дороге и представлен мой письменный доклад совету.

Бинасик заявил, что «у правительства нет еще определенной точки зрения на этот вопрос», и не дал никаких определенных указаний. Он не возражал против проектируемых мер и одобрил командирование начальника военных сообщений.

Этот мудрый ответ стоил того бумажного барьера, которым большинство совета думало преградить натиск подталкиваемых китайской вооруженной силой каппелевцев.

Междусоюзный совет тоже вынес постановление-отписку, что он разрешает перевозку 1–2 эшелонов в сутки, «оставляя выполнение таковых перевозок на распоряжение властей, которых это касается». Между тем в районе Пограничной и ближайших станций набралось уже до 26 эшелонов. Китайцы требовали продвижения не менее 14 эшелонов в ближайшие трое суток, гнали силой через границу высадившихся здесь людей.

Тем не менее, руководствуясь постановлением совета управляющих от 26 ноября, штаб приказал приостановить отправку эшелонов с Пограничной. Без применения вооруженной силы приказание это было не реально, оно только усиливало сложность положения и еще более раздражало общественное мнение.

Прибывший на станцию Пограничную начальник военных сообщений доносил:

«…я вывел заключение, что для них (китайского командования) совершенно непонятно, как русские люди могут так спокойно и безразлично относиться к судьбе своих соотечественников, если они, граждане другой нации, приняли самое теплое участие в русских беженцах, женщинах и детях и перевозят их на свою территорию.

Я являюсь здесь очевидцем того позора, которому подвергаются здесь лучшие люди России. Сегодня на станцию Пограничная прибыл людской эшелон и, видя невозможность следовать далее по железной дороге, принужден был совершать свой дальнейший путь пешком… разоруженные воины, под вооруженным конвоем китайских войск, направились к своей русской границе…»

Действительно, положение осложнялось до чрезвычайности.

Мне понятна суровая необходимость штыком и пушками преградить дорогу, когда это необходимо и когда этого действительно хочешь.

Я видел жуткую картину: беженцы – старики, дети и женщины – со скотом и жалким скарбом между сдвигающимися огненными линиями враждующих сторон на фронте мировой войны…

Понял бы посылку советом управляющих резерва милиции с твердым заявлением, что он огнем загородит дорогу в Приморье, но бумажный протест большинства совета к японцам и китайцам – это было решение трусливой беспомощности, не угадывающей ясно, как посмотрит на ее распоряжения новый неизбежный хозяин положения.

Председатель совета управляющих был в то же время и председателем особой комиссии, которая еще в августе, в связи с приездом генерала Дитерихса, должна была дать себе ясный отчет о каппелевцах, кто они: враги, друзья или просто обломок отработанной силы, который после событий в Забайкалье, естественно, покатится к последней грани, к берегу Тихого океана? Комиссия не удосужилась заняться этим вопросом, и в экстренную минуту правительство оказалось «без определенной точки зрения» по этому важнейшему вопросу.

Эшелоны ползли, неорганизованно заполняя полосу железной дороги. Ввиду этого я приказал смотреть на продвигавшихся в Приморье каппелевцев как на совершившийся факт и принять меры к упорядоченному расквартированию их, разверстке больных и раненых по госпиталям и другим лечебным заведениям.

Это вызвало бурю в совете. Мне грозили карой за нарушение воли совета и народного собрания.

Но в то же время мне же было поручено особой директивой председателя совета управляющих от 7 декабря сделать заявление в русско-японской согласительной комиссии о подтверждении протеста правительства против проникновения в Приморье каппелевцев, причем указывалось, что вопрос этот «продолжает обсуждаться правительством и народным собранием и будет разрешен сегодня или завтра», то есть 8 или 9 декабря, когда уже значительная часть эшелонов осела по линии от Пограничной до Никольск-Уссурийска.

Вопрос о моих «преступлениях» был вынесен на пленум народного собрания. Голосовавшее за непропуск большинство совета нашло в этом выход из положения. Здесь в процессе довольно острых прений, по странной случайности, с намеком о недоверии ко мне со стороны левого крыла народного собрания выступил депутат Цейтлин, который 8 месяцев тому назад сообщил мне заявление социалистических группировок, до коммунистов включительно, о желании видеть меня во главе военно-морского ведомства.

Я подробно изложил мою точку зрения на вопрос о пропуске и в то же время напомнил о событиях, связанных с 4–6 апреля.

Тогда я был нужен, и я, не колеблясь, дал свое имя, так как считал это необходимым в интересах Родины и русского дела; сейчас обстановка изменись, и я ни одной минуты не останусь на своем посту, раз возникла хотя бы тень недоверия ко мне со стороны народного представительства, идею которого я глубоко чту.

Я вышел из состава совета управляющих, а 12 декабря покинул и пост командующего сухопутными и морскими силами Приморья318.

«Восемь месяцев тому назад, – писал я в прощальном приказе, – после памятных дней 4–6 апреля, в тяжелые минуты почти полного государственного распада, мне пришлось вступить в исполнение обязанностей по военному и морскому командованию.

В силу особых условий международного характера, Приморье оказалось без армии и с разоруженным флотом.

Пришлось с первых же шагов начать тяжелую и упорную работу за восстановление и сохранение суверенных прав России на армию и флот здесь, на Дальнем Востоке.

Несмотря на все затруднения, удалось сохранить горсточку русских войск; часть боевых судов флота получила возможность выхода в море…

Этот сравнительно небольшой результат тем не менее имел огромное идейное значение, к его достижению приложили свои усилия все высшие начальники, каждый рядовой в армии и каждый матрос во флоте.

Всем им мой прощальный завет:

…все для службы родному народу, непоколебимая верность интересам родной страны…»

Вся эта история с каппелевской армией была немедленно использована правыми группировками. Они оценили затруднительное положение правительства и повели соответствующую работу и в обществе, и в среде самой армии.

Действительно, правительство не учло положения. Вместо того чтобы перед неизбежностью прорыва этой массы людей, которую, кроме естественной нужды, толкало и скрытое содействие посторонних сил, принять меры к ее полному обезврежению и привлечению на свою сторону годных элементов, совет управляющих своим решением возбудил только ненависть к себе и бросил эту массу, которая впоследствии все же сумела выделить до 10 тысяч бойцов, в руки враждебного лагеря, что, несомненно, имело огромное значение для событий, которые произошли затем в мае следующего года в Приморье.

Уход мой был неизбежен и помимо истории с каппелевской армией. С каждым днем становилось все яснее и яснее, что как совет управляющих, так и вообще правительство Медведева доживают последние дни. Медведева почти силой удерживали от заявления о сложении власти и передачи таковой Чите.

Вопрос о признании Читы как Центрального правительства Дальнего Востока приближался к его естественному разрешению. Совет управляющих 18 ноября отложил окончательное решение этого вопроса до возвращения правительственной делегации, ездившей в Читу. Народное собрание пока согласилось с этим решением.

Делегация возвратилась. Ничего существенного к тому, что было уже известно о совершившемся в Чите, она не прибавила.

В совете управляющих опять не получилось определенного поддержанного большинством решения по вопросу о признании ДВР; одно из предложений было отклонено, а два других получили одинаковое большинство.

Вопрос был перенесен на обсуждение народного собрания, одновременно с рассмотрением проекта закона о выборах в Учредительное собрание Дальнего Востока, предложенного Читой.

Ясного отношения к вопросу о признании правительства ДВР требовали и японцы в целом ряде меморандумов (26 и 28 ноября и 1 декабря) на мое имя.

Ими высказывалось опасение, что в случае безоговорочного признания Приморьем Читы они, японцы, впредь до начала официальных сношений с таковой, могут столкнуться с фактами нарушения заключенных Приморьем соглашений с японским командованием.

Нарушение этих соглашений японское командование не считает возможным и будет охранять всеми мерами, о чем заблаговременно и извещает Временное правительство и косвенно, конечно, претендующее на объединяющую роль правительство ДВР.

Кроме того, японское командование заявило, что оно не допустит вывоза в Читу серебра, золота и других ценностей, которые, в силу состоявшихся соглашений, должны находиться в Приморье как обеспечение местного правительства.

Я, вполне сознавая, что народное собрание, в лице его большинства, подготовлено к признанию правительства ДВР, и выступал на состоявшемся решающем заседании скорее «для истории».

Отлично понимая сущность читинского демократизма, оправдывая его политический смысл, я тем не менее сознавал торопливость в распространении его на Приморье. Эту точку зрения я поддерживал в совете и, пользуясь заявлением, сделанным его председателем, что каждый член совета может от своего имени высказать мотивы выдвигаемого им решения, позволил себе воспользоваться трибуной народного собрания.

Я говорил, что приезд членов правительственной делегации не рассеял моих сомнений в вопросе о признании ДВР.

«В строго объективном докладе председателя делегации Бинасика прозвучало, хотя и не совсем определенно, признание, что соглашения в Чите в сущности не произошло… Член делегации Кабцан просто воздержался от доклада, и только член делегации Трупп в своей горячей речи мужественно приоткрыл ту завесу, которая скрывала от нас то, что произошло в Чите…»

А произошло там вот что:

«Владивостокская линия потерпела крушение, собравшиеся в Чите наиболее ответственные и самостоятельные деятели по вопросу об объединении поняли, что им остается одно – встать перед совершившимся фактом, отказавшись от своих первоначальных условий, и искать лишь того или иного подхода к этому факту, отказаться от того гордого права инициативы, на которое они рассчитывали как равноправная договаривающаяся сторона, и, конечно, если бы не исключительность обстановки Приморья, этот подход выразился бы просто в капитуляции перед Читой».

Вероятно, и здесь, так же как и в Чите, «доведенный до отчаяния народ» быстро предрешил бы судьбу народного собрания, и в великой сибирской драме, эпилог которой разыгрывается здесь, у берегов Тихого океана, оказалось бы два одинаковых акта, разыгранных в Чите и Владивостоке. Но этому мешает, как я уже сказал, исключительность здешней обстановки.

Вот, учитывая эту обстановку, строго анализируя ее, надо найти решение, наиболее обеспечивающее интересы Родины и обусловливающее необходимость прекращения братоубийственной бойни, безмерно терзающей страну и народ. Я пока оставлю в стороне международные силы, хотя они тесно связаны, и даже более – являются до известной степени основой того исключительного положения, которое имеется в Приморье, и тем не менее пока остановлюсь исключительно на особенностях наших чисто внутренних.

Что же мы здесь имеем?

Прежде всего, победно шествующий коммунизм, перед которым ясны преследуемые им цели. Он ищет средств для их достижения и, при дружной поддержке даже врагов, таковые находит. Для него все ясно и просто – это определенно звучит в речах ораторов коммунистической партии.

Так, депутат Копытин определенно заявляет, что для него «на путях к великой цели даже народное собрание такой пустяк, с которым не стоит считаться, и, если народное собрание нужно только как средство, его можно и оставить». Мысль, чтобы нигде, ни в одном уголке необъятной России не осталось бы места, где бы не царили идеи коммунизма, – слишком заманчива. Чего будет стоить ее проведение – это пустяки. В целях дальнейших мировых завоеваний Россия – только средство, этап – не более.

Такая постановка вопроса ясна, определенна и темпераментна.

Вторая особенность – это наличие умеренных социалистических групп, которые на территории Приморья не только не запрятаны по тюрьмам, как «социал-соглашатели и контрреволюционеры», но и свободно говорят и даже ведут парламентскую борьбу с большевизмом.

Для них, по выражению депутата Бинасика, главным образом, важно торжество принципов с точки зрения научного марксизма. И эта позиция пассивной борьбы, одновременно с поддержкой своих противников в их государственной работе, понятна и возможна только в Приморье.

Дальше, крестьянство. Оно, в лице фракции большинства народного собрания, сочувствует большевизму, но не приемлет коммунизма. Как сила, влияющая на решения народного собрания, крестьянская фракция, я извиняюсь за сравнение, как богатая невеста, имеет много женихов, но, руководимая природным чутьем и житейским опытом, крайне осторожна и колеблется.

Она помнит те развлечения, которым в свое время предавался атаман Калмыков, но не забывает и то, что и теперь есть другие потенциальные силы вроде гражданина Гурко и ему подобных, которые, своевременно получив надлежащие инструкции[85], могут весьма понажать на строптивых.

Дальше, новая группа – это беженцы из Забайкалья, которые, в силу исключительных условий, перемешались с семеновскими и каппелевскими войсками.

Каппелевцы еще не так давно рассматривались нашей первой делегацией как одна из слагающих сил в том демократическом строительстве, которое должно было явиться следствием объединения всего Дальнего Востока. Группа эта в свое время называлась народной армией, в ее рядах было много воткинских и ижевских рабочих и крестьян с Волги, Урала и Сибири. На ее знамени был начертан лозунг: борьба за Учредительное собрание. И вот эта группа, составляющая остатки от так называемой каппелевской армии, совершившей беспримерный Ледяной поход по Сибири, пробившись в Забайкалье, подвергается ударам другой народно-революционной армии, тоже борющейся за Учредительное собрание (Дальнего Востока), вытесняется за пределы родной страны, ей предлагается сложить оружие и вернуться к родным семьям и очагам, то есть туда, откуда она силой военного счастья противной стороны была беспощадно изгнана.

Ее гонят и из той чужой ей территории, на которую она перешла. Единственной отдушиной остается для нее Приморье, и она стихийно стремится попасть туда.

Наконец, последняя группа – буржуазные элементы. Эта группа, учитывая обстановку Приморья, убежденно не идет на соглашение, так как видит в таковом только отсрочку к воцарению того строя, при котором для нее неизбежны или порабощение, со всеми его последствиями, или исход в чужие края.

Вот те настроения, которые сплелись в настоящее время в Приморье. Они создали ту особенную обстановку, разрешить которую, при наличии здесь иноземной интервенции, так же просто, как это было в Чите, несомненно нельзя.

Вот почему надо подождать, посмотреть, куда поведет читинский демократизм, и, до созыва Учредительного собрания ДВ, ограничиться своими внутренними делами.

Исходя из этой же местной обстановки, не трудно предвидеть, что даже в случае признания все же будет неизбежным глухое и упорное сопротивление, и его нельзя особенно строго осуждать. Все шли на создание демократического буфера, при условии свободного волеизъявления всех договаривающихся сторон.

Этого не произошло, и за Приморской областью остается сейчас формальное и моральное право быть осторожным в своих решениях.

Чтобы депутатам, сидящим на левых скамьях, не показались односторонними мои сомнения и пока отрицательные выводы о читинском демократизме, я должен заявить, что остаюсь совершенно последовательным, так как своевременно уклонился от участия в осуществлении и другого – омского демократизма, проводившегося в жизнь два года тому назад небезызвестным омским национальным блоком.

Это дает мне право на осторожность, право сомневаться, что демократизм Читы имеет некоторые специфические особенности. Это видно и из того обстоятельства, что все ораторы из группировок, как защищающих читинское государственное образование, так и обещающих поддержку таковому, неизменно спадают с голоса и понижают красноречие, как только подходят практически к оценке этого демократизма.

Некоторые из ораторов пугают неизбежным последствием непризнания – возобновлением Гражданской войны, но мне кажется, что, если Чита не пойдет на нас войной, мы, при наших, более чем скромных, вооруженных силах, меньше всего будем думать о борьбе, но зато будем иметь возможность понять одно: хотят ли нас убедить продуманной государственной работой или же просто покорить.

Итак, подождем.

Пусть «Красное знамя» еще раз укажет, что «генерал Болдырев отбивает шаг на месте».

Выдержка и осторожность не мешает…»

Я оставался в меньшинстве. В общем неизбежном ходе событий земское правительство заканчивало свою роль. На смену ему шла новая политическая комбинация. Учитывая обстановку, я стремился замедлить опасную скорость этой замены.

Насколько это было правильно или ошибочно – покажут дальнейшие события.

Оглядываясь на весь этот период, с момента выступления японцев до выхода моего в отставку, я всеми мерами стремился сохранить в весьма трудных условиях, внутренних и международных, достоинство и престиж России, а равно и восстановление ее материальных интересов, столь грубо попранных выступлением японцев 4–6 апреля.

При нажимах, порой очень сильных, слева (Дальбюро) и ударах справа все же удавалось сохранять необходимое равновесие и авторитет, которые требовались тогдашней обстановкой с учетом сил всех группировок, боровшихся на Дальнем Востоке.

Правительство Приморской областной земской управы передало всю полноту власти народному собранию, которое избрало Исполнительный орган областной власти в числе семи лиц: председатель Антонов и члены: Гагальчий, Петкус, Якум, Кларк, Макаров, Кабцан и Николаев. Все, за исключением меньшевика Кабцана, партийные коммунисты или сочувствующие им.

К этой семерке переходила вся работа бывшего совета управляющих ведомствами, под непосредственным руководством Читы. Ведение иностранных сношений, перешедшее всецело к Чите, должен был выполнять Кожевников, товарищ министра иностранных дел ДВР, который жил уже здесь, во Владивостоке.

Сессия народного собрания была прервана до 15 января будущего, 1921 года.

Командование войсками и флотом возложено было сначала на коменданта крепости – генерала Травникова, а затем на прибывшего из советской России молодого коммуниста Лепехина.

Эта государственная или, скорее, областная комбинация, имевшая уже полное общение и зависимость от правительства ДВР, просуществовала всего около пяти месяцев и пала, как это и надо было ожидать, под ударами несоциалистических группировок, объединенных давлением начавшегося в Приморье коммунистического уклона. Эти две силы временно были противопоставлены одна другой. В существовавших тогда условиях Приморья победа должна была остаться и осталась за правыми.


Владивосток. 25 декабря

С выходом в отставку, широко пользуюсь отдыхом. Большую часть времени провожу на Русском острове, который чудесен даже зимой. Сегодня надо ехать во Владивосток. Просит повидаться Кожевников – товарищ министра иностранных дел ДВР. В Чите, видимо, не теряют еще мысли вручить мне какой-то крупный пост по военному ведомству.

В 7 вечера «Стрелок» отчалил от Экипажной, еле пробивая лед. Бухта почти вся подо льдом.

У А. познакомился с П., бывшей владелицей Киндяковки (Симбирская губ.) со знаменитым «обрывом», воспетым Гончаровым в романе того же названия. П. покинула Москву в апреле 20-го года, пережила массу испытаний. Упрекает англичан (сама англичанка) за наивность и невежество в отношении России.

В городе встретил генерала Андогского. Он ждет приема у Кожевникова и сообщил, что Кожевников очень хочет меня видеть по поводу весьма важного предложения. Кожевников на днях уезжает в Читу, заместителем ему назначен Цейтлин319.


Владивосток. 26 декабря

Утром был мой заместитель по командованию генерал Травников. Жаловался на трудность своего положения – «я просто строевой офицер, а не политик». Худо то, что хотя и не политик, а уже начал сводить кое с кем личные счеты. Во время беседы подали записку: Кожевников ждет меня в 2 часа дня. Я ответил, что располагаю свободным временем только между 12 и 2 и в эти часы буду дома. Свидание не состоялось.

Вечером был в редакции «Вечера»320 на собрании кандидатов «демократического» списка в Учредительное собрание Дальнего Востока (в Чите). Опять тянут в политический омут. Знакомились с декларацией, составленной Л.А. Кролем.


Владивосток. 27 декабря

Андогский сообщил, что имел беседу с Кожевниковым по вопросу о переброске военной академии в Читу, как центрального учреждения. Обещают полные гарантии – и правовые, и материальные.

Андогский очень интересовался моим мнением, как профессора академии. Я ответил, что «сделанное предложение надо всесторонне обдумать, что же касается меня лично – я в составе академии в Читу не поеду, так как, может быть, попаду туда как член Учредительного собрания, если пройду таковым».

«Вам же самому или кому-нибудь из состава академии было бы хорошо предварительно съездить в Читу – посмотреть, что там делается». Андогский, кажется, склонен поехать лично321.

Встретил «дипломатического» представителя каппелевцев полковника Ловцевича. И у него есть вопросы ко мне. Просил разрешения посетить.


Владивосток. 28 декабря

Был Ловцевич. По его словам, армия понемногу устраивается, находит, что в ней накопилось много плевел, которые надо отмести. Хлопочет о земле для наделения личного состава армии. Мысль о замене меча плугом – мысль похвальная.

Но свежи еще раны. Они будят воспоминания и прежнюю непримиримость к большевизму. В этом источник неизбежных осложнений.


Владивосток. 29 декабря

Заходил главный начальник снабжения генерал Федоров и жаловался: «Без вас очень теснят военно-морское ведомство».

Вечером приехал Кожевников. И на этот раз, как и в первый его визит, у меня составилось о нем впечатление как об умном, дельном собеседнике. Он сообщил, что имеет депешу главнокомандующего ДВР о предложении мне сотрудничества по военному ведомству.

Я ответил, что давно отвык от сотрудничества, работая последние пять лет на крупных самостоятельных постах, а у нас самостоятельные посты заняты.

«Это ничего не значит, – заметил Кожевников, – замещение их временное, вас мы иначе и не могли расценивать».

Я очень благодарил за лестное внимание, но сообщил, что уже выставил свою кандидатуру в Учредительное собрание, отказ от которой не считаю для себя возможным.

«А по какому списку и каким кандидатом вы идете?» – поинтересовался мой собеседник. Он, как и многие, полагал меня в эсерах.

Говорили о почти катастрофическом финансовом положении. Надеется на оживление торговли с иностранцами. У Кожевникова тот же неизменный оптимизм, который так свойственен членам его партии, стоящей теперь у власти.


Владивосток. 30 декабря

Холодно. Легкий тайфун. Говорят, что это полагается перед Новым годом, особенно по старому стилю, что в действительности будто бы и было в прошлом году.

Ученые старцы, коллеги по военной академии, как оказалось, не особенно встревожились известием о возможности переезда в Читу. Наскучило колесить Россию, хочется привычной систематической работы.

Отвозил карточку Кожевникову. Он уезжает в Читу, по-видимому, замещать больного Краснощекова. О последнем пущен слух, что его не то отравили, не то он уже умер от воспаления легких.


Разгром Семенова в Забайкалье. Правительственная делегация в Читу. Очищение японцами Хабаровского района. Активность Амурского правительства | Директория. Колчак. Интервенты | Правительство В.Г. Антонова. Съезд несосов. Каппелевцы в Приморье. Дальневосточный демократический союз