home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Почему их две?

Оля добралась домой около четырех. Погода портилась, начинался дождь. Она заперла дверь на оба замка и цепочку, сбросила туфли, нагнулась и стала шарить рукой под вешалкой в поисках шлепанцев. В это время раздался телефонный звонок. Она, не торопясь, пошла в кабинет и выдернула шнур из розетки. Телефон замолчал, словно поперхнулся собственным звоном. Вот так! Лицо ее было угрюмым. Она чувствовала себя вялой, опустошенной, измученной после бессонной ночи, похорон Арнольда, от всей этой новой нелепой истории, которая с ней приключилась. Вытащив из сумочки листок с телефоном «подчиненного урки», который обещал размазать ее по стенке, она положила его на туалетный столик в комнате Марты. Текстом вверх. Только в автобусе, по дороге домой, она обнаружила, что листок был исписан на обороте. Это было признание Арнольда. Он так и написал вверху: «Признание». Она перечитала его снова:

«Я виноват в смерти моей жены Марты. Мы поссорились из-за подвески, которую она подменила. Я толкнул ее, она упала и ударилась головой. Вину свою признаю и готов нести за нее полную ответственность». Ниже – подпись и дата.

Рядом с «признанием» Арнольда на туалетном столике лежали две подвески, почти одинаковые. Почти, так как одна была более тонкой работы, другая – чуть грубее. И обе, увы, были фальшивые.

На полу по-прежнему высились горы из белья и одежды. Дверцы шкафа были распахнуты, ящики комода выдвинуты. Казалось, в комнату ворвался ураган, опрокинул все вверх дном и умчался.

Оля принялась подбирать с пола вещи, аккуратно складывать и убирать в шкаф или комод. Ей необходимо было как-то занять себя – это помогало сохранить душевное равновесие. Время от времени она поглядывала на туалетный столик, где лежали «вещдоки» и думала: «Почему их две?» Вспоминала Владимира Григорьевича и деньги, которые он ей предложил… Кто она такая, чтобы судить? А ее, Олю, разве не за что судить? Есть! Еще как есть! Почему с ней вечно случаются какие-то нелепые, дурацкие истории?

Она снова вспоминает про деньги и думает… что напрасно не взяла их… она слишком бедна, чтобы иметь убеждения. Прав Борис! Она вспоминает соседку Зою Никитичну, которая приняла ее за Марту. Неужели они с Мартой так похожи?

Ей мысли снова и снова возвращались к подвескам. Почему их две? И где настоящая? А была ли настоящая? Может, и не было вовсе? Нет, была! Владимир Григорьевич упоминал об экспертизе… Была настоящая. В первый раз сделка сорвалась из-за того, что Арнольд принес подделку вместо оригинала… после этого он поскандалил с Мартой, решив, что это ее рук дело, что она подменила настоящую подвеску… Неужели Марта пошла на обман? Зачем? Понятно зачем. Хотела оставить настоящую себе и получить деньги. Но… неужели она была настолько глупа? Неужели она думала, что в момент сделки там не будет эксперта? И деньги им отдадут просто так, без окончательной проверки? Вряд ли. Что же случилось с оригиналом? Возможно, он все еще здесь, в этой самой комнате!

Оля застывает с блузочкой Марты в руках… Бедная Марта… Оля смотрит на прислоненную к зеркалу цветную любительскую фотографию – Марта и Таиса Леонидовна на скамейке во дворе, виден угол многоэтажного дома, над головой цветущее дерево. Марта в шортах и майке, Таиса Леонидовна в халате. Вышли на минутку во двор, а сосед их щелкнул… может, тот самый Приходько, у которого собака Динка… Похожи, очень похожи! Одинаково улыбаются, одинаково щурятся на солнце… Оля вздыхает и уже в который раз думает, что надо бы сообщить Таисе Леонидовне о Марте. Но как? Какими словами? Что сказать?

– Успокойся, – говорит себе Оля, – успокойся и подумай, что делать дальше. А завтра уедешь… и оставишь позади весь этот кошмар. Это не твои проблемы.

Она продолжает приводить в порядок комнату, попутно проверяя карманы одежды, заглядывая в щели шкафа, комода и туалетного столика, раскрывая многочисленные коробочки и прощупывая конверты с письмами. Она даже взяла ножницы и простукала плиты паркета. Ничего! Пусто! Если настоящая подвеска существует, то она явно не здесь.

Почему их две? Какого черта их две? Какой смысл в том, что их две? Вот если бы настоящей не было вовсе, тогда понятно. Одну, получше, выдают за настоящую, а другую… что? Не получается. Ничего не понятно. Ни один эксперт не примет ее за настоящую. Он сразу определит, что подвеска фальшивая, на то он и эксперт. Нелепость получается.

Начнем сначала, говорит она себе. Первое: у Марты была подвеска. Подлинность ее подтвердил эксперт. Второе: подлинную подвеску подменили, и сделка провалилась. Кто подменил? Не Арнольд. Значит, Марта. Больше некому. Здесь больше никого нет.

Оля поднимается с пола, подходит к туалетному столику, берет в руки фотографию. Зачем? Ясно, зачем проделывают подобные вещи. Возможно, у нее был сообщник. Или любовник. У Марты? Не верится! Оля читала ее дневники. Марта подробно писала обо всем, что происходило с ней и вокруг нее. О том, что купила семена петуний для балкона, как у них дома, розовых и белых, о соседском мальчике, которого оставляла на нее легкомысленная мать, а когда она пришла за ним вечером, он не хотел уходить, вцепился в Мартину юбку и поднял рев. Оле кажется, она понимает, что чувствовала в этот миг Марта, у которой не было детей. А почему не было?

Марта писала о том, что болеет мама, и она очень беспокоится. Целая страница была посвящена бездомной собаке, которая жила в подвале их дома. Много записей о духовном наставнике – каком-то отце Льва… как его там… и все это старательным наивным ученическим почерком… Об Арнольде, таком умном и замечательном, которому не везет с деловыми партнерами и друзьями…

Зачем подменила? Господи, это же как дважды два! Обмануть покупателя. Марта? Девочка из профессорской семьи? Ну и что! Времена сейчас другие, и девочки из профессорской семьи уже не те, что были когда-то. Но… письма Таисы Леонидовны, дневники Марты… нет, не может быть! Столько в них простодушия, доброты… нет, нет и нет!

Чем больше Оля думала об этой путаной истории с подвеской, тем больше склонялась к мысли, что не могла Марта хладнокровно задумать обман. Не могла! Да и чувство вины примешивалось, вины и жалости к Марте. Но кто-то же это проделал! Кто?

Стоп! А негр из подъезда? События разворачивались так стремительно, что она совершенно о нем забыла. А может, он и есть тот самый сообщник? И это он задумал обман… а Марта согласилась вместе с ним обмануть мужа? Стоп, стоп! В дневнике мелькает духовный отец, как его… Оля листает дневник Марты, находит нужное место, вот он… отец Львамугира! Притча о черном Каине… вот оно! Этот отец Львамугира, видимо, черный! Имя очень странное. Сейчас понаехало духовных целителей… Очень может быть, что он черный. Ожидал ночью в подъезде свою ученицу. Почему? Беспокоился, что она пропускает занятия? Может, он склонил Марту к… загипнотизировал! Но… даже если и склонил, все равно не получается. Не получается! Ну, дал он ей подвеску, вернее, две, подлинную и фальшивую. После того, как подлинную подвеску увидел эксперт, Марта подменила ее. До сих пор более или менее понятно! Но почему обе оказались фальшивыми? И опять мы возвращаемся к вопросу: а где же настоящая? Если она существует…

Оля берет одну из подвесок, надевает, смотрится в зеркало. Красиво! Глаза стали ярче – не видно, что она плакала. Даже выражение лица изменилось.

«Я возьму ее себе, – думает Оля. – Все равно она никому не нужна».

«Конечно, бери, – отвечает кто-то, сидящий внутри, существо вредное, критически настроенное, уже не в первый раз портящее ей праздник. – Бери, носи на здоровье. На память о Марте».

Оля снимает подвеску и кладет на столик, думая, что завтра в это время она будет в поезде.

«А Таиса Леонидовна?» – спрашивает существо.

«Я ей напишу», – неуверенно обещает Оля.

Она ей напишет… Что она ей напишет? Что Арнольд нечаянно убил ее дочь? Потому что она его обманула?

Оля сидит за столиком и рассматривает себя в зеркале. Переводит глаза на подвеску и думает уже в который раз:

– Почему же их две? Начнем сначала! Есть подвеска. Есть копия. Всего две. По преступному замыслу фальшивая должна заменить настоящую. Сделка расстроена – эксперт обнаружил подлог. А если бы его не было? Ну, тогда подлог обнаружили бы не сразу, а на другой день. Нелепость получается с этим подлогом! Арнольд тогда учинил допрос Марте… Потом обыскал квартиру и нашел другую подвеску, тоже фальшивую, которую принял за настоящую. Ему и в голову не могло прийти, что обе фальшивые. Сделка снова провалилась, и Арнольд поплатился за обман жизнью.

Марта и Арнольд погибли из-за фальшивой подвески…

Перед Олей лежат две подвески, обе фальшивые. Она задумчиво смотрит на них и думает, что она не специалист, что у нее никогда не было драгоценностей, была только золотая цепочка – подарок мамы, да Сергей подарил колечко и серьги, и еще золотой барашек, – но даже ей понятно, что они обе ненастоящие.

– А раз так, – вдруг осеняет ее, – то они не предназначались для продажи!

А для чего же они предназначались? И почему их две? В чем злой умысел? Пока что картина вырисовывается следующая: Марта с… сообщником решили смошенничать. Показав покупателю настоящую подвеску, они затем пытались всучить ему поддельную. Нет! Эту версию мы уже рассматривали. Не получается. Эксперт мигом разглядел бы подделку. Нет! Какая-то детская наивность, нет в ней правды жизни, как говорит Риекина свекровь. Вот именно, правды жизни. Неправдоподобная ситуация, просто глупая, с какой стороны ни возьми. И мы снова пришли туда, откуда начали. Почему их две?

Оля откидывается в кресле, пристально смотрит на красный камень. Она устала, измучена, хочет спать.

– Это не мое дело! – говорит она себе. – Завтра я уеду домой. Подумаю, как и что написать Таисе Леонидовне… Дома заявлю в полицию, что потеряла паспорт…

Паспорт остался в квартире Сергея, в шкафу под бельем, вместе с письмами от Старой Юли и фотографиями Кирюши. Там же остались золотые сережки и колечко с бриллиантиком, его подарки.

– Получу новый и начну жизнь сначала! – решает она. Человек, который сидел в зале, узнал, что она умерла. Может быть, это он приходил за ней на дачу. Может, он даже был на похоронах… Натальи Михайловны Никоненко… Господи, а где же настоящая Никоненко?

– Я устала бояться, а поэтому буду думать, что поверила. Послезавтра я уже буду дома. Заберу Кирюшу, и мы вернемся в нашу квартиру. Сделаем уборку – там почти год никто не жил! – Оля улыбается, думая о доме. – А деньги? – приходит ей в голову. – Жить на что? А может, взять деньги из письменного стола Арнольда?

Она видела там конверт с деньгами. Можно взять немного себе… Она снова вспоминает деньги, которые бросила на скамейку, и вздыхает, испытывая запоздалое сожаление. Красивый жест! Надо было взять и не строить из себя…

– Я ведь даже не Марта! – оправдывается она. – Я чужой человек. А если все-таки взять деньги Арнольда? Это кража или нет?

Тут ей приходит в голову, что нужно сообщить родственникам Арнольда о его смерти, родителям, семье… Это проще, чем писать Таисе Леонидовне! Взять его блокнот и…

Звонок в дверь прерывает Олины размышления. Она вздрагивает и замирает. Не открывать! Вдруг это «подчиненный урка», не дозвонившись, решил явиться самолично! Она сидит неподвижно, напряженно прислушиваясь. Неизвестный, кто бы это ни был, стоит за дверью и терпеливо ожидает, пока ему откроют. Оля идет на цыпочках в прихожую, приникает к «глазку». Звонок резко звенит над самым ее ухом. Она с трудом удерживается от вопля. В «глазок» она видит толстую седую женщину, которая, кажется, смотрит прямо на нее. Это же соседка Зоя Никитична! Оля отпирает дверь.

– Марточка, – говорит Зоя Никитична, – а я к тебе посидеть… тебе нельзя сегодня одной. – Голос у нее плаксивый, лицо полно сочувствия, а в руках она держит эмалированную мисочку, накрытую тарелкой. – Ты же голодная, поди? Тебе же не до готовки, – говорит по дороге на кухню. – Давай я тебя чайком с пирожками… твои любимые с капусткой. Горе-то какое, не приведи Господь, бедная ты моя!

Зоя Никитична была женщиной доброжелательной, любопытной и любила поговорить. Рот ее не закрывался ни на минуту. Причитая, охая и ахая, она, как девочка, летала по кухне, задавала бесчисленные вопросы и сама же на них отвечала. Она ловко заварила чай, сначала окатив чайничек кипятком, насыпав заварки, накрыла его толстой тряпичной купчихой, чтобы настоялся. Она, видимо, была частым гостем у Марты, так как прекрасно знала, где что находится, и чувствовала себя в чужой кухне, как дома.

– Ты, Марточка, кушай! – приговаривала она. – Бедная ты моя, такое горе! Ты даже с лица спала. А мамочка не приедет? Или ты к ней? Езжай к ней, куда тебе одной. Передохни. Кланяйся ей, скажи соседка Зоя Никитична привет передает.

Она говорила и говорила. Неторопливый голос ее действовал усыпляюще. В какой-то момент Оля перестала воспринимать смысл ее речей. Она взяла пирожок, откусила… и почувствовала, как проголодалась… до тошноты. Она схватилась за горло и сделала глубокий вздох…

– Я сегодня еще ничего не ела, – ответила она на вопросительный взгляд гостьи.

– Кушай, кушай, моя хорошая! – Соседка пододвинула миску с пирожками поближе к Оле. Взгляд ее внимательно ощупал Олину фигуру. Оля ела пирожки, запивала их чаем и почти не прислушивалась к словам Зои Никитичны. Сознание вдруг выловило слово «ювелир», и она, перестав жевать, уставилась на соседку странным взглядом и повторила: «Ювелир?»

– Ну да, – отвечала соседка, – дочка забегала, принесла цепочку, задание дала снесть к ювелиру, у ней замок сломался, у тебя, мама, говорит, времени побольше. Это же куда теперь идти надо! На новый рынок, не ближний свет. Там подешевле.

– А где ювелир?

– Где? А под стенкой, где ковры. Прямо на заборе висят, глаз не оторвать. Розы на черном поле. Я все хочу купить, а дочка смеется, говорит синтетика и… еще говорит тако моль опять-таки не берет. Хотя сейчас такая моль – все пожрет, только дай.

Часа через два Зоя Никитична наконец собирается уходить. Уже в прихожей, пожелав Оле спокойной ночи, она вдруг спрашивает:

– А ты, Марточка, часом не в положении?

Увидев изумление на лице Оли, она говорит:

– Ну, это я так, вспомнила, как меня на куски рвало, жизни не было, когда ходила дочкой, а вот сыном Алешенькой – полегче. С мальчиками всегда так. И мела все подряд как не в себя.

Она прощается еще раз и уходит, наказав закрыться и никому не открывать, а то мало ли чего.

Закрыв дверь, Оля стоит, все еще ошеломленная словами соседки. Неужели? Неужели она?.. И тут вспоминаются ей некие признаки, на которые она и внимания не обратила, не до того было! Приступы тошноты, волчий аппетит… Да! Да, права Зоя Никитична! Оля, задохнувшись от радости, хватается обеими руками за живот, плоский еще, и стоит, прислушиваясь к происходящему внутри ее таинству созревания и движению соков, словно надеясь получить некий знак…

Лежа в постели, она думает, что если будет мальчик, то она назовет его Сережей, Ежиком, а если девочка, то Танечкой, в честь мамы. Малыш будет похож на Глеба! А вдруг «взбрыкнет» татарский ген? Оля смеется:

– Ну и пусть!

Засыпая, она вспоминает о ювелире… мысль всплывает из глубин сознания, вызывает неясные ассоциации и тает. Сознание пытается удержать и развить эти неясные образы, но у него ничего не выходит. Оля уже спит.


* * * | Небьющееся сердце | Глава 4 История с ювелиром