home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XIV

Недавно в доме Рембрандта поселился новый ученик, Хейманн Дюлларт. Это хрупкий юноша-аристократ с длинными пальцами нежных рук, на которых голубеют тонкие прожилки, с узким, овальным лицом и лихорадочными пятнами на щеках. Голос у него тихий и мелодичный; он учтив, сдержан и скромен. Делает все спокойно, чинно. Ему отвели маленькую, совершенно отдельную комнату. Над кроватью он прибил полку и расставил на ней книги, привезенные им в чемодане. По вечерам он не спускается вниз, как другие ученики, а сидит у себя в комнате и занимается при свете свечи. Служанка, которая стелет ученикам постель и убирает их комнаты, с боязливым удивлением пялит глаза на коричневые корешки книг над кроватью Хеймана. В доме Рембрандта мало книг. Мастер читает одну только библию, большой фолиант в переплете из добротной свиной кожи, прошедший через множество рук. Есть у Рембрандта и рассказы о путешествиях, и книга по анатомии, древние мифы и легенды; есть книга Вазари с жизнеописанием художников и, наконец, экземпляр написанных на португальском языке теологических трактатов раввина Манассии бен-Израэля; Рембрандт сделал три-четыре гравюры на меди для этой книги. И только Дюлларт первый привез с собой не виданные еще книги. Старшие ученики, вначале охотно заглядывавшие к нему в комнатку, уже успели разглядеть эти книги со всех сторон. Тут и стихи драматурга и поэта Вонделя, баснописца Катса, француза Дю Бартаса. Полунасмешливо, полупочтителыю читали они титульные листы больших тяжелых фолиантов: «Истинное христианство», «Ступени духовной жизни», «Удары Сатаны», «Забавная прогулка на небо». Они видят имена, о которых едва ли когда-нибудь слышали, связанные по их представлению с некими недоступными мирами: Таулер, Бюньяи, Аренде, а-Бракель, Борстиус. Смущенные ставят они поразившие их книги обратно на полки и уходят. Их посещения делаются все короче и наконец вовсе прекращаются. Они не понимают, зачем ученому или желающему стать ученым нужно еще учиться и живописи. Они не могут с этим примириться. Рембрандт ведет себя порой странно, в его поведении много загадочного, но вся его жизнь посвящена одной живописи. А как найти общий язык с этим юношей, который в учености превзошел уже многих?

По воскресеньям Дюлларт тщательно одевается во все черное — у него припасена одежда на все случаи жизни: родители его — знатные и состоятельные граждане Дордрехта. Он носит белые брыжжи, кружева, но не слишком широкие и не щегольские; он на все богослужения ходит в реформатскую церковь.

Если проповедь ему особенно правится, он записывает ее по памяти в заведенную для этой цели тетрадку. Нет ни капли кокетства или ханжества в том серьезном внимании, с которым он за обедом слушает чтение священного писания.

Первые, с кем Дюлларт сближается, это служители церкви пасторы Ватерлоос, Схеллинкс и ван Петерсом. Он любит проводить долгие вечера в тиши их кабинетов, вместе с ними углубляться в беспощадные и могущественные догмы женевского реформатора; склонясь над старыми листами, они глубокомысленно размышляют о тайнах догматики и совести, о людях и ангелах, о грехопадении и прежде всего о предопределении — о decretum horribile.

В мастерской Рембрандта Дюлларт не сразу приобретает друзей. Маас, старший ученик, тоже уроженец города Дордрехта, однако он столь же мало, как и остальные, склонен выказывать ему расположение. Иной раз, правда, они поговорят о родном городе, но на этом все и кончается. Николас Маас добрый малый, но чуточку глуповатый; он тщеславен и честолюбив, да к тому же изрядно груб. Он боится допустить в свою будничную, мало интересную жизнь человека, уже в юном возрасте успевшего прочитать такое множество книг. Приблизительно так же думают и остальные ученики.

Так думают все, за исключением одного человека. Ему уже минуло тридцать, он до сих пор живет в доме Рембрандта, хотя ученический возраст его давно миновал. Это Филипс де Конинк, сын ювелира. В юности, когда у него было достаточно средств, он отправился путешествовать по Франции и Италии. Он писал большие полотна — ландшафты и портреты, приводившие Рембрандта в восторг. Правда, только Рембрандта. Никого больше картины его не волнуют, а глупцы над ними смеются. Сикс, этот крупный меценат, слышать не хочет о де Конинке; он покровительствует молодым и менее достойным. Лишь один или два раза Филипсу де Конинку удалось, да и то при энергичном содействии Рембрандта, продать свои картины. Давно прожито наследство, оставленное его отцом. Филипс всегда удручен, так как ему нечем отблагодарить Рембрандта за все, что тот сделал для него; напротив, он сам по-прежнему пользуется поддержкой мастера. Когда у де Конинка изнашивается одежда, в шкафу у него появляется новая; то же самое с обувью и бельем. Холст и краски Рембрандта в полном его распоряжении. Он тяготится тем, что вынужден принимать эти благодеяния, — ведь он молод и полон сил; гнев и досада снедают его, когда он видит, как фортуна благоприятствует его товарищам, учившимся вместе с ним. Эта капризная слепая богиня год за годом обходит его своей благосклонностью. Куда он денется, если лишится вдруг пристанища у Рембрандта? Не может же он век свой торчать в доме учителя и кормиться за его счет. Но никто не хочет покупать его картин. Все точно сговорились против него.

Может быть, надо писать по-другому? В прилизанном до блеска стиле модных мастеров? Нет, на это он не согласен. Филипс де Конинк хочет остаться самим собой. В нем все еще теплится смутная надежда, что когда-нибудь истина восторжествует и он отблагодарит Рембрандта за все, что тот для него сделал. Он по-прежнему пытается выбиться на дорогу. Но кого не взлюбит Сикс и кому Клеменс де Йонге указывает на дверь, тот постепенно теряет мужество. Годы идут, и Филипс де Конинк все больше замыкается в себе, становится все молчаливее. Он старается не попадаться на глаза остальным ученикам Рембрандта, целыми днями бродит за городом по отдаленным проселочным дорогам, где встречает только незнакомых людей, где гуляет лишь ветер, где он наедине с природой.

Но вот в доме Рембрандта появляется Хейман Дюлларт, тихий семнадцатилетний юноша, и Филипс оживает, позабыв свое замкнутое и угрюмое одиночество. Он с любопытством и вниманием следит за всем, что делает и как ведет себя молодой ученик, он вновь жаждет человеческой симпатии. Скромность и сдержанность высокого стройного новичка выгодно отличаются от многословной самовлюбленности Мааса или шумной немецкой веселости аугсбуржца, которых Филипс не выносит. Он убежден, что из всех учеников Рембрандта лишь этот милый юноша, который намного моложе него, может стать его другом. И в один из вечеров он заговаривает с ним.

Теперь ученики довольно часто собираются по вечерам в комнате Хеймана, и де Конинк рассказывает о своих путешествиях. Молодые люди слушают его с живым интересом. Перед ними возникают видения юга: города и школы живописи, дворцы с их сокровищами, творения чужеземных мастеров, которых Филипс видел, и их ученики, с которыми Филипс беседовал. Он рассказывает о святых местах, о милом юге, где властвуют духовное начало и искусство, где жизнь воспринимается радостнее, чем под серым, однообразным небом Голландии. Рассказывая, Филипс теперь гораздо ярче чувствует радость, гордость и счастье от того, что на земле существует так много чудесного, чем в ту пору, когда жил среди этих чудес, собственными глазами видел и собственными руками осязал их и безрассудно сорил деньгами. Сила этих прекрасных воспоминаний придает его словам волнующий оттенок чувственности; долго сдерживаемая восторженность прорвалась и нашла свое выражение в ликующих, смелых образах, и он живописует их с любовью, которая годами тайно жила в нем и в которой он сам себе не признавался.

Хейман слушает его, затаив дыхание. Так вот каков этот языческий юг!.. Филипс замечает вдруг, что его рассказы встревожили юношу, что он воспылал сладкой и ненасытной жаждой познать открывшийся перед ним мир во всей его цветущей красе, мир, о котором он никогда и мечтать не смел. В этих рассказах оживает совсем иная жизнь, чары ее опасны и пагубны, но Дюлларт уже не в силах не думать о ней. Филипс де Конинк замечает это и уже раскаивается, что так беспечно изливал свою душу. Ему следовало помнить, что Хейман чрезвычайно восприимчив. Хотя юноша никогда открыто в своих переживаниях не признавался, но он, старший, должен был сам догадаться о них по лихорадочным вопросам Дюлларта, по его вздохам и восклицаниям. Юный ученик был в смятении. А Филипса мучило раскаяние, он упрекал себя в поспешности и неосторожности. Соблазны языческой жизни опаснее, чем любовь чувственной, ненасытной женщины. И Филипс де Конинк постепенно и очень осторожно умеряет пыл своих воспоминаний, смягчает красочное великолепие, заманчиво встающее за его словами; он описывает теневые стороны жизни на солнечном юге, высказывает резкие и пренебрежительные суждения о тамошних живописцах и о многом другом. Его слова как лекарство — исцеляют и очищают.

Филипс, внимательно следя за Дюллартом, убеждается, что легко мог искалечить ему жизнь. Место этого юноши — в мире прирожденной серьезности и скромного благочестия, в мире серого однообразия и скупой бесцветности голландского неба. Нельзя учинять насилия над этой душой, которая полностью еще не раскрылась; в ней нельзя пробуждать преждевременную внутреннюю борьбу. И вот, наконец, Филипсу удается, тонко лавируя, целиком перейти на разговоры о жизни на севере, о событиях в городе, об окружающих их людях. С тайным удовлетворением он видит, как к Хейману возвращаются спокойствие и уравновешенность; на его щеках не горит более лихорадочный румянец, и в вопросах его уже не чувствуется жажды изведать иную жизнь.

Юноша знает теперь, что такое юг: это страна солнца и теней, утратившая для него очарование неземного мира и соблазны языческого рая.


предыдущая глава | Рембрандт | cледующая глава