home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XVIII

За весну маленький Титус невероятно вытянулся. Высокий и тощий, он быстро бегал и хорошо прыгал, ловко лазил по деревьям. Но он быстро уставал и был далеко не так крепок, как его товарищи. В школе его по-прежнему обижали, хотя и привыкли к нему, а поэтому обращали на него гораздо меньше внимания. И если случалось, что мальчики начинали его мучить, он мстил им тем, что прекрасно готовил все уроки; тем самым он завоевывал симпатию учителя и мог отважиться в стенах школы встречать своих мучителей-мальчишек, не умевших ответить на вопросы учителя, с видом обидного для них превосходства и презрения. Зато впоследствии с ним обычно жестоко расправлялись. Дома он никогда ни о чем не рассказывал, а с каким-то наслаждением накапливал в себе ненависть к тем, кто его унижал; это приводило к тому, что на людях он казался робким и застенчивым, хотя на самом деле был непомерно горд и честолюбив.

В. школе Титус не только научился читать и писать, но и кругозор его стал шире. Постепенно приподнималась завеса над тем, что прежде казалось непонятным. По глазам мальчика можно было видеть, что он во многом начинает разбираться. От прежней наивности не осталось и следа. Беспокойным и испытующим взглядом окидывал он по очереди отца и мать, переводил глаза с одного взрослого на другого. Но стоило кому-нибудь ответить на его взгляд, как он, потупившись, принимал вид полного равнодушия. Титус-подросток, утративший прелесть малого ребенка, реже привлекал Рембрандта как модель, и он не замечал все растущей замкнутости сына. Живописец знал внутренний мир только тех, с кого писал картины; когда он создавал чей-нибудь портрет, у него как бы появлялся новый орган чувств, который помогал ему проникать в самые сокровенные тайники мыслей и желаний своей модели, ко всему другому он был слеп и глух. Он не видел, что Титус гораздо более скрытен, чем можно было предположить. А в последнее время мальчик все чаще играл на улице, и Хендрикье уже не могла уследить за ним. Даже Ульрих Майр, с которым он по-прежнему спал в одной кровати, не узнавал своего маленького друга.

Вот так и рос он в одиночестве. Правда, в школе среди сверстников у него было немало товарищей; но хотя всех их одолевали, по-видимому, одни и те же вопросы, им и в голову не приходило заговаривать о них. Да и кто в состоянии ответить детям на их вопросы? А сами они на это неспособны. С гораздо большим успехом они занимались другими вещами. Например, в сумерки отправлялись бродить по городу и проказничали, стучали в двери или в ставни домов, откуда сквозь вырезанное сердечком отверстие струился слабый свет; простодушные обитатели этих домов меньше всего ожидали, что их понапрасну потревожат. А в узких переулках и на перекрестках, где легко было укрыться или удрать от рассерженных прохожих, мальчишки до смерти пугали людей пронзительным свистом и криками. Чаще всего в сумерки, под покровом наступающей ночи, они носились по улицам вдоль бесконечных фасадов домов, плутая в лабиринте жилых кварталов. В тесных и темных закоулках играли в «разбойников» и содрогались от наслаждения и страха, встречая пьяных матросов и слыша их брань, что усиливало ощущение опасности и жути. Перед детьми открывался новый мир. Все, что еще так недавно казалось тайной, теперь прояснялось. Внутренние дворы и тупики, на которые они прежде с вожделением взирали издали, отныне были завоеваны и исследованы. Таинственный покров, скрывавший столько неизвестного, был сорван. Титус узнал, как называются ближайшие здания в их квартале — дома, башни, городские ворота и тиры; он видел залы, где собирались различные гильдии, видел бойни, площадки для игры в мяч. Волшебные сказки, одна увлекательнее другой, сменяли друг друга.

А что же находится там, за водами реки Эй, где в полдень, как в зеркале, отражается солнце? Может быть, море? И есть ли еще дальше земля, или там конец света? Куда ведут дороги от ворот Святого Антония? И какие села видны с городского вала?

Титус, припомнив трешкоут, поездку к бабушке в Ватерланд, ее хутор и деревянные башмаки, начал хвастать перед мальчишками. И они тоже порылись в своей памяти: при хорошем воображении не трудно пустить пыль в глаза рассказами о своих путешествиях или каких-нибудь приключениях.

В сумерки начинались игры. Катали обручи, играли в шарики, в прятки. Какой-то страх не покидал Титуса даже во время игр, хотя это чувство ничуть не похоже было на страх перед школьными сорванцами. Сумерки невольно навевали грусть. Небо над последней желтой полоской заката становилось густо-серым, ароматы постепенно таяли и смешивались, дома превращались в тени, а шпили башен уже не блестели. В тишине раздавался колокольный звон. На поверхности воды не видно было даже ряби. Прохожие брели как будто медленнее и исчезали вдали, словно растаяв в тумане. Слышны были только голоса детей, с криками носившихся по площадке для игр, окруженной высокими каштанами. С приближением ночи Титусом овладевали странные ощущения. Хотелось еще немножко побыть на улице, содрогаясь от страха и восторга. И все же он рад был, когда за ним приходили служанка или мать, а иной раз — кто-нибудь из отцовских учеников; разыскав мальчика, они уводили его домой.

В сумерки ребята отправлялись в походы. И где только они не бывали! Они обегали все места, привлекавшие их своей таинственностью, где можно было увидеть интересные вещи и удовлетворить свое любопытство. Сразу же за Бреестраат жили евреи; бедняки ютились в узких коридорах, на лестничных площадках или глубоко в подвалах. Титус знал несколько евреев, тех, которые бывали у отца. Они, конечно, жили в гораздо более просторных и красивых домах, чем многие другие. У отца бывал, например, раввин Манассия бен-Израэль и потом еще — Эфраим Бонус. Бонус совсем недавно заходил к отцу в мастерскую, где Титус как раз затеял игру.

— В чьей школе он учится? — спросил Эфраим Рембрандта, и тот назвал учителя. Эфраим покачал головой.

— Да разве это школа! Он там ничему не научится.

— Катехизис он будет знать, — насупив брови, ответил Рембрандт.

Эфраим Бонус сочувственно и одновременно с легкой насмешкой взглянул на Титуса и добродушно спросил:

— А ты знаешь катехизис?

Титус сложил за спиной руки и откинул назад голову, — совсем как его школьный учитель, когда класс приступал к пению; звонким мальчишеским голосом Титус так бойко отбарабанил тексты, что по щекам еврейского ученого покатились слезы от смеха. Даже Рембрандт, не терпевший каких-либо насмешек над религией, тоже рассмеялся.

— Вот видите, мастер, какой у вас ученый сын, — с трудом проговорил, наконец, Эфраим Бонус.

И, слегка шлепнув Титуса, он выпроводил его из мастерской.

О чем говорили потом отец и Эфраим Бонус? Может, о нем? Может, о том, чтоб ему больше не ходить в школу, которую он с первой минуты возненавидел? Мальчик терялся в догадках и предположениях. Но уже на следующий день он обо всем позабыл.

Дом Эфраима Бонуса выходил окнами на улицу. Иной раз вечером Титус и его товарищи видели в доме Бонуса семисвечник с зажженными свечами. Над входной дверью висела серебряная звезда. Ученый, накинув на плечи молитвенное одеяние в черную и белую полосы, сидел за столом и медленно, словно в раздумье, покачивал головой. В другой раз, на пасхальной неделе, весь дом Бонуса был украшен зелеными гирляндами, а из окон неслись какие-то вкусные и необычные запахи, слышалось тихое пение; слова песен были непонятны и мелодии незнакомы. Так представали перед детьми все новые тайны, и загадочность их окружала жизнь ребят, как обещание чего-то прекрасного.

Но вот словно где-то прорвалась замкнутая цепь загадок. Медленно рушилась стена, отгораживавшая от детей мир взрослых. Дети уже могли глубже заглянуть в ранее непонятную жизнь взрослых, о которой без зависти нельзя было думать. Мужчины и женщины. Отцы и матери. Тут крылась какая-то пугающая тайна. Прежде все люди были для Титуса одинаковы: он разделял их лишь на детей и взрослых. А сейчас ему известно другое: взрослые тянутся друг к другу. Титусу почему-то вспомнились батрак и служанка на бабушкином хуторе. Мужчины и женщины спали в одной постели.

— Раньше, чем тебе родиться, твой отец лежал вместе с матерью. Оттого ты и появился на свет.

Когда же это было? Стараясь вообразить себе прошлое, мальчик видел перед собой какую-то черную пропасть. Где и каким он был до того, как родился? У него закружилась голова — так ему стало страшно. Полгода назад в доме Рембрандта появился ребенок, но он был мертв. Почему же он умер? Разве родители хотели, чтобы у них родился мертвый ребенок?

Маленький Титус устал от дум. И не зная, как от них избавиться, он побежал к сверстникам и долго и шумно играл с ними; там он быстро позабыл о мучивших его неразрешенных вопросах. Однако ночью они сызнова дали знать о себе. Волей-неволей он стал над ними раздумывать, — все равно от них не отделаться. Непонятное носилось в воздухе, трепетало в ветерке темной ночи, врывалось в комнату, от него перехватывало дыхание, сжимало горло. В испуге вскочил он с постели. Ульрих, лежавший рядом с ним, спросонья сердито прикрикнул:

— Лежи спокойно!

Титус опять залез под одеяло и попытался заснуть. Обычно это легко ему удавалось. Его утомленное играми тело требовало покоя. Он ворочался на подушках, отыскивая прохладное местечко для головы. Простыни были горячие, как и молодое тело Ульриха, который громко храпел. Наконец усталость сморила Титуса, сон сжалился над ним и увел его в светлое царство грез.

Однако выпадали дни, когда он, играя с ребятами или бегая по улицам, забывал о непонятных для него вещах и своих вечных страхах. Ребята носились по набережным, карабкались вниз по причальным стенкам, прыгали на баржи и бревенчатые плоты и криками приветствовали команды проплывавших мимо судов и суденышек. Иной раз детей встречали добродушно и приглашали покататься по каналу. Высадившись за пределами города, мальчики, играя, бегом возвращались по набережным домой. В такие дни маленький Титус засыпал спокойным и глубоким сном, и за ночь силы его восстанавливались.


предыдущая глава | Рембрандт | cледующая глава