home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XXVI

В последующие дни Рембрандт был рассеян и лишь временами работал с увлечением. С отсутствующим видом перелистывал он старые книги, рылся в своей коллекции оружия или старался забыться, рассматривая изящные вещицы с драгоценной инкрустацией. Но тревога и чувство бесцельности всех усилий не рассеивались. Изредка, когда уже вечерело, он выходил из дому и бродил по ближайшим окрестностям. Сумерки спускались рано. Зимние вечера были полны удивительных красок; тяжелый сизый туман нависал над заснеженными каналами; стволы деревьев, темные и твердые, стояли, словно черные агаты. Сучки и ветки, точно кружево, переплетались великолепным причудливым узором; коричневые и серые фасады домов лепились друг к другу. На такие прогулки Рембрандт всегда шел один. Титус, вспоминая вечерние прогулки прежних лет, когда отец брал его с собой, не прочь был бы и теперь увязаться за ним. И хотя был уверен, что Рембрандт не отказал бы ему, он не отваживался просить его об этом. Он понимал, что отец почему-то хотел быть один, что отъезд Николаса Мааса его очень расстроил и что, желая рассеяться, он отправляется одиноко бродить по городу.

Однажды вечером, когда шел легкий снежок и сумрачно-белая пелена постепенно оседала над домами, деревьями и водой, кто-то остановил Рембрандта, дернув за плащ. По голосу он узнал ван Людига, мелкого ходатая, отбившего у амстердамских нотариусов немало клиентов. Ван Людиг приходился Рембрандту родственником. Он разбогател за последние годы, и, как говорили, не совсем честным путем. Рембрандт его недолюбливал. Впрочем, он мало что знал о нем; с ван Людигом, мужем одной из кузин, он попросту не общался. Встретившись, они заговорили исключительно о семейных новостях.

В неожиданной встрече с ван Людигом, который как будто нарочно подкараулил художника, Рембрандт усмотрел дурное предзнаменование. Ван Людиг сделал вид, что приятно поражен встречей с родственником. Они поздоровались за руку: Рембрандт вяло и сдержанно, ван Людиг приветствовал кузена шумно и многословно. Он расспрашивал о Хендрикье, Титусе и обо всяких делах, о которых Рембрандт совершенно не расположен был с ним разговаривать. Ван Людиг должен ведь понять, что их жизненные пути слишком далеко разошлись, чтобы они могли вести непринужденные разговоры.

Рембрандт отвечал скупо, желая поскорее отделаться от непрошенного собеседника, и уже собирался попрощаться, как вдруг среди сплошного потока слов проскользнуло имя Сикса. У Рембрандта мелькнуло неприятное подозрение, он поднял голову и стал слушать внимательнее. Ван Людиг, видимо, заметил внезапную перемену в лице кузена. Раньше они разговаривали, стоя на одном месте, а теперь медленным шагом двинулись вперед, машинально направившись в сторону Бреестраат. Только теперь у них начался настоящий разговор.

Ван Людиг тяжело вздыхал, увязая в тихо поскрипывавшем снегу, который все сыпал и сыпал. Было не очень холодно, — так бывает в ночи поздней зимы, когда уже чувствуются первые робкие признаки приближающейся весны. Кузены запахнули плащи. От их дыхания шел пар.

Ван Людиг что-то бубнил себе под нос; Рембрандт не разбирал отдельных слов, но был уверен, что ван Людиг вновь упомянул имя Сикса. Ему стало не по себе. В этой сбивчивой многословности ван Людига было что-то угрожающее. Не в состоянии более сдержать смутного любопытства, он тронул ван Людига за плечо.

— Что такое с Сиксом, почему ты так часто повторяешь его имя?

Ван Людиг с видом безнадежности махнул полой своего плаща. Он был похож на странный черный призрак среди белой снежной ночи.

— Господа аристократы не хотят платить чистоганом. У них не получишь ни серебра, ни золотых гульденов… Они отделываются долговыми расписками…

Рембрандтом овладело зловещее предчувствие, и кровь прилила к голове.

— Что же, Сикс оплачивает… твои требования… долговыми расписками?

Ван Людиг вздохнул, но Рембрандту почудилось в этом сострадании дьявольское злорадство. И он схватил его за плечо:

— Уж не платит ли и он тебе моими долговыми расписками, ван Людиг?

Ван Людиг молчал. «Делает вид, будто щадит меня», — подумал Рембрандт, и в душе его ожили ненависть и презрение. Он поглядел на собеседника, и тот смиренно кивнул в ответ. Как он разыграл огорчение и озабоченность! Что твой талантливый актер! И Рембрандта вдруг осенило: деньги! Деньги всех делают одинаковыми: презренный металл всех заражает лицемерием, учит разыгрывать сострадание… Даже родственников разделяет эта стена, твердая, как алмаз.

Но он еще ничего не сказал. Ван Людиг мучительно медленно рылся в карманах своего плаща. Тем временем подошли к Бреестраат. Ван Людиг все еще с озабоченным видом что-то искал, часто и тихо вздыхая, как бы прося сочувствия. Перед дверью рембрандтовского дома он, наконец, нашел то, что ему было нужно. Это оказался пергамент, скрепленный печатями.

Рембрандт нетерпеливо несколько раз стукнул молотком в дверь. Ульрих Майр открыл им. Рембрандт чуть не втолкнул кузена в дом, ни слова не сказав ученику; тот пожал плечами, но не выразил удивления и запер дверь за учителем и его гостем.

Быстро шел Рембрандт впереди ван Людига, направляясь в комнату, где хранились его сокровища. Бесцеремонно взял он бумагу из рук кузена, разложил ее на столе при свете поспешно зажженных свечей. Он заглянул в пергамент и узнал его. Это было последнее долговое обязательство Сиксу, выданное меньше полугода назад. Рембрандт опустился в глубокое кресло, держа в руке документ и глядя на ван Людига.

А тот, уже много лет не бывавший в доме Рембрандта, разглядывал все с острым любопытством. Он увидел множество картин, — чьей кисти они принадлежали, он не знал; увидел китайские вазы и чашки; гипсовые слепки голов и рук; маленькие фарфоровые статуэтки, пожелтевшие от времени; шлемы, военные доспехи с серебряными нагрудниками; в стеклянных сосудах — целое собрание диковинок: морские звезды, раковины, медузы, раки, кораллы. Гость слегка наклонился вперед, будто пытаясь определить ценность этих вещей и выразить ее в цифрах. Помимо интереса, на лице его можно было прочитать изумление, подозрительность, зависть.

Рембрандт, усталый и подавленный, обратился к нему:

— Ну что же?

Ван Людиг посмотрел на своего кузена, точно не зная, как ему быть, и опять с притворным огорчением махнул рукой:

— Сам ведь видишь… Расписка твоя у меня… Год у нас нынче тяжелый…

Рембрандт досадливо поморщился, но ван Людиг продолжал ныть:

— А тут еще войны… Всеобщий упадок… Доходы все сокращаются.

Рембрандт поднялся с кресла. Но ван Людига это ничуть не смутило.

— У тебя великолепный дом… Повсюду топятся камины… Комнаты набиты редкостными вещами, видно, большой ценности… Ни в чем нет недостатка… Твое искусство неплохо тебя кормит… Не понимаю, Рембрандт, почему ты делаешь займы?

Кровь прилила к липу Рембрандта.

— Не понимаешь? А разве тебе не понятно, что, не имея денег, я не могу заниматься живописью? Что мне требуется не одна горсть золота и серебра, чтобы все это содержать как следует? Что я сам и мои домочадцы тоже должны жить?

Ван Людиг, покачивая головой, глядел на мастера.

— Если все эти коллекции поглощают столько денег, то почему тебе не устроить свою жизнь по-иному? Если ты не умеешь жить на свои средства, зачем же ты покупаешь все эти штуки, для чего тратить на них огромные суммы?..

Рембрандт язвительно рассмеялся:

— Ты хочешь сказать, что одни лишь богачи имеют право приобретать драгоценности и редкостные вещи, так, что ли? Хочешь сказать, что такой человек, как я, чьи дела плохи, чья слава закатилась…

Ван Людиг поторопился прервать Рембрандта:

— Ты ошибаешься. Во всем Амстердаме я не знаю никого, кто еще так умеет выискивать все самое прекрасное и кто более, чем ты, был бы достоин владеть им… Но, — и он чуть помедлил, — если человек нуждается и мне платят его долговыми расписками, то в простоте душевной я спрашиваю: имеет ли он право помогать другим людям деньгами, которые по праву принадлежат мне…

Рембрандт подошел и встал против него.

— Наконец-то ты проговорился. Что ж, все ясно! Вот для чего ты явился сюда! Вот для чего разыгрываешь нищего. Деньги, деньги!

В ответ ван Людиг состроил жалобную мину, подражая, по-видимому, какому-то торговцу еврею.

— Ведь и мне надо жить, мой дорогой Рембрандт… у меня тоже есть свои обязательства, и я намерен их выполнять…

Последние слова ом произнес чуть ли не надменно.

Глаза Рембрандта сузились и стали злыми:

— Сколько всего?

Он нагнулся к пергаменту, и руки его бессильно опустились.

— Нет. У меня нет денег. Столько не найдется…

Он опять поглядел на пергамент, поглядел на сумму, вспомнил день и час, когда он занимал ее у Сикса… И ему стало страшно: так велика была сумма долга. Пять тысяч гульденов — ведь это не пустяк. Пять тысяч! Вот она, эта цифра, крупно выписанная, а под ней еще раз прописью неумолимо и четко: пять тысяч гульденов.

Ван Людиг подошел к столу осторожно, но решительно. Протянул руку. Ухватился за край пергамента. Внезапно вырвал его из пальцев Рембрандта и, сложив втрое, спрятал в карман.

Рембрандт пришел в ярость от такого маневра, от этого недоверия, ограниченности и глупой хитрости. Он чуть было не ударил ван Людига, но сдержался. Он лишь подошел к двери, широко распахнул ее, так что в комнату ворвался холод из прихожей, где пол был выложен каменными плитками, — и молча отступил назад.

Когда же ван Людиг проходил мимо него, он почувствовал себя побежденным. Улыбка кузена была дерзкой, угрожающей, высокомерной: в ней сквозила такая яростная, беспощадная зависть бюргера к художнику, зависть ничтожества, на минуту получившего власть над гением. Долго еще после того, как за ван Людигом с шумом захлопнулась наружная дверь, Рембрандт не мог забыть этой улыбки, жажды мести, сквозившей в ней. Он понял, что еще далеко не разделался с ван Людигом, наоборот: война только начинается. Но что же все-таки было причиной глухого страха, который остался у него от посещения ван Людига?

И вдруг ему показалось, что он нашел эту причину.

Он вспомнил, каким оценивающим и требовательным взглядом окидывал ван Людиг его сокровища, как без конца повторял имя Сикса. Теперь он знал, понял, в чем дело.

Сикс уже давно избегал бывать у него в доме; Сикс, его старый друг и давнишний покровитель, немедленно отрекавшийся от дружбы, если это диктовалось денежными интересами, поступил так и на этот раз! И на этот раз! Он не постеснялся послать к нему своих соглядатаев! Ван Людиг — шпион! Доносчик, наемник Сикса! Против него, Рембрандта, использовали даже родственников… Все знали о его доверчивости, знали, что он ни о ком не думает плохо… И вот его кузен проник к нему, чтобы по поручению Сикса удостовериться, что данные в долг деньги не пропали, что в доме Рембрандта еще ничего не продано, что меценат не пострадает от денежного краха живописца, которому он покровительствует.

Рембрандт огляделся. Бледное, искаженное лицо смотрело на него из зеркала. Он отвернулся. Его так и подмывало немедленно предпринять что-то. Он сделал несколько шагов. Взгляд его упал на фарфоровые статуэтки. Он взял одну из них в руки. Детское лицо средневековой фигурки улыбалось ему своей каменной, бессмысленной улыбкой. Рембрандт долго вертел фигурку в руках. Он вспомнил, где он ее купил и как был горд, что нашел ее. Он подавил в себе желание зарыдать… Теперь у него все отнимут. Он опять взглянул на статуэтку. И вдруг, высоко подняв ее, размахнулся и швырнул об пол. Она разлетелась на мелкие кусочки.


предыдущая глава | Рембрандт | XXVII