home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



IV

Наслаждаясь теплом весеннего дня, Титус медленно шел по торговым рядам на Центральной площади.

В лавках были развешаны тяжелые сукна, рядом с ними висели кружева и полотнища атласа, изукрашенные ручной живописью; в одном месте торговали изделиями из слоновой кости и редких камней, в другом на прилавках были разложены шляпы, и их перья и ленты развевались на ветру. Из следующих дверей струились ароматы духов. Шелка и бархат, матово блестя, стояли в рулонах и лежали в кипах между ювелирными изделиями и коваными ларцами. По галерее бродили покупатели, а в дверях лавок стояли купцы и, широко улыбаясь, несмотря на плохие времена — опять была война, — приветливо здоровались.

Титус остановился у небольшой лавки, торговавшей французскими безделушками, как вдруг услышал свое имя и обернулся.

Возле музыкального магазина стоял какой-то человек и улыбался. Титус не сразу узнал его. Но вдруг он вспомнил, кто это, и, покраснев от неожиданности, подошел ближе.

— Филипс де Конинк!

Филипс, улыбаясь, схватил его руку и оглядел с ног до головы.

— Да ты настоящий мужчина, Титус!

Титус почувствовал, что еще гуще краснеет, пожал плечами и засмеялся.

— Как ты попал в Амстердам, Филипс?

Де Конинк положил на прилавок лютню, рассеянно провел пальцами по натянутым струнам и потом увлек Титуса за собой. Они медленно пробирались через Центральную площадь сквозь обычную там утреннюю сутолоку, направляясь к трактиру «Герб Франции». Филипс обнял Титуса за плечи и широко взмахнул свободной рукой.

— Я не мог там больше оставаться! Не могу я жить без Амстердама, милый мой мальчик! И вот, наконец, брат мой Саломон вызвал меня сюда.

Титус взглянул на Филипса. На нем все было с иголочки: узкий белый воротник на длинном темном щегольском одеянии, изящные манжеты у запястья, светло-серая мягкая шляпа с маленьким пером и бриллиантовой пряжкой. Он загорел, усы его лихо торчали кверху, казалось, он счастлив. Вероятно, эта перемена объяснялась его возвращением в Амстердам.

«Когда же ты к нам придешь?» — хотел было спросить Титус. Но вопрос замер у него на устах, — он сразу вспомнил, что Филипс ушел от них, когда в доме царило благоденствие. А с той поры произошли все эти горестные события. Дом на Бреестраат, где Филипс так долго жил у них, принадлежал теперь другим владельцам… Да и знает ли Филипс о судьбе Рембрандта? Вероятно, знает. Весь город до сих пор толкует об этом.

По смягчившемуся взгляду Филипса Титус увидел, что тот понял его замешательство и растерянность; Филипс жестом старшего брата похлопал его по плечу. Теплая и спокойная уверенность охватила Титуса; он почувствовал такую радость от встречи с Филипсом, какую за последние месяцы редко испытывал.

Они пересекли площадь и остановились перед «Гербом Франции». Это был известный трактир живописца Барента ван Сомерена — огромный роскошный дом, где собирались зажиточные амстердамцы со своими знакомыми. Среди этой публики у Филипса по-прежнему водились друзья.

Они хотели уже войти внутрь, как вдруг перед Филипсом выросла темная высокая фигура. Незнакомец улыбался, и его загорелое лицо в каких-то пятнах понравилось Титусу. Де Конинк и незнакомец пожали друг другу руки. Потом оба поглядели на Титуса, и юноша почувствовал смущение.

— Это сын Рембрандта, — сказал Филипс.

Незнакомец улыбнулся и еще больше понравился Титусу. У него было продолговатое лицо; плащ свободно и щегольски был накинут на плечи — Титус всегда восхищался этим умением взрослых мужчин красиво драпироваться в плащ.

Он протянул Титусу руку:

— Йост ван ден Вондель. Вондель младший.

Голос у ван ден Вонделя был хриплый, и внезапно у Титуса ожило неприятное воспоминание о таком же голосе, оравшем какую-то песню; он слышал этот голос, проходя как-то мимо трактира. И, кстати, вспомнил также то, что обычно говорили о сыне поэта: пьяница, мот, распутник. Первое благоприятное впечатление Титуса померкло. Он сдержанно поклонился. Этот поклон, по-видимому, пришелся Вонделю по душе, он опять улыбнулся, показав два ряда белых зубов, и его смуглое лицо стало вдруг необыкновенно мужественным.

Филипс уже открыл дверь трактира, но Вондель младший удержал его.

— Погодите минутку, — произнес он, с гримасой кивнув в сторону двери. — Я не могу пойти туда, — пояснил он, обращаясь не то к Филипсу, не то к Титусу. — Хочу поделиться с вами новостью: перед отъездом в Данию мой отец решил заказать свой портрет…

Филипс удивился:

— В Данию?

Йост Вондель утвердительно кивнул, внимательно разглядывая свои остроносые башмаки.

— Надо выкупить у датчан мои долговые расписки… Неприятная история.

Затем, взглянув на Титуса, доверительно наклонился к его уху.

— Я знаю, мой юный ван Рейн, что это такое, когда тебя объявляют несостоятельным, — заговорил он. — Я знаю, что приключилось с твоим отцом. Я могу его понять по собственному горькому опыту. Меня самого преследуют враги. Вот уже целых три года я носа не могу никуда высунуть: шпионы так и ходят за мной по пятам.

Глубокие складки прорезались в углах его рта, и это придало лицу Вонделя злобное, мстительное выражение. Титус покраснел, не зная, что сказать. Всякий раз, как заходила речь о несчастье, постигшем его отца, он терялся и испытывал беспокойство. А когда Вондель ни с того ни с сего стал рассказывать о себе самом, Титус смутился еще больше. Ему стало не по себе. Правда, ему польстило, что Йост ван ден Вондель, который был почти одних лет с его отцом, говорит с ним, Титусом, как с равным. Он взглянул на Филипса — тот улыбался весело и слегка насмешливо. Титус не знал, как ему отнестись к Вонделю, какой он — плохой или хороший. К счастью, Филипс выручил его.

— Ну, когда же мне навестить тебя? — обратился он к Йосту.

— Как можно скорее, — ответил сын поэта. И потом добавил с неожиданной усмешкой, сразу отпугнувшей Титуса:

— Старик, кажется, очень боится, что может протянуть ноги в Дании. Он уже заказал свой портрет Флинку…

Филипс, возмущенный, отвернулся от него, а молодой Йост злорадно расхохотался. Затем, ухватившись за пряжку плаща Филипса, уже совершенно другим тоном продолжал:

— Ладно, не будем об этом… Ты не видел Соббе за последние дни?

Филипс удивленно взглянул на него:

— Соббе?

У молодого Йоста вырвался нетерпеливый жест:

— Ну да. Ищейку моих кредиторов.

— Я его не знаю, — ответил Филипс.

Вондель младший отступил на шаг, отвесил преувеличенно вежливый поклон, помахал рукой Титусу и, круто повернувшись, быстрым, широким шагом вышел на площадь и скрылся в толчее.

Филипс проводил его сочувственным взглядом, а Титус вопросительно посмотрел на Филипса.

— Он не плохой человек, — проговорил, наконец, тот. — Только безнадежно легкомыслен. Жалко и досадно, что старик Вондель слишком близко принимает к сердцу его банкротство… Ну, идем. Мои друзья уже зовут меня.

Перед тем как заснуть в этот вечер, Титус вспоминал: огромный светлый зал. За длинным столом сидят смуглые и светлолицые люди, высокие бокалы с искристым вином похожи на красные сосульки. Филипс, улыбаясь и болтая, обходит стол и пьет с друзьями. Он, Титус, впервые почувствовал себя здесь мужчиной среди мужчин, они признали его и приняли в свой круг, как сына Рембрандта ван Рейна. Изредка он взглядывает на крупное, неспокойное лицо молодого Вонделя, который то шепчет ему что-то на ухо, то принимается громко говорить, Титус ощущает вкус пряного, крепкого вина; потом он видит, как они с Филипсом возвращаются домой. Они идут молча. Вдруг Филипс останавливается и говорит:

— Ты еще не рассказал мне об отце.

Титусу страстно хотелось открыть Филипсу душу. Неожиданное дружеское участие давнишнего отцовского ученика тронуло его, да и выпитое вино располагало к откровенности. Но он стеснялся поверить кому-то свои мысли: а вдруг Филипс высмеет его, с шутливой беспечностью похлопает по плечу, — такого ответа на свое грустное повествование он ни за что бы не вынес, и он только сказал:

— Зайди к нам как-нибудь.

Несмотря на сумерки, он заметил, как покраснел Филипс. Некоторое время они опять шли молча; потом Филипс заговорил, но уже совсем другим голосом:

— А… Дюлларт еще у вас?

Титус с удивлением взглянул на него и покачал головой:

— Нет, все разъехались.

Филипс был, по-видимому, несколько разочарован, но и доволен. Взяв Титуса за руку, он остановился и произнес:

— Ну, так я скоро буду у вас. Кланяйся от меня отцу.

Титус долго раздумывал над этим кратким разговором.

Ему показалось, что он наконец понял, что заставило Филипса так поспешно уехать; бегство его долго оставалось для Титуса загадкой. Непонятное чувство овладело им: жизнь все шире и шире открывала перед ним свои тайны и все более волнующие и даже пугающие перспективы. Но он знал, что Филипс ему друг, и радовался его возвращению в Амстердам. И какой бы он ни был, Титус не осуждает его.


предыдущая глава | Рембрандт | cледующая глава