home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XII

С некоторых пор Титус регулярно скупал чеканные художественные изделия работы молодого ювелира Хиллиса де Кемпенаара, поселившегося на другом конце Розенграхта. Между этим фламандцем и Титусом возникла га форма невысказанной дружбы, которая ни на одну из сторон не налагает никаких особых обязательств и длится, пока нет оснований для взаимных упреков и пока друзья не начнут нагонять скуку друг на друга.

В мягкие, тихие осенние вечера, располагавшие к задушевным беседам вполголоса, Титус и фламандец часто прогуливались по островам, разбросанным среди каналов, и наблюдали за игрой уходящего дня на высоких красноватых шпилях и на белесых фасадах домов. Оба они обладали художническим зрением; но в то время как серебряных дел мастер видел в вечерней мгле диковинные фигуры и барельефы, выступающие на фоне темных фасадов и на резвых облаках над ними, Титуса приводила в восторг непрерывная игра красок, клубящихся между домами и вспыхивающих на выпуклых стеклах окон; смягченные на водной глади каналов и нежно убаюкиваемые ее колыханием, они рассеивались в волнах свинцово-серых ночных сумерек.

Но в те дни, когда флюгеры скрежетали и поворачивались на запад или северо-запад, а неистовый ветер гнал воду против течения, друзья оставались дома — у Хиллиса или у Титуса, в его комнатке позади магазина. Усевшись по обе стороны камина, они в паузах между разговорами прислушивались к вихрю, бесновавшемуся на крышах. Мрачные, рваные клочья туч неслись по небу, удушливый дым шел из трубы назад в комнату. Время от времени слышно было, как с шумом хлопают садовые калитки; с крыш падали черепицы и со звоном разбивались вдребезги; балки скрипели и стонали. Приятно в такое время сидеть у раскаленного камина; комната наполняется колеблющимися причудливыми тенями; в полумраке незримо шелестит в клетке птица. А когда молодые люди находились в доме Рембрандта, они развлекались, играя с жизнерадостной Корнелией, пока ее не уложат спать, или пугали девочку страшными сказками, до которых она была большая охотница. Рембрандт и Хендрикье сидели у камина вместе со всеми. Разговаривали мало. Всем было здесь тепло и спокойно, хорошо и уютно. Попивали не слишком дорогое, но вкусное вино. Перед заядлым курильщиком Хиллисом клали трут и кремень или ставили жаровню с раскаленными углями. Камин вытягивал на редкость приятный аромат его табака.

Разговор вертелся вокруг морских войн, несчастных случаев, видов на мир, личности принца Оранского, качеств статс-секретаря, в равной мере привлекавшего и отталкивавшего людей, и вокруг достоинств и недостатков городских властей. Хендрикье иногда тайно вздыхала оттого, что никто в этом маленьком кружке не играл ни на каком инструменте. Она вспоминала о том времени, когда Филипс музицировал на лютне — о золотых днях на Бреестраат, когда весь дом гудел от пения и смеха и все было так хорошо…

Ну, а теперешняя жизнь плоха, что ли? Антикварный магазин процветает. И как не порадоваться тому, что у них нет в плавании грузовых кораблей, как у многих купцов, которые понесли большие убытки? Или что они не вложили капиталов в такие предприятия, которые теперь вынуждены ликвидировать свои филиалы? Исподтишка, таясь от других, Хендрикье поглядывала на Рембрандта глазами, полными нежной заботы. Он стареет. В лице появилась одутловатость, волосы поредели и поседели. Он начал сутулиться при ходьбе. И весь он как-то потемнел от перенесенных ударов, непрерывной борьбы и тягот жизни, потемнел от пережитых страстей, трудов и забот. О, эта голова, которую она с такой нежностью прижимала к своей груди! О, эти руки, крепкие, короткопалые руки художника! С какой бесконечной нежностью и страстью, как восторженно ласкали они ее! Необузданная, взыскательная любовь постепенно угасла в Рембрандте. Теперь он только изредка приходил к ней задорный и настойчивый, полный требовательной страсти. Вся его сила, все его привязанности сосредоточены ныне только на его картинах и офортах. Хендрикье великодушна. «За это я не стала меньше любить тебя, — думает она. — Мы были счастливы, и я знаю, что кое в чем я помогла тебе, подарив тебе себя, свою любовь, свои поцелуи, которые влили новые силы в твое опустошенное сердце. Я еще и сейчас счастлива, когда могу служить для тебя натурщицей, когда глаза твои опять впиваются в тело, которое ты так безумно любил. Я знаю, что ты мне признателен и готов назвать своей женой, хотя и не говоришь об этом вслух и хотя иной раз можно подумать, будто ты позабыл о наших озаренных счастьем ночах и живешь где-то вдали от меня, нашего дома и от всего, что нас связывает. Ты становишься старше, и тебя тянет отдохнуть. Я люблю твое лицо, на котором кручины оставили глубокие следы. Я люблю твое тело, которое в расцвете сил дарило меня своей любовью, одну меня. Я люблю твои руки, которые ласкали меня, и твои волосы, которые щекотали мои оголенные плечи. И я никогда не перестану любить тебя, даже если бы ты совсем-совсем отрешился от меня ради своих великих творений, которых я никогда не пойму. У меня есть дитя от тебя, дитя с твоими глазами, дитя, вобравшее в себя твою крепкую кровь, — и это связывает нас навеки. Ты — мой Рембрандт, мой супруг!..»

Отсутствующим взором своих темных глаз Рембрандт поглядывает на окружающих и улыбается. Время от времени, выведенный из задумчивости фламандскими сказками Хиллиса, он сам начинает рассказывать об искусстве и о мастерах времен своей юности, о своем восхищении гравюрами Луки Лейденского и Гольциуса, о плодотворных годах ученичества у Питера Ластмана — у него совершенно не оставалось свободного времени, чтобы, как другие, съездить, например, в Италию, — о более спокойном, чем теперь, хотя и очень пестром Амстердаме, каким он знал его в юности. Из года в год наблюдал он растущее богатство и усиливающееся падение нравов в этом городе: здесь наживались тогда огромные состояния. Горожане становились все расточительнее, дома — все богаче и просторнее, корабли — все крупнее и вместительнее, а владельцы их — все предприимчивее. Он рассказывает о переторжках между государствами и теологических диспутах; о диссидентах и пиэтистах, с которыми он встречался и молитвенные собрания которых он посещал; об отлученных от церкви попах и самодурах-чиновниках; о том, как он получал заказы от принца Фредерика Хендрика; о казначее его величества Хейгенсе, которому он до сих пор не может простить задержки в выплате гонорара.

В такие дни Рембрандт говорит без удержу. Все слушают его, а девочка, широко раскрыв глаза и рот, смотрит то на одного, то на другого. Взрослые, тоже знакомые со всем этим только по устным преданиям, из уважения к мастеру вежливо внимают ему, но чувствуется все же, что они иронически относятся к эпохе тридцати-сорокалетней давности, когда карета была еще в диковинку и люди выбегали из домов, чтоб поглазеть на нее, когда театр подвергался гонению и находился под запретом и танцы считались дьявольским наваждением. Жизнь вообще лишена была тогда современных удобств. Все было так пропитано провинциальным духом, что появление на улице чужестранцев, на которых теперь никто и не оглянется, вызывало всеобщее удивление и любопытство. Увидев, как несколько расфуфыренных брабантцев вздумали пускать пыль в глаза населению Амстердама, даже комедиограф Бредеро почувствовал необходимость излить свое негодование на бумаге.

С каждым днем все яростнее дуют зимние ветры. На улицах неделями не сходит снег, скрипящий под ногами, а по каналам до самых отдаленных пригородов, где раскинулись заливные луга, люди бегают на коньках. Корабли намертво вмерзли в лед. Изо дня в день небо сохраняет свою серую однотонность, и только струи дыма, поднимаясь в воздух, оживляют мертвенно-неподвижный покой. Солнца все нет. Уже давно с криком летят с севера вереницы гусей; их резко очерченные фаланги все чаще появляются в небе. Корнелия каждый вечер возвращается домой с горящими щечками; вволю набегавшись на коньках, она валится с ног и сразу же засыпает крепко и глубоко. Из окна Рембрандт наблюдает за конькобежцами. Погруженный в воспоминания, он тихонько смеется. Титус и Хиллис отправляются на коньках в окрестности Амстердама, скользят по безмолвным озерам, на девственный снежный покров которых еще не ступала нога человека, перебираются через низкие плотины, мимо дренажных водоемов и примерзших баркасов, и, подгоняемые северным ветром, возвращаются на людные ледяные дорожки в городе. Купол ночного неба — как из хрусталя. Круглые звезды холодно мерцают. Они словно ожерелья из про» хладных блестящих камней. Белые крыши поблескивают от инея.

На ночь Корнелия выставляет наружу ботинок, набитый сеном и ржаным хлебом, и из слухового чердачного окна следит за ним тревожным взглядом. Между окоченевшими башнями и застывшими домами по полям и дорогам со слежавшимся и промерзшим снегом через несколько дней явится Санта Клаус и непременно принесет ей ярко раскрашенный мяч и главное большую куклу, Ангенитье как раз выпала из люльки и, о ужас, сломала себе шею. А как может маленькая девочка жить без куклы?


предыдущая глава | Рембрандт | cледующая глава