home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



II

Вдова трубача, грубая женщина, прежняя экономка Рембрандта, пользовалась еще его благосклонностью, а Хендрикье Стоффельс уже полновластно хозяйничала на кухне; когда же выяснилось, что экономка обкрадывала своего хозяина и чуть ли не вся улица сбежалась смотреть, как люди в черном, явившиеся из исправительного заведения, уводили ее, Хендрикье стала управлять всем домом.

Хендрикье Стоффельс — маленькая шатенка, ей нет еще тридцати. Крошку Титуса она боготворит. Он приносит ей вожделенные радости материнства. Она прижимает к груди хрупкого темноглазого мальчика и горячо ласкает его, словно животное своего детеныша, и Титус ее любит больше всех, называет мамой, будто и в самом деле это она родила его.

С отцом Титуса она редко разговаривает. Ома знает, что ее предшественница жила с ним и в то же время обманывала его, покусившись на честь, на прошлое и на деньги Рембрандта. Поэтому Хендрикье робеет перед хозяином. Она даже довольна, что он думает, видно, совсем о другом, когда рассеянно дает ей какое-нибудь поручение.

Порой она замечает, что его тяготят заботы и что ему трудно уследить за всем в доме; однако она не осмеливается предложить ему свою помощь. Деньги, которые он дает ей на хозяйство, ома бережет, как свои собственные. Она старается экономить и тщательно проверяет расход и приход. Иной раз исчезают довольно значительные суммы. Но ей известно, что хозяин сам обкрадывает себя. Он никогда не может устоять перед соблазном владеть всем, что его восхищает; однажды, делая в городе закупки, она увидела его на аукционе; из-за какой-то картины он схватился с человеком, бывавшим раньше у них в доме; суммы, которые они, точно одержимые, выкрикивали друг другу в лицо, смутили и испугали ее. Она видит, как в мастерской хозяина накапливаются сокровища: редкостное оружие, шлемы, огромные причудливой окраски раковины, сверкающие восточные ткани, драгоценные камни, картины и гравюры — отдельными листами и целыми кипами.

Не раз испытывает Хендрикье тревогу и страх. Она воспитана в скромности, набожна. По воскресеньям три раза на день ходит в церковь и ужасно боится суровых, одетых в черное мужчин, сидящих на высоких скамьях старейшин. Пожалуй, больше, чем громовых слов, изрекаемых с амвона. Порой ее терзают сомнения: подобает ли ей находиться в таком доме, как у Рембрандта? Поведение хозяина часто кажется ей греховным, поступки — предосудительными, расточительность — легкомысленной, чуть не языческой; картины со странными полуобнаженными или фантастически разряженными фигурами, вольные разговоры учеников, роскошная мебель в прихожей и в гостиной — все это ошеломляет и отпугивает ее. Не в силах больше выносить такую жизнь, она, лежа в своей маленькой чердачной каморке, снова и снова принимает решение вернуться в родное село.

Но каждый раз что-то удерживает ее; вначале — любовь к Титусу, а теперь, этим летом, чувство, в котором она пока не может, не смеет себе признаться.

Она замечает, что хозяин становится все молчаливее, избегает людей, замыкается в себе. Его спальня расположена под ее каморкой. Странную ведет он жизнь! Что, в сущности, она о нем знает? Действительно ли он такой вольнодумец, как все твердят? Она видит его лишь мельком. О чем он думает, что делает весь день, остается для нее загадкой.

Но все же она внимательно присматривается к нему и втихомолку восхищается, несмотря на тайный страх, который он ей внушает. Она знает, что он знаменит; она видела огромные и удивительные картины, которые он написал; они висят повсюду, даже в прихожей. Это какие-то смущающие душу, загадочные изображения; далеко не все в них ей понятно, и часто они пугают ее; по вечерам, когда на картины падает сверху тусклый свет, она не решается взглянуть в их сторону — ведь огромные золотые фигуры шевелятся, как призраки, она это знает наверняка — и скорее пробегает мимо, к светлому огоньку своей кухни.

Странную и одинокую жизнь ведет ее хозяин.

Зато каким ласковым и простым бывает он за столом! Приглушенным голосом он читает молитву, и это в тысячу раз приятнее, чем визгливые выкрики сухопарого церковного причетника во время богослужения.

А теперь, вот уже сколько времени, этот низкий, приглушенный голос звучит устало; хозяин стал еще рассеяннее. Она видит, что он чем-то глубоко подавлен, как будто потерял бесценное сокровище. Что его мучает? Отчего он страдает?

Хендрикье с удивлением чувствует, как в душе у нее растет жалость и нежность к одинокому отцу Титуса. Она не раз ловит себя на том, что ей хочется по-матерински прижать к себе и погладить эту голову с широким низким лбом и беспорядочными прядями уже седеющих волос; ей приходится сдерживать желание приласкать его, когда она видит, как устало закрывает он библию в коричневом кожаном переплете и молча, молитвенно сложив ладони, наклоняется над столом. Нет, так кротко, так скромно вольнодумец не может себя вести, — в этом Хендрикье убеждена.

По утрам, сама того не замечая, она все дольше смотрится в зеркало. Роста она небольшого, но прекрасно сложена; у нее пышные, округлые формы; ее молодое лицо цветет живым румянцем; густые каштановые волосы отливают красивым блеском.

Она никого еще не любила. В ее родном селении ей никто не нравился.

А что же теперь?

Каждое утро, прежде чем одеться, она лежит обнаженная на прохладной простыне, сладко потягивается и предается мечтам.

Вместе с нежностью в ней просыпается желание.


предыдущая глава | Рембрандт | cледующая глава