home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XI

Осенью Титус сделал открытие, которое очень испугало его. В выдвижном ящике потайного шкафчика он нашел копии долговых расписок, по-видимому, незамеченных писцом судебного исполнителя при объявлении о несостоятельности Рембрандта. Все они, без исключения, были выписаны на имя Хармена Беккера, и сумма долга нагнала на Титуса изрядный страх…

Несколько дней он раздумывал, как быть. Наконец решил отправиться с бумагами в канцелярию судебного исполнителя и посоветоваться с чиновниками, как ему поступить.

Долговязый, бледный конторщик с прилизанными волосами слушал Титуса, стараясь подавить какую-то странную усмешку — не то ироническую, не то сочувственную. Титус охотнее посоветовался бы с кем-нибудь другим. Этот субъект за высокой перегородкой был ему несимпатичен. И все же он преодолел свою неприязнь. Ведь канцелярия судебного исполнителя — официальное учреждение, обязанное помогать каждому, кто нуждается в совете, независимо от того, кто он. Не все ли равно в конечном счете, от кого получают нужную справку: от несимпатичного или располагающего к себе чиновника? И Титус изложил свое дело.

Чиновник передернул плечами, просмотрел бумаги и сложил руки на столе, тщательно соединив кончики пальцев.

— Долговые расписки не потеряли своей силы; но будь я на вашем месте, господин ван Рейн, я бы лучше помолчал об этом, — сказал он и сразу же порывисто отвернулся, схватил перо и продолжал писать, как будто посетителя и в природе не было.

Титус сдержанно откланялся и пошел прочь, так и не приняв определенного решения. Совет писца показался ему сомнительным, и опасным. Однако для начала Титус, пожалуй, попробует последовать ему. Впоследствии он, во всяком случае, сможет сослаться на него.

Недели две спустя в антикварную лавку вошел человек. Титус выжидающе поспешил навстречу предполагаемому клиенту. И испугался. Он увидел перед собой ван Людига, стряпчего. Титус заметил холодный блеск его глаз и понял, что тот знает о долговых расписках. Ясно, что он пришел как защитник интересов Беккера. У Титуса даже во рту пересохло. Всех кредиторов и преследователей Рембрандта он ненавидел исступленной, слепой ненавистью. Он понимал, что эта ненависть, быть может, несправедлива и незаслуженна и что по-своему кредиторы, возможно, даже правы, и все же он ненавидел их. Никогда не мог он отделаться от мысли, что растущая молчаливость и замкнутость отца, приведшая почти к полному его отчуждению от семьи, как раз и является следствием бесчеловечной жестокости, с которой эти самые кредиторы травили и мучили Рембрандта, объявленного банкротом.

Стряпчий пронзительно посмотрел на Титуса. Титус почувствовал пытливый взгляд колючих, холодных глаз. Невидимому, ван Людиг не ждал такого спокойного — пусть внешне — и гордого приема. Он призадумался, его уверенность как будто поколебалась при виде этого молодого человека в коричневом костюме, устремившего на него большие проницательные глаза. Ван Людиг перевел взгляд на руки Титуса. На одном из его тонких пальцев он увидел перстень с крупным рубином из наследства Саскии. «Такие драгоценности к лицу только подлинным аристократам, — со злобой подумал ван Людиг. — Что он о себе возомнил, этот мальчишка?» — И все же он колебался. Было что-то такое в манерах сына Рембрандта, что заставило старого крючкотвора воздержаться от привычной грубой бесцеремонности. Он откашлялся, подыскивая нужные слова. Но вот он встряхнулся. Неужели же ван Людиг позволит себе спасовать перед сыном своего кузена — надменного выскочки? Этот молокосос ничем не лучше его, ван Людига, хотя и выглядит, как испанский гранд! Ван Людиг прочистил горло и положил руку на стол.

— Я явился по поручению Хармена Беккера, — произнес он.

Титус кивнул. Значит, он не ошибся. Писец судебного исполнителя предал его и рассчитывает, конечно, погреть руки на этом дельце.

— Я так и понял, ван Людиг, — спокойно ответил Титус.

Затем он подошел к шкафчику, извлек долговые расписки и разложил их перед стряпчим.

— Я их только недавно нашел, — пояснил он.

Недоверчивая ухмылка стряпчего привела его в бешенство. Он готов был броситься с кулаками на этого субъекта. Не зная, что делать, он положил было руку на документы, и в тот же миг кто-то мягко, но с силой отвел его в сторону и стал на его место.

Титус глубоко перевел дыхание.

Отстранив сына, великий художник повернулся к ван Людигу. Он вошел, по-видимому, очень тихо: во всяком случае, ни стряпчий, ни Титус не слышали его шагов. Подавшись вперед, он грозно шел на стряпчего.

Ван Людиг перепугался было, по быстро взял себя в руки: ведь претензии его вполне законны и он в своем праве. Выпрямившись во весь рост, он ехидно улыбнулся и прищурился.

Рембрандт подошел к нему вплотную. Лицо его исказилось от гнева и волнения, веки и усы вздрагивали. Он заговорил с такой ненавистью, что стряпчий в страхе попятился… Голос художника прерывался, он звучал хрипло и глухо.

— Я сразу узнал тебя, ван Людиг… Ты опять вторгаешься в мой дом. Меня не интересует, зачем ты пришел… Мне безразлично, являешься ли ты как добрый или как злой вестник, я не удивился бы даже, если бы оказалось, что тебя подослали эти господа из ратуши… Но так или иначе, а в моем доме я больше не потерплю тебя. Ты, может быть, думаешь, что я постарел и уже не способен, как бывало, поднять на воздух человека?.. Ошибаешься. Тебя я еще смогу вышвырнуть из моего дома — и сделаю это немедленно, если ты не…

Рембрандт грозно выпятил грудь. Титус схватил отца за руку, но художник отстранил его. Он засучил широкие рукава своей рабочей блузы. Руки у него были жилистые, смуглые и слегка поросшие волосами. Титус впился взглядом в эти руки — он так редко их видел. А ведь это те самые руки, которые носили его, когда он был младенцем.

Эти руки ставили холсты на мольберт и снимали их, чтобы повесить на стену рядом с другими, ранее законченными произведениями. А теперь они, эти руки, готовы драться за последнее достояние… Растроганный Титус подумал: отец прав, он борется за то малое, что принадлежит ему. Порывисто шагнул он к Рембрандту и встал плечом к плечу с мим, выпрямившись во весь рост и кипя гневом.

Ван Людиг окинул их взглядом. Старый, седовласый человек, широкоплечий, согбенный, но еще довольно мускулистый, и юнец, хрупкий, с видом разгневанного рыцаря. Четыре сжатых кулака. Две пары глаз, указывающих ему на дверь…

Он пожал плечами — что поделаешь, форс-мажор — и отступил. Оба ван Рейна следовали за ним шаг за шагом. Рембрандт засмеялся презрительно, скрипнув зубами.

— Скажи своим клиентам — я не знаю, кто они, — что я не желаю иметь с тобой никакого дела, — бросил он, и Титус поразился величественно-уничтожающей брезгливости, прозвучавшей в гордом отцовском смехе.

— Если они желают разговаривать со мной, пусть сами приходят сюда! — крикнул Рембрандт вдогонку ван Людигу и захлопнул дверь.

Рембрандт и Титус посмотрели друг на друга. Титусу захотелось рассмеяться, но он воздержался. Внезапно Рембрандт побледнел и задрожал. Всей тяжестью он навалился на сына. Тот испуганно подхватил грузное тело отца. Глаза у Рембрандта закатились.

— Воды!.. — в ужасе закричал Титус.

Прибежала Корнелия. Вместе они довели отца до скамьи и усадили. Рембрандт медленно пил. Улыбнулся. Титус и Корнелия увидели, как постепенно кровь снова прилила к его лицу. Потом он встал. Титус попробовал было насильно усадить его, но отец отвел его руку. Глядя Титусу в глаза, он сказал:

— Других… я всегда презирал… иногда побаивался. Но этого… этого я возненавидел с первого взгляда, с первой встречи. И он это знает. Рассчитайся с ним за меня, Титус…

Рембрандт выпрямился и направился к лестнице, ведущей в мастерскую. Титус, озабоченный, шел следом.

— Побереги себя, — попросил он отца.

Рембрандт с улыбкой обернулся к сыну.

— Не беспокойся, я еще достаточно крепок, — медленно проговорил он. — Но думал ли ты когда-нибудь, что ненависть может довести до обморока?

Глядя на отца, Титус резко дернул головой.

— Да, — решительно сказал он, — и со мной такое могло бы случиться.


Титус долго чувствовал себя виноватым. Бережное отношение к отцу мешало ему в свое время рассказать об этих проклятых долговых расписках. Молодому ван Рейну было ясно, что Беккер не удовольствуется тем, что произошло. А у него, Титуса, денег все нет да ист! Они едва сводят концы с концами, и на том спасибо. Беккер же, разумеется, будет требовать свое, а за ним ведь право и сила. Титус чувствовал, что мужество изменяет ему. Опять подкрадывалась знакомая тупая расслабленность, — тошнотворное ощущение, что все эти тревоги ему не по плечу. Тревога не закаляет человека и не делает его решительным, наоборот, она ослабляет внутреннюю сопротивляемость. Что если она отнимет волю к жизни и у него, как уже отняла ее у Рембрандта? Дрожь пробирала Титуса при мысли о будущем. Вряд ли он способен оказать должное сопротивление черной нужде. Значит, Рембрандту грозит бедность — вот уж и теперь никто не покупает его картин и гравюр…

Еще раз Титус собрал все свои силы. Так не может продолжаться. Он должен действовать решительно.


Тиция Коопаль смотрит сквозь полуопущенные веки на племянника, сидящего перед ней в кресле. Она чувствует, как ею одновременно овладевают удовлетворение и жалость, любопытство и гордость. У Саскии великолепный сынок! Каким смуглым и рыцарственным мужчиной он стал с тех пор, как она видела его в последний раз шестнадцатилетним пажем в доме ван Лоо. Что-то зашевелилось в ней — какая-то мягкая материнская влюбленность в дитя своей покойной сестры. Она не посмела погладить его по волосам и прикоснуться к его спокойно лежащей руке, но велико было внезапно охватившее ее желание сделать это.

Из всех сестер ван Эйленбюрх Тиция была самой живой: фрисландка, чувственная и легко воспламеняющаяся, она была воплощением любви. Ей не хватало кротости и спокойствия Саскии, замкнутости и надменности Эммы. Она знала себя: знала, что ждет ее, когда выходила замуж за Франса Коопаля. Брак положил предел ее вольной и бурной жизни. Тиция сама пожелала этого; она поклялась в верности мужу и честно соблюдала свою клятву. И не из страха или моральных предрассудков. Голос природы был в ней слишком силен. Девушкой ока ни в чем пс могла отказать своим поклонникам, но, выйдя замуж, повела себя по-иному. Это жизнерадостное создание, женщина до корней волос, мечтала о детях, цветах жизни. Она вышла замуж, но детей не было. Рядом со строгим мужем, самоотверженно и благоговейно влюбленным в нее и непоколебимо верным, поуспокоилась и сама Тиция Коопаль.

И вот она сидит в своей запоздалой зрелой красоте против молодого человека, который годится ей в сыновья. Она встретила его сочувственно и гордо, с любопытством и радостью. Она смотрит на него и любуется. Голос у Титуса тихий, медлительный и такой застенчивый, а в глубине глаз притаились мрачные мысли. Тиция Коопаль видит, что Титус скрытен и ему тяжело живется. Она все поняла. Ей даже не к чему слушать, что он рассказывает. Темные глаза молодого человека и пальцы, смущенно бегающие по полям шляпы, красноречиво говорят за себя. В доме Рембрандта поселилась тревога. Тиции ясно, что преодоление этой тревоги не по плечу Титусу: все в нем выдавало слабодушие. Из слов его она заключила, что он боготворит отца. Внезапно и перед ней Рембрандт предстал в новом свете. Этот молодой человек, всем своим обликом и нравом так напоминающий Эйленбюрхов, молится на своего отца-крестьянина. При всем знании людей, при всей своей женской чуткости Тиция Коопаль никогда раньше так отчетливо не представляла себе значения Рембрандта как художника. Это ведь живописец, великий мастер. Гений возвысил его над крестьянским происхождением. Теперь она поняла это. Лейденский крестьянский парень, который, наперекор ее семье, отважился жениться на Саскии, — отнюдь не выскочка. Сестра Тиции любила его. Титус тоже любит его… Мечта Тиции о сыне, которого она так страстно желала, ожила с появлением Титуса. Она почувствовала, как ее обожгли немые слезы, и украдкой утерла их. Почему у нее не было сына?

Когда Титус взглянул на нее, полный чаяний и страха, он увидел мягкую и светлую улыбку.

— Я помогу тебе, — сказала она. — Сколько тебе нужно?

О, какую радость доставили ей внезапно просветлевшие глаза Титуса! На миг рука ее точно заблудилась… Но Титус схватил эту руку и склонился над ней. Возлюбленный и сын… Тиция дерзнула помечтать под его поцелуй…


предыдущая глава | Рембрандт | cледующая глава