home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6 Опять война

Личным практическим (в отличие от риторики) вкладом Рузвельта в дело Антигитлеровской коалиции стало подписание 3 сентября 1940 года договора об «эскадренных миноносцах в обмен на базы» между Великобританией и США. Это соглашение не было достигнуто в одночасье. Черчилль, в более императивной форме, чем он себе обычно позволял в общении с Рузвельтом, писал тридцатого июля: «Я не понимаю, почему при существующей ситуации Вы не можете прислать мне 50–60 ваших самых изношенных эсминцев… Господин Президент, с глубочайшим уважением, должен сообщить Вам, что наступил критический момент в мировой истории, когда это необходимо осуществить немедленно». Договор был заключен пятью неделями позднее; он был выгоден для американцев не менее чем для британцев. Соединенные Штаты получили в долгосрочную аренду ряд ценных военных баз от Ньюфаундленда до Вест — Индии. Великобритания получила эсминцы, но они были настолько давние, что к февралю 1941 года только девять из них были пригодны к использованию, несмотря на недостаток кораблей во флоте Великобритании.

Тем не менее, Черчилль был благодарен, и двадцатого августа, еще до того, как о договоре можно было говорить во всеуслышание, хотя он уже был готов к подписанию, Черчилль произнес одну из своих наиболее памятных речей об англо — американских отношениях. Он сравнил их с течением большой реки: «Я не смог бы остановить этот поток, даже если бы захотел; никто не может его остановить. Как и Миссисипи, эта река непрерывно несет свои воды вперед. Только вперед. Пусть она будет полноводной, безбрежной и движется вперед, неумолимо, неудержимо, благотворно, к новым землям, к лучшим временам». Черчилль, конечно, пытался вести тонкую линию заигрывания с целью заставить Рузвельта принять его сторону. «Никогда ни один любовник не добивался внимания любовницы так решительно, как я добивался внимания Франклина Рузвельта», — скажет он через несколько лет [69]. И Черчилль делал это потому, что хорошо знал: Великобритания может стать важным бастионом сопротивления и в состоянии отсрочить поражение, но она никогда без помощи Соединенных Штатов не сможет одержать победу.

За неделю до того, как Черчилль произнес свою речь, Рузвельт с трудом преодолел гораздо более серьезный экзамен на прочность нервов, который имел мало отношения к внешнему миру, и Британии в частности. Тринадцатого августа к Закону о воинском призыве была принята поправка об увеличении срока службы на шесть месяцев (Сенат принял ее с приличным запасом — соотношение голосов составило 50 к 45, хотя не все демократы присутствовали на заседании). Однако в Палате представителей разница была только в один голос «за» — 203 к 202. Без такого закона США остались бы без эффективной армии, а ФДР так и остался бы пастырем, проповедующим высокую мораль по причине собственного бессилия. Невозможно переоценить, какое сильное впечатление произвела на Рузвельта столь ничтожнейшая разница в голосах. Она только подчеркнула его инстинктивное ощущение той опасности, которой он подвергался, рискуя свалиться в пропасть. А еще она вызывала раздражение некоторыми членами администрации, в частности Айксом и самоуверенным новичком — республиканцем Стимсоном, которых поддерживали Нокс и министр юстиции Роберт Джексон, не понимавшие нежелания Рузвельта быть на шаг впереди общественного мнения.

Насколько же изменила взгляды и поведение Рузвельта избавительная победа на выборах и переизбрание на третий срок? В действительности, его взгляды не изменились — он всегда был интуитивно настроен против фашизма и потому радел за его уничтожение — но его поведение изменилось разительно. В то время как в США проходили выборы, Британия страдала от массированных ночных бомбардировок. Эти события вызвали более мощную волну сочувствия со стороны Америки, чем шесть месяцев назад. Американские корреспонденты во главе с Эдвардом Р. Марроу, с его бархатным голосом, проживавшие в отеле «Савой», большей частью окруженные роскошью и созданным ими же беспорядком, рисовали яркие картины упорства и стойкости Лондона. Эти репортажи оказали больше поддержки, чем репортажи тех дней, когда Вермахт шагал по Франции, а приходящая в упадок Британия, казалось, немногим лучше сможет противостоять немцам.

Существовало несколько признаков того, что Рузвельт внимательно прислушивался к мнению американцев вместо того, чтобы вести страну за собой. Однако в декабре 1940 года он принял два по — настоящему важных решения, оба в какой-то степени были ответами на письмо Черчилля от восьмого декабря, составленное после многих черновых вариантов. Джеймс Макгрегор Бернс назвал его, немного преувеличив, «вероятно, самым важным письмом в его [Черчиля] жизни». Хотя в нем содержались и некоторые моменты второстепенной важности, оно, по сути, являлось воззванием к США оказать более серьезную поддержку (хотя нет, Черчилль убеждал президента предоставить Британии «обширную экспедиционную армию США») для битвы на севере Атлантики с целью ведения эффективных действий, в виду нынешней непосредственной угрозы. В письме также заключалась просьба о том, чтобы его страну не «пустили по миру» из-за требования США о наличной оплате по каждой единице оборудования. «Если, как я думаю, вы убеждены, господин Президент, — твердо закончил Черчилль, — что разгром нацистов и фашистской тирании является делом большой значимости для народа Соединенных Штатов и западного полушария, вы воспримите это письмо не как призыв о помощи, а как изложение минимальных требований, необходимых для достижения общей цели».

Президент получил письмо во время десятидневного круиза по Карибскому морю, в котором, помимо личного штата служащих, его сопровождал только Гарри Гопкинс. Немедленной реакции не последовало. Затем, по словам Гопкинса, несколько дней спустя, вечером «он [президент] вдруг выдал ответ — целую программу». Так на свет появился Закон о ленд — лизе.

Затем, по возвращению в Вашингтон, последовали две недели интенсивной работы и формирования окончательных решений. Результаты были предъявлены на пресс — конференции семнадцатого декабря. Речь была ярким примером самоуверенности Рузвельта и его любви к несколько хаотичному отступлению от формы — стилю, которого он придерживался во многих своих важных выступлениях. Черчилль, вероятно, считал пресс — конференции недостаточно резонансными способами выражения своей позиции и чувствовал сомнения (притворные) по поводу своей способности изложить самые важные слова в единственной плохо подготовленной речи. «Итак, что я намерен делать, — начал Рузвельт свою главную мысль с интонацией, которую можно было бы принять за полную сомнений убежденность, — так это изъять из обращения денежные знаки… избавиться от глупого и бестолкового разговора о деньгах». Затем он продолжил речь, приведя пример одного из наиболее известных сравнений двадцатого века.

«Итак, разрешите привести пример: предположим, дом моего соседа горит, а длина моего садового шланга четыреста или пятьсот футов. Если я возьму свой садовый шланг и соединю его с его гидрантом, я смогу помочь ему погасить пожар. Ну, как мне поступить? Я же не сообщаю ему до того как гасить огонь: „Сосед, мой шланг стоит пятнадцать долларов; тебе придется заплатить мне за него пятнадцать долларов“. Как назвать такую сделку? Мне не нужно пятнадцати долларов — мне нужен мой садовый шланг после тушения пожара. Хорошо. Если шланг не пострадает от огня, не получит повреждений, сосед отдаст его и будет премного благодарен за помощь. Но предположим, что шланг все же испорчен огнем — весь в дырах. Нам для этого не понадобится соблюдать слишком уж серьезных формальностей. …Он говорит: „Ладно, я возмещу тебе ущерб“. В итоге, если я получу прекрасный садовый шланг назад, я буду доволен».

Это сравнение было так же невероятно безыскусным, как и вводило в заблуждение. Каким образом он представлял, что Британия вернет ему танки и эсминцы в целости и сохранности после войны или восстановит их, если бы они были разбиты в пух и прах, или какую бы пользу такая техника принесла США, если бы ее вернули, остается неясным. Однако речь возымела свой эффект и получила положительный отклик американского народа, а также давала огромное преимущество, поскольку, несмотря на несколько выступлений Рузвельта, в этом полумраке между миром и войной два шага вперед не были ослаблены одним шагом назад на последующей пресс — конференции. Вероятно, было очень выгодно начать с пресс — конференции, а не с высокопарной речи, острые моменты из которой он слишком часто отрицал при встрече с прессой на следующий день.

В этот раз дополнительная встреча произошла в форме «беседы у камина» вечером 29 декабря, когда он, несмотря ни на что, подтвердил свое заявление. «Опыт последних двух лет, — начал Рузвельт, — несомненно доказал, что ни одна страна не может унять нацистов. Никому не под силу превратить тигра в котенка, просто почесывая его за ушком». Единственной оговоркой было: «В планах нашей национальной политики нет места войне. Ее единственная цель — уберечь страну и народ от цепких лап войны». Но ФДР быстро добавил: «Мы должны быть величайшим арсеналом демократии».

Вторым ключевым моментом того периода стало решение ФДР отправить в январе 1941 года Гарри Гопкинса с миссией в Англию. Гопкинс прибыл на гидросамолете девятого января; его встретил Брендан Брэкен, верный Пятница Черчилля, в порту города Пула, на побережье Дорсета. Гопкинса препроводили в Лондон, где его ожидал Черчилль, устроивший в его честь легкий ленч тет — а-тет, который продолжался до четырех часов. Затем Черчилль пригласил его с собой на выходные в Дичли — Парк, на севере Оксфордшира, который считался безопаснее резиденции Чекерс в безоблачные ночи, где представил его своим самым лихим друзьям. После этого, в ходе первого визита, который затянулся на месяц с небольшим — это вдвое дольше ожидаемого — Гопкинс провел одиннадцать вечеров, обедая с Черчиллем, три выходных дня подряд он был его гостем в Чекерс, а также еще раз посетил Дичли. Из Дувра он видел занятый врагом противоположный берег Па-де — Кале, а еще побывал в Шотландии. Кроме того, ему показали флот в гавани Скапа — Флоу, после чего он наблюдал, как Черчилль решает вопросы с лейбористским муниципалитетом Глазго, который являлся одновременно центром «Красного Клайдсайда» и важным центром кораблестроения и военной промышленности.

Прием был великолепным и блестяще сработал, но такой эффект основывался на настоящем, хотя удивительном, родстве душ между Черчиллем и Гопкинсом. По сути, это стало возможным еще и потому, что Гопкинс, бедный мальчик из Су — Сити, ставший социальным работником в 1920–е и 1930–е, был, как многие из близкого окружения Черчилля, искушенным в житейских делах аутсайдером с небезупречной репутацией. У него был язвительный юмор, он любил делать ставки на ипподроме и чувствовал себя как дома в любой компании, где настроения были далеки от ханжеских. Вначале расположение Черчилля было основано на крайней точке зрения, выраженной Брэкеном, но принадлежащей Черчиллю, о том, что Гопкинс «был самым важным гостем, которого он когда-либо принимал в своей стране». А потом события развивались сами собой. По — моему мнению, Черчилль и Гопкинс были ближе, чем Черчилль и Рузвельт, в том плане, что они чувствовали себя непринужденно в компании друг друга. Две великие суперзвезды двадцатого столетия, два лидера западного мира, которые, объединившись, выиграли Вторую мировую войну (хотя им и потребовалась мощная поддержка со стороны Сталина), на самом деле нуждались в своих собственных свободных орбитах, несмотря на то, что периодически они были довольны общением друг с другом [70]. Гопкинс был важным связующим звеном между ними, но Черчилль был настроен иметь дело именно с этим отдельным звеном, а не с его начальством.

Пятнадцатого января Гопкинс произнес свое наиболее известное высказывание на обеде в Глазго в довольно тесном кругу (вероятно, человек тридцать). Находясь под впечатлением событий того дня и, вероятно, оказанного гостеприимства, он процитировал слова из Книги Руфи, говоря об англо — американских отношениях: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом». И добавил: «До самого конца». На глаза Черчилля навернулись слезы, впрочем, их всегда было достаточно легко вызвать, но в этом случае — обоснованно. Для него этот момент был таким же решающим, как и новости из Перл — Харбор с последующим вынужденным вступлением в войну США.

Тем не менее, при безнадежных обстоятельствах начала 1941 года Великобритания не смогла бы выжить благодаря одной лишь Книге Руфи, потому Рузвельту пришлось предпринять определенные действия в поддержание эмоциональных слов Гопкинса. Таким действием стало принятие Закона о ленд — лизе. В середине февраля Рузвельт провел его через Палату: 260 конгрессменов проголосовали «за», 160 — «против»; в середине марта ленд — лиз одобрили в Сенате. Что еще важнее, Соединенные Штаты взяли на себя ответственность за западную половину Атлантики. Девятого апреля США получили право создавать базы в Гренландии, а через два дня Рузвельт заявил, что он расширяет границы территории, которую будет патрулировать флот США на полпути между крайней западной точкой Африки и крайней восточной точкой Бразилии. Такой была непосредственная и предсказуемая реакция на крайнюю беспомощность Великобритании тех времен, когда действия немецких подводных лодок служили серьезным препятствием в функционировании североатлантических водных путей. Ленд — лиз не представлял бы ценности, если бы материальная составляющая, сколько бы за нее ни платили, не могла быть получена иначе, кроме как ценой неприемлемых потерь в море. Это также означало, что Черчилль мог утешать себя мыслью о том, что такие потери помогли осуществить его идею фикс о вступлении США в войну. Действительно, события, произошедшие в течение восьми месяцев между этим периодом и нападением на Перл — Харбор, несмотря на желание Гитлера не провоцировать Америку, приблизили США к вступлению в войну. Если бы не существовало проблемы Японии, сложно представить, сколько времени понадобилось бы осторожному Рузвельту, несмотря на его воинственность в 1914–17 гг., чтобы последовать примеру Вудро Вильсона и начать войну за Атлантику. Его обязательства по обороне судоходных путей усилились после принятого в июле 1940 года решения ввести вместо английских войск американские войска в Исландию. Очевидно, что ФДР очень хотел помочь Великобритании, но опасался идти впереди общественного мнения и мнения Конгресса.

Шаги, предпринятые американцами в какой-то степени стали компенсацией за неудачи в Европе. В начале апреля 1941 года немцы напали на Югославию и Грецию. Через неделю агрессоры были в Белграде. Через две недели Греция была разгромлена и вынуждена капитулировать. В это время на территории Югославии и Греции находились британские войска в количестве 55 тысяч человек. Британцам отрезали путь отступления в Египет, многие из них погибли. Греки и британцы отступили на остров Крит, против которого немцы провели блестящую воздушно — десантную операцию. Крит держал оборону до начала июня, но вынужденная эвакуация, увековеченная в одном из томов трилогии о войне « Офицеры и джентльмены»Ивлина Во, добавила в копилку Британии еще одно поражение. В то время ходила беспощадная шутка о том, что в военной науке британцы только в одном превосходили Германию — в искусстве отступать, поскольку намного чаще практиковали отступление. Если не считать бои за Великобританию, немцы, очевидно, все еще выигрывали эту войну.

Тем не менее, Рузвельт продолжал свою политику в надежде, что события продвинут США в сторону усиления политики вмешательства. 25 апреля на заседании Кабинета он сообщил всем недовольным, что расширение зоны патрулирования Атлантики было «шагом вперед». Стимсон ответил: «Что ж, я надеюсь, вы продолжите шагать, господин Президент. Шагайте», — остроумная реплика, которая вызвала смех и одобрение за круглым столом. Несколько членов Кабинета отметили, что они никогда еще не слышали, чтобы с президентом говорили таким тоном в его собственном Кабинете министров. Обычно, будь то заседание Кабинета или пресс — конференция, президент произносил шутки, на которые аудитория реагировала льстивым смехом. То, что в этот раз ситуация была кардинально противоположной, отображает недостатки назначения республиканца, пожилого человека, которому было нечего терять, в котором нуждались больше, чем он сам нуждался в ком-то: всегда очень сильная позиция для номинального подчиненного.

Некоторые полагали, что Рузвельт в начале лета 1941 года искал повод, который Гитлер старался ему не дать. Вероятно, наиболее значительным вкладом Рузвельта в июне было решение не осложнять ситуацию, когда Гитлер начал операцию «Барбаросса» против России, а Черчилль хотел предложить помощь Советскому Союзу. По этому поводу Черчилль произвел на свет (в частном разговоре) острохарактерный афоризм: «Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы замолвил за дьявола словечко». Парадокс заключался в том, что Черчиллю, более чем Рузвельту, приписывали серьезные антикоммунистические настроения (почти навязчивые). С другой стороны, ФДР руководил страной, в которой антикоммунистический невроз был выражен сильнее, чем в Британии. Кроме того, Рузвельт более чутко прислушивался к общественному мнению, чем Черчилль. Немедленным следствием восторженного согласия Рузвельта стало то, что они с Черчиллем сошлись во мнении предоставить помощь России. Таким образом, в течение двадцати четырех часов после нападения Германии Черчилль выступил по радио с речью, главным положением которой стало: «Любой человек или государство, которое борется против нацизма, получит нашу поддержку». В отношении Белого дома он не рисковал.

Таким образом, ответ на вторжение Гитлера в Россию не навредил англо — американским отношениям. Наоборот, Рузвельт и Черчилль были тесно связаны, хотя и не стальными обручами, в мрачной уверенности, что Красная Армия сможет держать оборону против Вермахта лишь несколько месяцев, но в их общих интересах было растянуть это время как можно на дольше.

Тем временем полным ходом шли приготовления к встрече, спланированной Гопкинсом, между его старым (но не развенчанным) героем Рузвельтом и его новым героем Черчиллем. Стремление прояснить ситуацию с обеих сторон явилось толчком к совместным действиям. Встреча состоялась в заливе Пласентия, Ньюфаундленд, в середине августа 1941 года. ФДР прибыл на американском крейсере, на который он тайно пересел с президентской яхты близ острова Мартас — Винъярд. Черчилль из более скромной по размерам страны пожелал прибыть на большем корабле с тем оправданием, что ему пришлось пересечь океан, а не просто обогнуть восточное побережье Америки. В первый же день (в субботу) Черчилль отправился приветствовать Рузвельта на американский корабль Augusta.На встрече премьер — министр передал ему письмо от Короля Георга VI, по своему содержанию напоминающее рекомендательное. По какому-то удивительному стечению обстоятельств и потому, что монарший государственный визит в США 1939 года включал выходные в Гайд — Парке, на тот момент король знал Рузвельта гораздо лучше, чем Черчилль. Рузвельт принял письмо и его предъявителя со словами, вселяющими надежду — «наконец-то мы встретились».

В первый же день Черчилль отобедал и отужинал на корабле Августа: на обед были приглашены только Рузвельт, Черчилль и Гопкинс, на ужин — весь высший офицерский состав обеих стран [71]. После этого Черчилля попросили дать оценку военной ситуации. На следующий день Рузвельт нанес визит на британский корабль, где под тяжелыми артиллерийскими орудиями состоялась военно — церковная служба. Выбор гимнов был под стать моменту: « За тех, кто в опасности в море»(в Америке известен под названием « Вечный Боже, спаси и сохрани»), « Вперед, воины Христовы»и « О, Господи, наша помощь в столетьях минувших». Вся команда корабля присоединилась к гимну — Рузвельт и Черчилль были весьма тронуты. Событие, в особенности первый исполненный гимн, впоследствии стало пророческим в отношении британских матросов и офицеров. Многие из них утонули, когда этот большой линкор был потоплен японцами близ полуострова Малакка в Малайзии четыре месяца спустя.

После службы подали английский обед — никакого сухого закона, конечно, — затем последовали два дня официальных встреч. Во вторник после полудня корабли отплыли в разных направлениях. В каком-то смысле наиболее важной частью встречи было установление отношений между начальниками служб двух стран, что стало абсолютно необходимо в 1942, 1943 и 1944 годах. Президент и премьер — министр также сделали значительные шаги навстречу друг другу. Их совместное коммюнике, которое позднее станет известным под названием Атлантическая хартия, привлекло много внимания, но это, пожалуй, было наименее важным событием встречи. Коммюнике, конечно, не обязывало Рузвельта вступать в войну или проводить жесткую линию предупреждения по отношению к Японии, чего хотела Великобритания. Большая часть документа состояла из восьми довольно туманных пунктов послевоенного устройства мира; никакого вреда в ней не усматривалось, но Черчилль инстинктивно полагал, что победа над Гитлером — это значимая военная цель, и Рузвельта могли бы обвинить в том, что он опережает события, провозгласив цели войны, в которую он еще не вступил. В действительности, ФДР уже озвучил военные цели, когда изложил в своем январском обращении «О положении в стране» концепцию Четырех свобод: свободы слова, свободы вероисповедания, свободы от нужды и свободы от страха.

По возвращении в Вашингтон Рузвельт подготовил один из своих знаменитых «танцев» — два шага вперед и шаг назад. Когда его спросили о значении встречи в Ньюфаундленде, он ответил: «Обмен мнениями. Вот и все. Ничего больше». На вопрос о том, приблизились ли США хоть на шаг к тому, чтобы вступить в войну, ФДР сказал: «Я бы сказал, „нет“». Дебаты между изоляционистами и сторонниками вмешательства становились с каждым днем все ожесточеннее. Чарльз О. Линдберг, национальный герой, заявил, что «три наиболее важные группы, которые насильно склоняют страну к войне, — это британцы, евреи и администрация Рузвельта».

Общее отношение к еврейскому вопросу у Рузвельта было несколько противоречивым. Среди его советников было много евреев, и отчаянные оппоненты поносили его «новый курс», называя его «еврейским». Однако иммиграционные законы ограничивали въезд беженцев после жестоких погромов Гитлера, и антисемитизм с хорошими манерами того времени повлиял на Госдепартамент, в частности на друга ФДР из администрации Вильсона, Брекинриджа Лонга, который на тот момент был ответственным за выдачу виз беженцам. Тем не менее, в конечном итоге, как напоминает нам Герхард Л. Вайнберг, Соединенные Штаты «приняли в два раза больше еврейских беженцев, чем все остальные страны вместе взятые — около 200 тыс. из 300 тыс. человек».

Сменяя один испанский танец другим, Рузвельт добавил к каталонской сардане, в которой довольно уныло чередовал шаги назад и вперед, гораздо более сложный танец фанданго с японцами. Здесь трудности были практически бесконечные. Корделл Халл работал над урегулированием проблемы. Периодически на содействие соглашался император Хирохито (однако довольно слабо как для такой богоподобной и величественной особы) вместе со своим премьер — министром, принцем Фумимаро Коноэ, и двумя японскими послами: одним — постоянным, вторым — чрезвычайным. С другой стороны, американский посол в Токио Джозеф К. Грю, как и сам Рузвельт, окончивший школу Гротон, являл собой яркий пример посла, который не перенял местные обычаи и предпочитал держаться жесткой позиции. Точно так же вели себя и Стимсон, Айкс и Нокс. В Японии большинство военных начальников тоже гнули свою линию. В октябре премьер — министр Коноэ ушел в отставку, измученный сложными «па»; ему на смену пришел гораздо более воинственный Тодзио. Несмотря на это, Корделл Халл продолжал вести диалог (говорят, что он провел, по крайней мере, сто часов в переговорах с японским послом Кичисабуро Номура в Госдепартаменте), и его настойчивое желание прийти к соглашению полностью соответствовало мнению Рузвельта по этому вопросу. Одна второстепенная и одна веская причины заставляли Рузвельта соблюдать осторожность. Второстепенная причина — присущие ему постоянные сомнения. Веская — ФДР был полон решимости, если дело дойдет до войны, избрать Атлантическую стратегию: «сначала Германия». Ему, как стороннику мнения американского народа, было бы легче сделать выбор в пользу Тихоокеанской стратегии. Британии повезло, что безотчетное предпочтение Рузвельта было обратным. Президент даже намеревался перебросить часть Тихоокеанского флота с Гавайских островов в Атлантику.

Когда Рузвельт одобрил эмбарго на поставки нефти, чтобы продемонстрировать свое негативное отношение к войне, которую Япония развернула в Китае, и оккупации французского Индокитая, он не имел намерения тотчас втянуть Японию в войну с Соединенными Штатами. Именно Айкс был в ответе за драконовские меры эмбарго. Когда Рузвельт узнал об этом как о свершившемся факте он не стал отменять эмбарго. Вероятно, для Японии это стало основной причиной начала войны.

Тем не менее, переговоры Халла с японскими послами продолжались по требованию последних. Потому, когда без всякого предупреждения было совершено нападение на Перл — Харбор, целиком и полностью можно понять, что президент и Халл восприняли это как предательство. Когда в воскресенье седьмого декабря, в два часа дня (по Вашингтонскому времени и через час после атаки), Номура прибыл в Госдепартамент с целью объявить войну, Халл ответил с оскорбленным достоинством южанина: «За все пятьдесят лет государственной службы я ни разу не видел документа, в котором было бы столько постыдной лжи и искаженной правды — настолько необъятной постыдной лжи и искаженной правды, что я представить себе не мог до сегодняшнего дня, что какое-либо правительство на планете сможет выразить их словами». Рузвельт, большой мастер кратких и запоминающихся изречений, отозвался о седьмом декабря в своем обращении к Конгрессу на следующий день, как о «дате, которая будет жить в бесславии». В своей речи президент просил об объявлении войны Японии (едва ли это было бы сложно), а не Германии или Италии. Это решение оставили за Гитлером — удобно, но неблагоразумно. Несколько дней спустя Германия объявляет войну США. Италия послушно следует ее примеру.

Расходилась ли данное положение вещей с желанием Рузвельта? Крайней точкой зрения является то, что Рузвельт (посредством проекта Мэджик — дешифровки информации японской шифровальной машины, которую американцы на тот момент уже взломали) знал заранее о нападении на военную базу Перл — Харбор, но решил проигнорировать предупреждение, чтобы гарантировать вхождение США в войну. Это совершенный нонсенс. Мысль о том, что самый большой любитель флота из всех президентов США оставил на произвол судьбы восемь линкоров, поставленных на швартовы, чтобы японцы уничтожили их или нанесли серьезные повреждения, абсурдна. Более того, для такого заговора ему понадобилось бы согласие Стимсона и Нокса, а также генерала Джорджа Маршалла и адмирала Гарольда Старка. Кроме того, не было никакого смысла в уничтожении кораблей, пришвартованных у причалов, если их можно было предупредить об опасности и увести в море. Любая, самая безуспешная атака Японии была бы таким же casus belli, то есть формальным поводом к объявлению войны. Но это нападение задумывалось как смертельное и беспощадное, которое, с учетом поражения британцев в районе Сингапура, временно сосредоточило в руках японцев контроль над всеми океанами, за исключением Атлантического.

Так же существует мнение, что за всем случившимся стоит Великобритания. Несомненно, Черчилль горел желанием, во что бы то ни стало, вовлечь США в войну. Когда Черчилль узнал о нападении на Перл — Харбор, он с циничной откровенностью заявил: «В конечном итоге, победа за нами». Причастен ли старый империалист к тому, каким образом США вошли в войну, другой вопрос. События, связанные с Перл — Харбор, привели к величайшим поражениям Британской империи за всю историю ее существования: линкор Prince of Wales икрейсер Repulse оказались на дне океана; Малакка, Сингапур, а вскоре и Гонконг были оккупированы новым врагом. Эти неудачи привели к тому, что начало 1942 года — один из худших периодов в премьерстве Черчилля во время войны.

Более того, вторым по значимости после желания видеть США вовлеченными в войну, было желание, чтобы, вступив в войну, Штаты отдали предпочтение театру военных действий на Атлантике, а не в Тихоокеанском регионе. На пути в Чесапикский залив, на другом линкоре, отправившись туда менее чем через неделю, Черчилль провел большую часть своего рабочего времени в размышлениях о том, как убедить президента. В Белом доме он обнаружил, к своему удивлению и радости, что ломится в открытые двери. Но организация (даже если бы он мог такое устроить) разрушительного нападения на Перл — Харбор вряд ли бы была эффективным методом, чтобы повлиять на это решение.

Итак, можно однозначно утверждать, что ни Рузвельт, ни Черчилль не принимали участия в организации нападения на Перл — Харбор. Отдельным вопросом является то, надеялся ли один из них или даже оба осенью 1941 года на возникновение какого-либо инцидента, желательно в Атлантике, который заставил бы США вступить в войну. В случае с Черчиллем ответ, естественно, да. В случае с Рузвельтом все гораздо более неопределенно. Летом 1941 года он заявил Айксу, что «не желает стрелять первым», а в разговоре с Моргентау сообщил: «Я жду, что меня втянут в эту ситуацию в силу не зависящих от меня обстоятельств». Джеймс Макгрегор Бернс полагает, что если и существовал момент, когда президент сознательно принимал решение между помощью Британии, чтобы остаться вне войны, или помощью Британии с целью принять войну, то июль 1941 года, вероятно, был тем самым моментом. С другой стороны, по словам Гарри Гопкинса, когда седьмого декабря во время ленча с Рузвельтом стали приходить новости из Перл — Харбор, президент подробно обсуждал все возможные усилия против вовлечения страны в войну, и его искреннее желание было закончить срок президентства без войны. Однако, если действия Японии подтвердятся, то это коренным образом поменяет его планы, поскольку японцы приняли решение вместо него.

Гопкинс не помнит событий того дня с точностью до секунды, но попытался задокументировать их максимально правдиво. И это, вероятно, был тот самый момент, а Гопкинс тот самый собеседник, в который и которому Рузвельт, как можно ожидать, мог бы открыть свои сокровенные мысли. Тем не менее, вердикт таков: Рузвельт подошел к войне со свойственными ему сомнениями. Но как только он принял для себя такое решение, все сомнения исчезли. Теперь ФДР задался четкой целью стать президентом, который одержит победу в величайшей войне за всю историю США.


Глава 5 Неудачи: политические и экономические | Франклин Делано Рузвельт | Глава 7 Ожесточенная борьба: декабрь 1941 — июль 1944 гг