home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8 Смерть на пороге победы

Существует два основных вопроса, которые касаются последнего года жизни Рузвельта. Первый — как и когда он пришел к мысли о четвертом президентском сроке; второй — когда появились первые признаки ухудшения здоровья. Решение баллотироваться на четвертый срок далось Рузвельту гораздо менее болезненно, чем решение о третьем президентском сроке в 1940 году. Хотя на тот момент в остальном мире уже гремели бои, США еще не вступили в войну, и решиться на этот шаг после ста пятидесяти лет мирной жизни в 1940 году было очень непросто. Однако в 1944 году все было иначе. После вступления Соединенных Штатов в войну, конца которой не было видно, потребность в сильном главнокомандующем была более чем очевидной. Тем не менее, небесспорное решение баллотироваться на пост президента в 1940 году принесло большую пользу всему миру, тогда как сравнительно уверенное решение пойти на четвертый срок, очевидно, имело меньшую значимость.

Решение 1944 года практически полностью подтверждало то правило, что редко кто из лиц, занимавших высокие посты в течение десяти, и уж тем более двенадцати, лет могут и дальше вносить сколько-нибудь значимый вклад в развитие страны. Это правило подтверждается на примере Конрада Аденауэра в Германии, Шарля де Голля во Франции и Маргарет Тэтчер в Британии; его можно применить и в отношении к великому Рузвельту в США, с одной оговоркой. Мир понес бы великую утрату, умри Рузвельт в самый разгар войны, в марте 1943 года (после десяти лет на президентском посту). Однако утрата была бы гораздо менее заметной, уйди он в январе 1945–го, по истечению третьего срока. И то, в том маловероятном случае, если бы ни сам Гарри Трумэн, ни кто-либо другой с теми же набором качеств, что у Трумэна, не смог бы занять место ФДР в первой строке списка демократов на Национальном съезде Демократической партии в июле 1944 года.

Конечно, утрата была бы менее заметной, однако на новоиспеченного президента неизбежно обрушилось бы огромное количество проблем. В Соединенных Штатах, в Конституции которых заложен принцип разделения властей, по которому Федеральное правительство состоит из законодательных, исполнительных и судебных органов, действующих отдельно друг от друга, — вновь избранные президенты неизменно проходят длительный переходный период ознакомления со своими обязанностями, связанными со многими неизвестными для них аспектами политики. Их знакомство с новыми программами и договоренностями часто весьма поверхностно и неполно. Опасности переходного периода, конечно, повлияли на Трумэна, как в некоторой степени они бы повлияли на любого вновь избранного президента того времени. Однако 1945 год, год окончания войны и начала формирования пост — военного мирового пространства, был тем периодом, когда, более чем обычно, опытный президент мог бы принести больше пользы и повернуть решение определенных важных вопросов в иное русло.

Ухудшение здоровья Рузвельта, безусловно, негативно повлияло на работу президента в последний год правления, однако нельзя сказать, что его ослабленное состояние было единственной причиной всех проблем. Недомогание ФДР не стоит сравнивать с болезнью Вудро Вильсона, который был выбит из политического седла тяжелым инсультом в 1919 году. Даже помимо уродующего «подарка» в виде полиомиелита и проблем, связанных с ним, Рузвельта нельзя было назвать здоровым человеком. Его характер, его сила духа всегда были крепче, чем его физические данные. В этом отношении он был похож на Гладстона, который в возрасте восьмидесяти восьми лет, когда не страдал от одного из своих многочисленных заболеваний, являл собой образец физической и умственной активности. Так же, как и Черчилль, который, дожив до девяноста лет, часто страдал от недомоганий, в отсутствие которых, а иногда и вне зависимости от оных, сохранял ясность мысли, даже когда тело подводило его.

Состояние Рузвельта начало ухудшаться в марте 1944 года. Бронхиальная инфекция и температура в 40 °C вынудили его пройти полную проверку в военно — морском госпитале города Бетесда. Результаты проверки выявили печальную картину. Ему диагностировали острый бронхит, сердечную недостаточность левого желудочка, высокое кровяное давление, отдышку и некоторые симптомы запущенной болезни сердца — отсюда землистый цвет лица и апатия. Рузвельту прописали традиционное лечение — постельный режим — в течение нескольких недель, значительное снижение веса (он весил всего 85 кг, но из-за усохших от паралича ног вес концентрировался в области груди и живота), большое количество успокоительных препаратов. Президент отказался от всего, аргументировав это тем, что такое лечение не совместимо с обязанностями президента. В конечном итоге было решено, что он будет принимать дигиталис для лечения хронической сердечной недостаточности, ограничит курение до шести сигарет в день, сократит потребление пищи и будет делать короткую серию упражнений после ленча. Рузвельт соблюдал все предписания, но не задавал лишних вопросов. Возможно, он не хотел знать ответ; возможно, он уповал на судьбу, или Бога; возможно, ему было все равно.

Наблюдал Рузвельта довольно молодой врач, капитан — лейтенант Медицинского корпуса военно — морских сил США, Говард Дж. Брюнн. Он навещал Рузвельта три — четыре раза в неделю, а когда президент отправился в двухнедельный отпуск в имение Бернарда Баруха в штате Южная Каролина, Брюнн отправился вместе с ним. Это было весьма кстати, поскольку личный врач Рузвельта, Росс Т. Мак — Интайр, не сумел вовремя и точно диагностировать болезнь, несмотря на ранг адмирала. Более внимательный Брюнн был поражен апатией Рузвельта во время их пребывания в Южной Каролине. Большую часть времени президент просто сидел, ни работая, ни читая, ни даже рассматривая свою коллекцию марок. По той же причине Моргентау, министр финансов, который знал Рузвельта намного лучше, был так же удивлен поведением Рузвельта на заседании Кабинета министров восемнадцатого марта, по возвращении последнего в Вашингтон; президент не выказывал обычного рвения и осведомленности.

Несмотря на свои шестьдесят два года, Рузвельт в последний год жизни был в той или иной степени нетрудоспособным. Тем не менее, это не удержало его от намерения баллотироваться на четвертый срок. В данный момент его больше занимал вопрос о выборе кандидата на пост вице — президента. По всеобщему мнению, Генри Уоллес не подходил на эту роль; ФДР полагал, что кандидатура Уоллеса оттолкнет от Демократической партии миллион избирателей, а непревзойденный мастер покритиковать других Гарольд Айкс предположил, что таковых наберется не менее трех миллионов. При выборе кандидата в вице — президенты Рузвельт вел себя очень неоднозначно, даже по его собственным меркам. Вероятно, он считал, что поскольку выдвижение его кандидатуры на пост президента являлось делом предрешенным — он даже не удосужился посетить съезд демократов в Чикаго, — то для поддержания интереса делегатов необходима томительная неизвестность. Единственная попытка протеста в Чикаго возникла со стороны штата Техас. Джесси Джонс, который до выборов был министром торговли (но не после них), организовал сопротивление правых сил, единственной целью которого было исключить Сэма Рэйберна, лидера большинства в Палате представителей и либерального конгрессмена от штата Техас, из числа потенциальных кандидатов на пост вице — президента. Мотивом для данного протеста послужило то основание, что Рэйберн не способен справиться с полномочиями, делегированными ему его собственным штатом.

Четырнадцатого июля Рузвельт составил письмо, предназначенное для общественного обсуждения, которое являло собой шедевр лицемерия. Он заявил, что Уоллес — его личный друг (это была сомнительная правда, разве только в наиболее широком политическом смысле), и что он «лично голосовал бы за его повторное выдвижение, если бы был делегатом съезда». Однако президент воздержался от полной поддержки, хотя он с легкостью мог бы добиться ее, и призвал собрание внимательно взвесить все «за и против своего выбора». Затем он набросал записку — говорят, что видели два варианта этой записки. В первой значилось, что он «будет, безусловно, рад баллотироваться „в связке“ с любым из них (судьей Верховного суда Уильямом О. Дугласом или сенатором Гарри С. Трумэном)», тогда как во второй записке имена перечислялись в другом порядке, и положение дел было настолько щекотливым, что даже такая мелочь играла огромное значение. (Все равно, что наблюдать, шевельнуться ли святые мощи загаданное тобой количество раз).

Однако на этом сложности не закончились. Джеймс Бирнс решил, что Рузвельт отдает предпочтение его кандидатуре, и это письмо, в любой из его версий, глубоко разочаровало его. По указанию Рузвельта, он покинул свой пост в Верховном суде США, чтобы принять на себя обязанности управляющего по делам военной мобилизации при Белом доме. Он ведь снял с плеч президента бремя принятия решений по спорным ситуациям военного времени, которые возникали между военными ведомствами и службами в сфере расчета заработной платы, ценообразования и производства. Бирнс проделал колоссальную работу и надеялся на соразмерное вознаграждение. Он мужественно отреагировал на записку Рузвельта, связавшись с Гайд — Парком по телефону, и, по его версии — однако, другой, более сильной не нашлось, — получил следующий ответ: «Джимми, меня не так поняли. Я им такого не говорил. Это они мне сказали. Они спросили меня, не возражаю ли я против Трумэна или Дугласа, и я сказал, что не возражаю. Я не употреблял слово „предпочитаю“, это большая разница». В конце разговора Бирнс вновь уверился в мысли, что ФДР хотел бы, чтобы тот не отказывался от борьбы за эту должность.

В какой-то степени это стало оперой — буфф, поскольку Трумэн на том этапе не знал о том, является ли он фаворитом и хочет ли он эту должность. Он говорил об исторической безвестности, в которой растворились многие вице — президенты. Однако Трумэн давал себе отчет, более чем Рузвельт, в том, что в случае его избрания существовала вероятность того, что не далее как через четыре года он мог бы стать президентом. И даже этот факт не особенно привлекал Трумэна. По некоторым источникам, он произнес такую фразу: «Я бы предпочел не входить через черный ход». Когда Трумэн выехал из города Индепенденс в штате Миссури, чтобы преодолеть 350 миль до Чикаго (традиционно в своем, довольно скромном седане, вместе с женой и дочерью), он полагал, что его задача состояла в том, чтобы выступить с речью о выдвижении Бирнса. Сославшись на приведенные выше обстоятельства, он отказался от подобной просьбы со стороны Баркли.

На съезде Трумэн обнаружил, что Бирнс остался без поддержки президента, а потому был бессилен, — и что именно на него, Трумэна, обрушилось бремя позволить, чтобы его собственное имя выдвинули на этот пост. Давление, в первую очередь, исходило со стороны акул от политики, на которых полагался Рузвельт (за исключением Фарли на тот момент), но когда дело дошло до определения окончательной позиции, Рузвельт тоже стал настаивать. Трумэна уверяли, что партийная машина не поддержит Уоллеса, а профсоюзные боссы не согласятся на Бирнса. А против кандидатуры Трумэна ни одна из групп не возражала. Более того, он был ставленником Роберта Ханнегана, председателя Демократической партии, тоже из штата Миссури, который особо сильно лоббировал его кандидатуру. И Рузвельт, вероятно, достиг желаемого. Естественной реакцией Трумэна было: «Какого черта он мне первому не сказал об этом?»

Правда заключалась в том, что Рузвельт, хоть и остался доволен выставлением кандидатуры Трумэна, никогда не придавал большого значения роли вице — президента. В различной степени это было справедливо как по отношению к Гарнеру, так и к Уоллесу, но тот факт, что пост, именно на данном этапе, мог иметь иную значимость, тем не менее, серьезно не изменил отношение президента. Оптимизм и самоуверенность Рузвельта не давали ему заглянуть далеко в будущее, в котором его самого уже могло и не быть. Он встретился с Трумэном лишь однажды между совместной номинацией и выборами, а затем еще один раз через семьдесят шесть дней между выборами и инаугурацией; в течение следующих восьмидесяти двух дней, когда Трумэн стал вице — президентом, Рузвельт встречался с ним только на коллективных собраниях.

Бесспорным остается тот факт, что Рузвельт, несмотря на слабое здоровье, решил гораздо быстрее и легче, чем в 1940 году, что он хочет баллотироваться и хочет выиграть войну. Приняв такое решение, ФДР был нацелен на победу, которая не вызывала сомнений летом 1944 года и о которой стало известно в ночь на пятое ноября. Предварительный опрос общественного мнения в начале июля показал, что Рузвельт опережает Дьюи только на два пункта: 51 к 49. [79]

< … >

В виду этого, Рузвельт развернул широкомасштабную предвыборную кампанию, поставив во главу четыре основных компонента. Во — первых, главный акцент был сделан на то, что ФДР — это опытный в военных делах лидер, главнокомандующий, стоящий выше партийной политики и тем самым привлекательный для избирателей, которые еще не утвердились в своем выборе, а также для некоторых республиканцев, готовых идти на уступки. Вместо того чтобы отправиться на съезд партии в Чикаго, президент сел на поезд в Сан — Диего, а оттуда направился по морю в Гонолулу, чтобы проинспектировать военные объекты и обсудить с командным составом ход войны на Тихом океане, которая, по всеобщему мнению, могла продлиться как минимум до середины будущего президентского срока. Такова была позиция Рузвельта вплоть до официального старта кампании в начале сентября. Затем, не умаляя своей роли в войне, Рузвельт принялся за агитацию среднего класса, сторонников профсоюзных движений и групп меньшинства в избирательной коалиции демократов. Для осуществления данного намерения президент в каждой своей последующей речи тщательно обрисовывал экономический «Билль о правах» для послевоенной Америки, который он в общих чертах представил в Конгрессе в своем январском обращении «О положении страны». Теперь Рузвельт придал ему более конкретную форму, очерчивая или намекая на ряд мероприятий, которые станут основой для грядущей программы «Справедливый курс» Трумэна (частично не реализованной). В программу входили меры по поддержанию полной занятости населения (на тот момент — весьма сомнительные) при содействии государственного планирования и, в случае необходимости, финансирования. Необходимо было создать 60 миллионов рабочих мест — этот план был перевыполнен в послевоенные годы — вместе с Комиссией по вопросам справедливого найма на работу, способствуя получению рабочих мест группам меньшинства. Одной из мер стало стимулирование производства дешевой электроэнергии путем расширения юрисдикции федерального агентства «Администрация ресурсов долины Теннесси» на территорию бассейна реки Миссури. В программу также были включены мероприятия, которые гарантировали пристойную минимальную зарплату, пенсию для пожилых, субсидии для фермеров, приобретение достойного жилья для ветеранов, улучшение системы здравоохранения на общих основаниях. Все это Рузвельт давно мечтал осуществить, но ранее не решался оказывать давление (не сделал он этого и сейчас; давление пришлось оказывать Трумэну, который не справился с этой задачей, как и ни один другой президент с тех пор).

Не случайно данный экономический Билль о правах имел фамильное сходство с предложениями Отчета Бевериджа в Великобритании от того же года. Сторонники «нового курса» всегда были большими почитателями либеральной реформистской традиции, присущей Англии. На этом этапе Рузвельт выдвинул их предложения с таким красноречием, которое уже не услышишь в США даже в годы плодотворной реализации программ Великого общества, принятых по инициативе Линдона Джонсона. Тогда было сделано гораздо больше, чем последний Конгресс при Рузвельте когда-либо пытался сделать.

Третий элемент предвыборной кампании Рузвельта 1944 года проявился в начале сентября. Речь идет о горячем стремлении верно организовать работу своих активистов, гарантировать явку избирателей, избежать усталости в рядах, порожденную его собственной усталостью. Кульминацией стала памятная речь, произнесенная в Нью — Йорке перед членами профсоюза «Международное братство водителей грузовиков» в которой президент, энергично и с хорошим юмором, атаковал позиции республиканцев в ответ на ложные слухи о коррупции в правительственных рядах. Речь транслировалась по радио, а основные моменты были освещены в кинохронике. Особенно запомнился эпизод, когда Рузвельт, в весьма вольной форме, с удовольствием говорил об обвинении в том, что он, якобы, отправил на Аляску эсминец, стоимостью в два миллиона или двадцать миллионов, чтобы привезти домой своего скотч — терьера Фалу, которого, по слухам, забыли захватить с собой. Это не так, говорил Рузвельт, ни слова правды — и хотя сам он философски отнесся к данной утке, «шотландская душа Фалы в неистовстве. Пес теперь сам на себя не похож». Толпа в зале, а позднее и в кинотеатрах, взрывалась хохотом. Республиканцы сухо парировали, что военному лидеру не пристало говорить в такой манере. Возможно, это стоило президенту некоторого количества голосов колеблющихся избирателей, но очевидная энергия, энтузиазм и удовольствие, с которым он проводил эту кампанию, стали заразительными для его однопартийцев. Шестьдесят лет спустя демократы той эпохи все еще смеялись над шуткой о собаке по кличке Фала.

Четвертой и последней отличительной чертой кампании Рузвельта было проведение эффективных мер для устранения слухов о его здоровье, а, следовательно, способности руководить страной. Об этом никогда прямо не упоминалось в речи его оппонентов или его собственной, но за спиной президента много шептались по этому поводу, и Рузвельт об этом знал. Речь перед водителями грузовиков сыграла значительную роль в демонстрации хорошего состояния здоровья, но наивысшей точкой данного мероприятия стало более сложное испытание: в начале ноября он планировал проводить кампанию в Нью — Йорке. Целый день он переезжал с места на место, в своеобразном автомобильном туре, с остановками по требованию. В тот день шел сильный непрерывный дождь. Рузвельт также проявил сильное упорство и провел весь тур в машине с открытым верхом под проливным дождем — с полей шляпы стекала вода, голос был тверд, подбородок упрямо вздернут вверх. Фоторепортеры и кинохроника сделали остальное дело по опровержению всевозможных слухов. Через пять месяцев он умер, и события этого дня, возможно, сыграли не последнюю роль, но в ноябре об этом никто не знал.

В день выборов, в 1944 году, усилия Рузвельта были вознаграждены уверенной победой. Народ проголосовал за него в соотношении 25,6 миллионов голосов избирателей против 22 миллионов за Дьюи, что в пересчете на голоса коллегии выборщиков составило 432 к 99 голосов. В сравнении с 1940 годом результат был неплохой, хотя не шел ни в какое сравнение с триумфальной победой 1936 года. Однако выборы в Конгресс принесли разочарование, оставив места за номинальным большинством демократов в обеих палатах, но большинство это было меньше, чем четыре года назад, и несоизмеримо меньше, чем восемь лет назад. Это значило, что фактический контроль, впервые с 1938 года, теперь сосредоточился в руках «консервативной» группы (в вопросах внутренней политики) республиканцев Среднего Запада и демократов Юга, сдерживаемых только тенденцией южан голосовать по вопросам внешней политики вместе с республиканцами преимущественно с востока страны, приверженцами политики вмешательства. Гарри Трумэн имел дело с этими двумя схожими коалициями в течение полутора лет после окончании войны, до выборов в 1946 году, когда они, с приходом республиканского большинства, твердо стали на ноги. Смерть уберегла ФДР от испытаний, которые выпали на долю Трумэна.

Война не прекратилась во время кампании 1944 года, как не исчезло и беспокойство Рузвельта о проблемах послевоенного периода, которые президент надеялся разрешить во второй половине своего четвертого срока и после него при сохранении заложенного им курса. Экономический Билль о правах является свидетельством этой озабоченности в делах внутренней политики. Но ФДР в равной степени, или даже в большей, был озабочен будущим положением дел во внешней политике. Памятуя о неудачах Вудро Вильсона в 1919–20 гг., о которых Рузвельт знал ввиду непосредственного участия, президент стремился (просто горел желанием) видеть все институты послевоенного мира устроенными, на своем месте и работающими. Налаживать работу необходимо было еще до окончания войны, а не после нее — пока у Союзников все еще были общие враги, с которыми предстояло бороться, и американцы все еще были объединены в стремлении к победе, а Сенат более чем обычно был готов к подписанию международных соглашений.

Новый виток депрессии, сопровождаемый утратой иллюзий, связанных с национальной политикой изоляционизма, а также существенные несогласия между участниками антигитлеровской коалиции особенно волновали Рузвельта осенью 1944 года, когда война в Европе близилась к завершению. В этой связи он настоял на соглашении о создании Всемирного банка и Международного валютного фонда, которое позднее в том же году одобрил. ФДР так же упорно трудился над вопросом, который являлся для него краеугольным камнем, а именно, над договором Объединенных Наций, Советом Безопасности с пятью постоянными членами в его составе, правом вето, равно как правом на применение силы, над базовыми улучшениями Лиги Наций. Если бы Большая тройка продолжила свое существование, они смогли бы использовать этот инструмент для обеспечения порядка в мире. Хартия ООН должна была быть подписана в апреле 1945 года в Сан — Франциско. Рузвельт лично выбрал место и планировал присутствовать там.

В середине сентября 1944 года, до разгара политической кампании, президент отложил все, чтобы встретиться с Уинстоном Черчиллем в Квебеке, задолго до трехсторонней конференции с Иосифом Сталиным, которая была запланирована после Рождества. В Квебеке Черчилль сообщил Рузвельту, что Великобритания — банкрот, и ей понадобится после капитуляции нацистов вливание в экономику шести миллиардов долларов. Президент принял это во внимание, как тогда казалось, отдавая себе отчет в том, что он обязан протянуть Великобритании руку помощи, но каких-либо определенных планов о том, как это осуществить, он не строил. Черчилль надеялся, что ленд — лиз сможет стать таким связующим механизмом, и ФДР, очевидно, также рассматривал эту идею. Некоторые должностные лица, отвечающие за программу, впоследствии утверждали, что президент уже принял такое решение. Черчилль также хотел убедиться, что военное партнерство между США и Великобританией в вопросе развития атомной энергии продолжится и после окончания войны. На тот момент никто не знал, будет ли реализована программа срочных мероприятий по разработке атомного оружия до окончания войны, но эти политики — которые сами запустили программу — очевидно, полагали, что рано или поздно это станет возможно, как и последующее использование атомной энергии на внутреннем рынке. Рузвельт с готовностью согласился продолжать сотрудничество в этой сфере. Одиннадцать месяцев спустя Трумэн, не вникая в детали, даст задний ход этой договоренности.

Это были основные вопросы, но конференция в Квебеке прославилась еще по одной причине — первоначальному одобрению Рузвельтом так называемого плана Моргентау по преобразованию послевоенной Германии, названного по имени его автора и организатора министра финансов и соседа Рузвельта по Гайд — Парку, где жила мать президента. Программа предусматривала превращение Германии в аграрную страну, как это было до 1870 года, ликвидацию тяжелой промышленности, демонтаж оборудования и пересылку его в СССР в качестве репараций. Таким образом, индустриальная база, благодаря которой сначала Вильгельм ІІ, а затем Гитлер близко подошли к тому, чтобы стать доминирующей силой в Европе, исчезнет навсегда. Армия США была всецело против такой идеи, поскольку тогда военным пришлось бы оккупировать страну, у которой не было бы ресурсов, чтобы восстанавливать и поддерживать экономику, а также развивать ее в дальнейшем. Государственный Департамент также встал на сторону армии, заявив, что индустриальная база Германии необходима для восстановления и развития всех районов западной и центральной Европы. Большая часть британской делегации также поддержала эту позицию. Тем не менее, Рузвельт парафировал план Моргентау и даже убедил Черчилля сделать то же самое. Причины положительного ответа Черчилля легко объяснимы: стране нужны были деньги. Кроме того, он, вероятно, рассматривал Германию в качестве торгового конкурента на мировом рынке. Впоследствии, однако, он поспешил смягчить условия этого соглашения. Но что двигало Рузвельтом?

Ответ кроется в усталости и невнимательности, которые усугубились вследствие пошатнувшегося здоровья президента. Не последнюю роль сыграли его искренняя любовь к Германии, с которой он познакомился в детстве, и глубокое отвращение к Германии, которую он видел сегодня. Но важнее всего было ощущение, что на этот раз, в отличие от 1918 года, необходимо было принять определенные меры, чтобы обезопасить мир от повторной агрессии Германии. Добавьте к этому чувство неподдельной симпатии к Моргентау, который был верен ФДР на протяжении трех сроков. Если это не подходит в качестве серьезного и понятного объяснения, то его можно усмотреть в той спешке, с которой Рузвельт отказался от этого плана, как только его советники разъяснили ему суть проблемы. За шесть месяцев до смерти он постепенно отклонил план Моргентау, хотя Трумэну понадобилось еще два года для того, чтобы исчезли последние следы этой программы из военной политики оккупации американской зоны Германии.

По окончании ноябрьских выборов Рузвельт сосредоточил всю энергию на подготовке к Ялтинской конференции с участием Сталина, запланированной на февраль. Последнее наступление немецких войск было направлено на Антверпен. Апогеем этой операции стала битва в Арденнах. Данное наступление имело целью не позволить Западным союзникам продвинуться слишком далеко на восток, прочно и на длительное время стабилизировать здесь положение и перебросить войска на советско — германский фронт, не допустив их соединения с советскими войсками. Но ФДР и его окружение восприняли это немецкое контрнаступление тогда как незначительную неудачу. Ялтинская конференция стала завершающим этапом в переговорах Большой тройки на высшем уровне до капитуляции Германии.

Необходимо было урегулировать, утвердить или, по крайней мере, поднять множество проблем: вопрос о характере управления в Польше, которая на тот момент была почти полностью уже занята советскими войсками, и об установлении ее новых границ; о судьбе Венгрии и балканских стран, которые тоже уже занимались советскими войсками (за исключением Греции). Помимо этого, обсудили вероятное место встречи войск Союзников и процедуры, связанные с этим, а также их последующее дислоцирование в заранее оговоренных зонах оккупации; формы репараций; возобновление требования о безоговорочной капитуляции Германии; и после этого согласие Советского Союза на вступление в войну против Японии — то, о чем мечтало военное командование США на Тихом океане, в особенности генерал Макартур. Рузвельт также рассматривал Ялтинскую конференцию как возможность убедить Сталина вступить в ООН и Совет Безопасности вместе с США еще до капитуляции Германии.

Поскольку маршрут президента лежал через Ближний Восток, то Рузвельта убедили в пользе остановки в Саудовской Аравии на обратном пути для обеда с Ибн Саудом, королем Саудовской Аравии, запасы нефти которой чрезвычайно интересовали Военно — морской флот США. Таким образом, ФДР стал первым, но не последним, президентом, который обхаживал саудовцев.

Рузвельт провел большую часть декабря и января, пересматривая предложения и доклады от своих подчиненных, помощников и дипломатов, а также из неофициальных источников по всем вышеупомянутым вопросам. Это были месяцы, обычно посвященные, помимо всего прочего, ежегодному посланию президента Соединенных Штатов Америки Конгрессу «О положении страны» и представлению ежегодного федерального бюджета, однако в этом году Рузвельт тайно делегировал принятие всех решений своему доверенному руководителю Административно — бюджетного управления при президенте. Он также сократил время ожидания инаугурации, назначив церемонию на 20 января 1945 года — начало его нового срока на посту президента США. Вместо традиционного принесения клятвы на ступенях Капитолия в присутствии народных масс, длительного парада и бала в честь инаугурации Рузвельт провел короткую церемонию на балконе Белого дома, которая завершилась коротким приемом для относительно ограниченного круга гостей. Народу сообщили, что эти перемены связаны с необходимостью выделить дополнительные средства для войны, и народ, по — видимому, не возражал. К тому же, шел дождь. В своей биографии Трумэна Рой Дженкинс обрисовывает такую сцену: «Рузвельт слишком часто принимал уже в этом участие, так что его это мало интересовало». Президент обратился с довольно формальной речью к 7800 гостям, среди которых немало было из Миссури (один из знаков уважения к Трумэну), удостоенных чести стоять на залитом дождем газоне. Затем ФДР быстро поднялся на верхний этаж, оставив миссис Рузвельт и чету Трумэнов принимать гостей, в промокшей обуви и удрученном настроении.

Два дня спустя президент тихо покинул Вашингтон и на крейсере совершил первый отрезок пути, целью которого был Крым. По возвращении в Вашингтон через месяц он (не вставая с кресла, впервые за все годы президентства) доложил о результатах конференции в Конгрессе, которые первоначально были восприняты благожелательно. Но в последующие годы, когда «холодная война» станет решающим фактором в жизни страны, Рузвельта будут критиковать за достигнутые соглашения на Ялтинской конференции гораздо больше, чем за что-либо другое из двенадцати лет президентства. Говорили, в особенности республиканцы, что он отдал Польшу коммунистам, так же как и страны Балтии и Балканы, обменяв все это на членство СССР в ООН и на надежду, что Советский Союз вступит в войну на Тихом океане, — то, без чего, при сложившихся обстоятельствах, можно было обойтись. Так же говорили, что ФДР, глупо или неосторожно, пытался подыграть Сталину за счет Черчилля, питая иллюзии, что он является посредником между ними; но о каком посредничестве между советскими триумфаторами и британскими банкротами могла идти речь?

По независимому мнению, такие суждения требуют внесения поправок, по крайней мере, в двух отношениях. Во — первых, ФДР и Черчилль «не дали» Сталину ничего из того, чего он сам не получил вследствие военной оккупации, — то, о чем они сожалели, особенно Черчилль, но никоим образом не могли изменить ситуацию. По вопросу Польши, в частности, они выступили в защиту польского правительства, пребывающего в изгнании в Великобритании, которое держалось до конца войны как настоящий преемник того режима, который Франция и Великобритания гарантировали в 1939 году, и в действительности вступило в войну с целью оказать поддержку. Но русские уже начали устанавливать в Варшаве свое так называемое Люблинское правительство, включавшее только обученных Москвой коммунистов и подчиненных им социалистов; ни один из них не имел никакого отношения к Лондону. В Ялте Рузвельту и Черчиллю удалось получить обещание Советского Союза о слиянии двух польских правительств до начала свободных выборов. Обещание осталось только на словах, естественно, и последующие действия СССР не оправдали ожиданий Вашингтона и Лондона.

Во — вторых, эти слова имели значение для ФДР, поскольку давали ему возможность испытать поведение СССР — союзника на фактическое выполнение договоренностей, не в военном контексте, а, скорее, в контексте политических соглашений, даже в тех вопросах, в которых у русских были материальные преимущества. Это неминуемо станет частым контекстом в послевоенных отношениях.

Итак, президент рассматривал Ялту как проверку намерения СССР сохранить добрые отношения в рамках Большой тройки после войны, тем самым укрепляя свои надежды на Совет Безопасности и мир без войны. По словам Чарльза Болена, сотрудника дипломатической службы, который был переводчиком Рузвельта в Ялте, президент четко осознавал, что Ялта является, в определенной степени, тестом. И ФДР был абсолютно уверен, что если СССР провалит этот тест, США будут вынуждены в перспективе столкнуться с чем-то вроде «холодной войны», которая, собственно, не преминула случиться. Рузвельт считал, что крайне необходимо избежать, если возможно, этого сценария ради спокойствия всего мира. Об этом Болен сообщил Ричарду Нойштадту пять лет спустя в разговоре во время войны в Корее.

К концу марта 1945 года, добавил Болен, Рузвельту стало ясно, что Москва провалила тест, поскольку отказывалась пойти на уступки по поводу Люблинского правительства. По мнению Болена, если бы Рузвельт вернулся в Вашингтон в апреле, он бы пришел к соглашению с Черчиллем об использовании военного присутствия на реке Эльбе, а также близ Праги. Такое решение, равно как и отказ выводить войска из ранее договоренных зон оккупации до тех пор, пока СССР не станет соблюдать условия Ялтинского договора касательно правительства Польши, стали бы хорошим противовесом действиям Сталина. Рузвельт уже готовился в мае отправиться с супругой в Лондон, как только Германия объявит капитуляцию, с целью нанести визит королю с королевой, гостившими в Гайд — Парке как раз перед войной. Болен предполагал, что за этим немедленно последует трехстороннее экстренное совещание, взамен которому позже прошла Потсдамская конференция. О ее результатах, если таковые и были, никому ничего не известно.

Болен по воле случая, вероятно, был последним из представителей дипломатической службы, кто видел президента в марте, незадолго до того, как тот в последний раз уехал из Вашингтона. Причина произошедшего является поучительной и проливает свет на природное чутье Рузвельта как администратора и управленца. Очевидно, что при таких обстоятельствах он был на страже интересов страны, несмотря на усталость, даже в конце жизни. Воспользовавшись болезнью и последовавшей за ней отставкой Корделла Халла, который долгое время был госсекретарем и с которым у президента никогда не было сходства ни в складе характера, ни в программных вопросах, Рузвельт заменил его Эдвардом Стеттиниусом, фотогеничным бизнесменом, который имел опыт работы в правительстве военного времени. Вскоре Болена перевели в личный штат президента при Белом доме на должность помощника президента по связям Белого дома с Госдепартаментом. Очевидно, Стеттиниус был послушным номинальным главой ведомства, тогда как Болен нажимал и отпускал нужные рычаги в Департаменте, чтобы оказать содействие Рузвельту, когда тому это было нужно. ФДР, применяя разнообразные схемы, пытался проделать нечто подобное во время двенадцатилетнего пребывания на посту государственного секретаря Корделла Халла, но редко был доволен исходом, а Халл — никогда. Теперь, наконец, дела пойдут по сценарию, предложенному Рузвельтом. Распространено мнение, что Рузвельт знал о своей скорой кончине. Назначение Болена опровергает сей факт.

В конце марта Рузвельт вновь покинул Белый дом, на этот раз, чтобы отдохнуть в Уорм — Спрингс, где, по мнению его близких, он мог бы восстановить силы, как это случалось прежде. Действительно, казалось, что отдых пошел ему на пользу; президент подлечился и отдохнул. 12 апреля 1945 года пополудни у него в гостях находилась Люси Резерфорд, в это же время приглашенная художница работала над его портретом, а две племянницы Рузвельта благодушно хлопотали по дому. Внезапно Рузвельт пожаловался на «ужасную» головную боль, а затем впал в кому. Через два часа, не приходя в сознание, он умер. Трумэн стал президентом.

В то время как поезд вез усопшего Рузвельта в Вашингтон, где его тело должно было быть выставлено для прощания, вдоль путей в знак уважения выстроились скорбящие. Это напомнило похоронную процессию Авраама Линкольна в 1865 году и Роберта Кеннеди в 1968–м, как и в этих двух случаях, многие скорбящие были темнокожими. Нельзя сказать, что Рузвельт выделял их или заботился об их интересах так же, как два других президента. Однако необходимо сказать, что все, сделанное им для пожилых и безработных в целом, для кропперов [80], членов профсоюза, работников оборонной сферы и для всего народа в общем, вернуло им надежду в будущее. Необходимо вспомнить и все то, что сделала Элеонора Рузвельт в своих статьях, во время путешествий, приемов в Белом доме — все это возымело эмоциональный отклик в душах темнокожих граждан, в отличие от ударов, которые им в разное время нанесли другие президенты.

Шесть месяцев после смерти Рузвельта служат прекрасной иллюстрацией особого американского феномена перехода президентской власти, связанного с трудностями для новоиспеченных президентов, с которыми их опытные предшественники могли бы справиться намного лучше. Трумэн был намерен выступить с резкой критикой в отношении СССР по польскому вопросу, что он и продемонстрировал, когда министр иностранных дел СССР Вячеслав Молотов нанес визит вежливости по пути в Сан — Франциско. Однако вслед за этим советники президента, перешедшие «по наследству» от Рузвельта, поспешили заверить, что их «босс» намерен воздерживаться от каких-либо действий, а Трумэну посоветовали сменить тон. Болена среди советников уже не было, поскольку он автоматически был отправлен назад, в дипломатическую службу. Не было и Гарри Гопкинса, который в то время находился в больнице. Вместо этого Трумэн прислушивался к адмиралу Лехи, звание которого — начальник штаба Верховного главнокомандующего — производило сильное впечатление. Новый президент принял это звание за чистую монету, не зная, что ФДР использовал Лехи в качестве посыльного в разные военные ведомства и поставщика всех возможных сплетен. Трумэн принимал советы от нового государственного секретаря, который знал только то, о чем ему докладывали его подчиненные, а также почтенного военного министра Генри Стимсона, которого Рузвельт считал давно отжившим свой политический век. Президент искал совета у Джимми Бирнса, человека, которого он намеривался сделать государственным секретарем, что Трумэн вскоре и осуществил, частично по той причине, что Рузвельт брал его на конференцию в Ялту (в качестве утешительного приза за несостоявшееся вице — президентство). Но у Бирнса было мало опыта во внешней политике, и он знал меньше, чем предполагал, о важных диалогах в Ялте (на которые его не допустили).

Мы не можем знать, как бы поступил ФДР на месте Трумэна по польскому вопросу или по вопросам, которые вскоре возникнут — прекращения после капитуляции Германии поставок СССР по программе ленд — лиза; продолжения тех же поставок Великобритании для ведения войны против Японии. Равно как мы не можем знать реакцию Рузвельта на успешные июньские испытания ядерной бомбы на полигоне Аламогордо. Или на неопровержимые доказательства того, что японцы сосредоточили настолько большие силы на острове Хонсю, что вторжение на остров нужно было бы перенести с ноября 1945 года на март 1946–го, и, возможно, не спешить применять атомное оружие, как это сделал Трумэн. Все, что мы знаем наверняка, так это то, что все эти вопросы, так же как средства для Черчилля и продолжение сотрудничества в ядерной сфере, были хорошо известны Рузвельту и, вероятно, были тесно взаимосвязаны, по мнению Рузвельта, но не по мнению Трумэна.

Через полгода после смерти Рузвельта, когда обе войны, благодаря капитуляции Японии на год «раньше», уже закончились, Трумэн направил в Конгресс США послание, содержащее законодательную программу из двадцати одного пункта по вопросам внутренней политики. Среди представленных вопросов были все экономические мероприятия ФДР, наряду с другими либеральными предложениями о развитии ресурсов, о продолжении контроля над ценами и зарплатами в течение следующего года, пока промышленность перестраивается с военного производства на мирное. Этой программой Трумэн хотел сказать, что он верный последователь Рузвельта, а не относительный консерватор, каким его считали в кулуарах. Таким образом, мирная повестка дня заседаний Конгресса по вопросам внутренней политики была впервые принята после пяти лет, прошедших с момента капитуляции Франции. В отношении официального представления программы, которая подавалась в письменном виде, а не в устном, и включала двадцать один пункт, не сопровождаясь при этом эффектным представлением, можно сказать, что она была провальной. И снова нельзя сказать, что бы сделал Рузвельт в такой ситуации, но в случае с Рузвельтом можно было бы, по крайней мере, ожидать эффектного шоу.

Существенны ли такие вещи? Имея таких оппонентов, как Сталин, с одной стороны, и Конгресс США, с другой, могли ли последствия быть иными, даже если детали были бы разными? Скорее всего, нет. Но изменения в деталях наверняка были бы, проживи Рузвельт еще год, и в совокупности это помогло бы облегчить в более короткий период и с меньшими побочными эффектами переход страны от реальной открытой войны к «холодной войне», которую впоследствии спровоцировала политика Сталина. Самым крупным и серьезным побочным эффектом стал маккартизм начала 1950–х годов, подогреваемый Корейской войной, что, в свою очередь, привело к гораздо более дорогостоящему эффекту — милитаризации периода «холодной войны». Но к тому времени, доживи Рузвельт до конца своего президентского термина, он бы уже год как покинул президентский пост. Но были некие предшествующие обстоятельства, которые, несомненно, имели бы большое значение. Они концентрировались вокруг польского вопроса, истечения срока ленд — лиза, атомной бомбы, британского кредита, сотрудничества в ядерной сфере, а в делах домашних — повестки дня Конгресса послевоенного периода. Некоторые бы добавили к этим вопросам авторитет, который мог бы справедливо завоевать Рузвельт после окончания войны, что не удалось Трумэну. Однако, памятуя об авторитете Вильсона в 1918 году и о том, как быстро он был потерян, думаю, не стоит придавать веса вопросу авторитета.

Остается сказать о молчаливом согласии американцев, когда Великобритания после окончания войны на Тихом океане перебросила французские войска назад в Индокитай. Рузвельт говорил своим военачальникам блокировать данное предприятие, зная, что у французов был недостаток в кораблях и, будучи уверен в том, что французы утратили свое право на регион, покорно приняв японскую оккупацию после собственной капитуляции перед Гитлером в 1940 году. (Рузвельт был убежденным сторонником антиколониальной политики и также хотел, чтобы Великобритания покинула Индию.) Однако военачальники не поняли мотивов Рузвельта и после капитуляции Японии не выдвинули никаких возражений относительно возвращения французов. Трумэн, зная мало или вовсе ничего о взглядах своего предшественника на этот предмет, не предпринял никаких действий к тому, чтобы воплотить эти идеи в жизнь. К примеру, Хо Ши Мин, самопровозглашенный президент Вьетнама, повел страну по коммунистическому пути, но был таким же националистом в Азии, как Тито в Европе, и США, вероятно, смогли бы наладить отношения как с одним, так и с другим. Таким образом, можно было бы избежать известной трагедии продолжительностью в тридцать лет.

Оценивая через полвека с лишком деятельность ФДР, можно сказать, что он оставил глубокий след в истории своего времени; проживи он на полгода дольше, этот след мог бы быть еще глубже. Тем не менее, с позиций современности остается очевидным тот факт, что страны Большой тройки, Союзники во Второй мировой войне, в истории занимают различные позиции. Мир, в котором мы ныне живем, — это не мир Черчилля с его исчезнувшей Британской империей, и не мир Сталина с его Советским Союзом, который отошел в область воспоминаний, и полностью разоблаченной тиранией; коммунистические партии потеряли свой вес везде, кроме Кубы, или значительно поменяли свой облик, как в Китае. Мир, в котором мы живем, — все еще мир Франклина Рузвельта, более разобщенный, но с населением, выросшим вдвое; с оружием и средствами связи, которые радикально изменились; опасный уже по — новому, но, в общем и целом, узнаваемый. Хорошо это или плохо, но сегодня Соединенные Штаты Америки в этом мире доминируют — то, чего ФДР добился в свое время, — а ключевой фигурой в политической жизни страны является президент США — тоже не в последнюю очередь благодаря усилиям Рузвельта. А для смутного будущего история его жизни, как и его личность, не утрачивают своего значения.


Глава 7 Ожесточенная борьба: декабрь 1941 — июль 1944 гг | Франклин Делано Рузвельт | Основные вехи жизни Франклина Рузвельта