home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2. Жизнь

(Краткий курс)

Впервые Лёша понял, что означает «любить» в биохимическом, человеческом и метафизическом смысле, когда у него родился сын. В нём как будто открылся клапан, заведующий высшими чувствами, наслаждениями совсем иного порядка. Он понял, что давать безраздельно, не требуя и не ожидая ничего взамен, это и есть тот душевный, почти религиозный экстаз, о котором он слыхивал от людей верующих. Ему только что стукнуло тридцать три. Он уговорил Веру рожать почти силой, пригрозив разводом, в случае если она сделает аборт – ей хотелось ещё «погулять», самой побыть ребёнком. Но на него, что называется, накатило – когда она призналась ему, что беременна, его оторвало от земли, и он впервые полетел наяву, а не во сне. Ему, при всём его скептицизме и иронии, когда дело касалось вещей ненаучных, в этот момент было дано высшее знание, что этот ребёнок послан ему, чтобы познать НЕЧТО.


Говорят, что любовь, как и чудо, никогда не бывает полной в тот самый момент, когда её переживаешь. И только воспоминания делают её таковой.


Вся жизнь Алекса, несмотря на место и время рождения, складывалась на редкость удачно – казалось, Провидение работало на него круглосуточно. Он мог бы сказать о себе, как тот герой в знаменитом американском фильме «О, счастливчик!». Всё ему давалось легко, весело, практически без борьбы – золотая медаль, поступление в один из самых престижных вузов страны – МГУ – на журналистику. И там он блистал – перо его, как и характер, было лёгким, ироничным, в меру интеллектуальным, а чувство юмора и компанейскость спасали во многих неоднозначных ситуациях. И хотя отец его всегда ратовал за то, чтобы он получил образование «в твёрдой валюте» – физика, математика, инженерные науки (в этом случае у тебя будут возможности заработка в любой точке мира, цифры на всех языках пишутся одинаково, и физические законы обязательны для всех, говорил он, а гуманитарная ерунда – это для лузеров, у которых голова не варит), Лёша был уверен, что сделал правильный выбор. Инженеры так не тусуются. Их слишком много. А элитные журналисты на вес золота.

С женщинами отношения тоже складывались легко, красиво и без всяких осложнений.

Веру он завоевал, подчинившись азарту: за ней ухаживала вся мужская половина курса. Поженились они сразу после окончания университета. Жили весело и по тем временам безбедно – Верины родители были людьми состоятельными и влиятельными.

Тогда ведь в СССР плохо жило большинство, но всё-таки не все. Были люди и первого сорта, причём миллионы: партфункционеры, «советчики», верхушка армии и ментов, спецслужбы, прикормленная интеллигенция – совписы, совхуды, эпопейщики и ленинианщики, верхушка торговли, а также обслуга этих первосортных, халдеи всех сортов и оттенков, которым было позволено приворовывать. Все об этом знали и старались хоть каким-то боком примкнуть к избранным. Короче, чуть-чуть мозгов, чуть-чуть цинизма, щепотка удачи – и тебе обломится.

Ему и «обломилось» – они принадлежали к золотой советской молодёжи на заре горбачёвской эры. Потом это время будут называть ржавым, затхлым и подлым. А им – молодым, красивым, удачливым – было весело, интересно и почти раздольно. Летом – Сочи, Пицунда, Коктебель. Зимой – горы. Вокруг артисты, писатели, Дом кино, ресторан которого между собой они называли Библиотекой, ЦДЛ, ВТО. Просмотры ворованных фильмов (ещё до того, как они появлялись на экране в стране-производителе), нашумевшие театральные и балетные премьеры с последующими банкетами в присутствии хорошеньких актрис и балерин. И музыка, музыка – диско, Бони М, АББА, Глория Гейнор со своим хитом «I will survive». Всё было доступно, отоваривались в распределителях, питались в ресторанах, ни в чём себе не отказывали.

И плевать на политику. В СССР после Сталина правили политики с изношенными гениталиями, клацающие вставными челюстями, к этим дряхлым истуканам и относились соответственно. Главное – чтобы не мешали жить и веселиться.


А отважные диссиденты – так им и терять было нечего.

Ну, а дальше и вовсе – перестройка, гласность, СВОБОДА! Всё позволено, по крайней мере, словесно. Фрондёрство стало официальной политикой интеллигенции и примкнувших к ней.

Алекса взяли работать в самый модный перестроечный журнал, трибуну всего самого передового и смелого, с его харизматическим лидером К., бывшим на короткой ноге со всей тогдашней кремлёвской верхушкой. Это была весёлая, живая, счастливая жизнь. Конечно, главред кричал, изображая праведный гнев, требовал всё переделать, но глаза при этом сияли таким же азартом, как и у подчинённого ему молодняка. Казалось, всё возможно. Несмотря на кураторов-замов, а на самом деле полковников с Лубянки, на риск влезть на «чужую» территорию, на генетический подкорковый страх, ведь К. был из «того» поколения. Молодёжь его обожала, готова была терпеть и прощать деспотические нотки, дурацкие придирки – только бы участвовать в процессе, быть делателем истории.

Какие страстные и яростные материалы выдавал Лёшка, какие обличительные тексты! Его даже угораздило оказаться в «горячей» точке – в Афганистане. Правда, его там вежливо охраняли от всяческих военных случайностей и снабжали только той информацией, которая была «на пользу». На все его попытки понять, «что мы здесь делаем», ему отвечали нечто невнятное, вроде того, что если не мы, так «америкосы» будут здесь распоряжаться». Но несмотря на все предосторожности, случай попасть в настоящую переделку ему всё-таки представился.

Он находился во второй машине колонны. В первой ехали сапёры. Она и остановилась перед неким предметом, похожим на толстую палку, непонятного назначения. Едва приоткрылся люк машины, как раздался чудовищной силы взрыв, и в следующее мгновение Алекс увидел фонтан из разорванных человеческих тел, разлетевшихся на десятки метров. На капот военного грузовичка, в котором он находился, упала рука лейтенанта в знакомых «командирских» часах, его ровесника, парнишки неполных двадцати шести, который за несколько минут до этого отказался посадить его в свою машину. Засученный рукав гимнастёрки, скрюченные пальцы, судорожно сжимающие тлеющий окурок. Долго он ещё вскакивал в холодном поту, встречаясь с этой оторванной рукой в своих гражданских снах.

Но именно этот эпизод ему посоветовали потом исключить из репортажа из соображений «чисто гуманистических». И он исключил. Отправил блокнот с самыми кровоточащими записями в заповедный ящик стола, куда впоследствии шли такого рода заметки, отвергнутые по тем или иным причинам редакциями. Пригодятся для будущей книги. НАСТОЯЩЕЙ. Написанной кровью и потом. Предназначенной человечеству. Когда человечество до такой книги дозреет, конечно. А раньше и смысла нет корячиться.

После его «очерков с фронта» он какое-то время ходил в настоящих героях. Вскоре «сам» взял его себе в первые заместители.


Как жадно жилось! Какие горизонты! И он был в самой гуще этого бурлящего процесса. И ощущал себя нужным, значительным, активным деятелем истории.


Потом попытка переворота. Горбачёв в заложниках. Танки в Москве. Живая изгородь из людей, держащихся за руки, вокруг Белого дома. Ельцин на танке. И они – журналисты – на первой линии, не только освещающие, но и участвующие в переговорах. А какие были митинги! И опять они, совсем ещё молодые, но чувствующие себя заматерелыми в боях волками, – демиурги этих бурных событий.


И наступившие в первые годы ельцинского правления тяжёлые времена переживались довольно легко. Ну да, полки пустые, очереди за хлебом, жрать, кроме макарон, по нескольку дней было нечего. Дни и ночи проводились в редакции – несли туда, кто что мог, кошмарную водку закусывали сморщенными яблоками, морской капустой из консервных банок, холодной голубоватой картошкой. Разводили яичный порошок из гуманитарной помощи и пили эту гадость, только бы заглушить голод, который отвлекал от работы. А работы было – только успевай. И какой! Жизнь была в те годы намного интересней театра (театры пустовали за ненадобностью), увлекательней любо го кино (находившегося на грани исчезновения), журналисты были востребованы, как никогда, на всех уровнях, их карьеры строились и ломались в одночасье. Словом, всю пишущую братию лихорадило вместе со страной.


Параллельно с этой бешеной профессиональной активностью в личной жизни у Лёшки тоже всё бурлило – романы, романчики и просто случайные связи. Надо признаться, он и здесь себе ни в чём не отказывал. Главное, чтобы Вера не узнала. Но Веру, похоже, это сильно и не волновало – ревность в их сообществе приравнивалась к дурному вкусу, к пошлости. К тому же она была занята своей, не менее бурной жизнью: руководила популярным, ещё советским журналом, который с успехом превращала в одно из первых глянцевых, с желтизной, изданий. «Сексуальные излишества», как декларировала она сама, её не интересовали – она была, как объяснял Лёша особенно интересующимся подружкам, «не по этому делу». Главное, чтобы были соблюдены приличия и не пошли унизительные для её самолюбия сплетни. А за этим Алекс следил неукоснительно – точки над «i» расставлялись немедленно, ещё до атаки.


А потом родился Тимофей. И хотя рожала-то Вера, постродовой синдром случился именно с ним. Настоящий, со всеми биохимическими изменениями в организме. У него было чувство, что это не у него родился сын, а он сам родился заново. Он впервые в жизни физиологически ощутил истерический страх за близкого, животную связь с другим существом, полностью от него зависимым. И главное, абсолютную, всепоглощающую любовь. Лёшка вдруг почувствовал себя уязвимой букашкой перед огромным, полным опасностей миром. И сразу куда-то делись вся его бравурность, лёгкость и то подспудное ощущение избранности, с которым он прожил до сих пор.


Тем более что в первые два года после рождения сына один за другим ушли сначала отец, потом мать.


Ребёнок родился слабеньким, маленьким, но тихим – почти не плакал. К году он выровнялся, набрал нужный вес и рост и превратился в очаровательного открыточного малыша в тёмных кудрях и с синими Лёшкиными глазами.


А события в стране развивались с калейдоскопической скоростью. Все пытались вскочить хотя бы на подножку этого бешено несущегося поезда. Наступило шальное время, появились шальные возможности. Не для всех, конечно. А для тех, кто сумел сориентироваться. Нужны были или очень хорошие мозги, или особые связи. Хорошо бы и то и другое, плюс отсутствие чистоплюйства и шанс оказаться в нужное время в нужном месте. Пока одни боролись за жизнь и учились существовать в новой системе координат, по новым законам, другие бросились осваивать законы дикого рынка – наступало время российского Клондайка, следовало как можно быстрее застолбить свою территорию. По дикому пореформенному полю, раскинув пальцы веером, подтянув треники, согнув бычьи шеи под тяжестью золотых цепей, бегали будущие фигуранты списка «Форбс» и негодяи помельче.

Разгул финансового бандитизма принимал невиданные размеры.


Ох уж это опьяняющее чувство свободы, той самой, точно сформулированной остроумцами на излёте горбачёвской перестройки: «Свобода – это когда тебя посылают нах, а ты идёшь куда хочешь».

Зато государство не лезло к подданному в постель.


В один прекрасный день Лёшин тесть, Вадим Михайлович, пригласил его поужинать в ресторан, тет-а-тет, уточнил он. Пошли в «Пекин», «конторскую столовку», как называли это место журналисты. Это было естественно – Лёша был в курсе, что отец Веры сам «оттуда», конторский, причём потомственный и на высокой должности. Детали в семье никогда не уточнялись, да и вообще не обсуждались – это было негласным законом, так было проще всем.

Негласные законы, эзопов язык – Россия, теперь уже ельцинская, по-прежнему была полна тайных смыслов и значений, которые только чуть сместились по отношению к предыдущим, советским. Теперь «тайны» были, как правило, экономическими, а не политическими, а люди, вместо диссидентов, бытовых антисоветчиков и циничных прислуживающих шкурников, делились на «допущенных» и «чужих», на тех, «кому можно», и на остальных.

Лёшин тесть принадлежал к первой категории – он был из первого круга допущенных.


– Я хочу сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться, – начал он фразой Дона Корлеоне из «Крёстного отца», который они смотрели всей семьёй в просмотровом зале Госкино в Гнездниковском переулке, известном всей «элитной» Москве месте просмотров ворованных американских фильмов.

– А именно? – насторожился Лёша.

– Хватит тебе дурака валять. Журналюг и без тебя хватает. Пусть Вера этим балуется – одного писаки на семью достаточно. А для тебя найдётся кое-что получше. Реальным бизнесом будешь заниматься. Пора деньги делать. Серьёзные. У тебя семья, сын. И время сейчас самое подходящее.

– Но я ведь ничего не умею, кроме как писать. И в бизнесе ничего не понимаю.

– Научишься, – было ему твёрдым ответом, – не боги горшки обжигают. Нужен свой человек во главе предприятия. Дело уже начато. Принимает размах. Крыша, как ты догадываешься, серьёзная. Перспективы тоже.

– А что за дело-то?

– Строительство.

– Но я же в этом ни бум-бум.

– А тебе и не надо. Этим специалисты займутся. А ты будешь моей головой и руками. Мне самому светиться пока рано. Нам с тобой останется толко сливки снимать.

Необходимые детали Вадим Михалыч поведал ему за пару часов, которые они провели за столом.

– Деньги – это шестое чувство, без которого остальные пять бесполезны, – закончил начитанный тесть цитатой.

– А как же?.. – попытался было защитить профессиональную и личную гордость Лёша.

– А НИКАК! Ты должен участвовать в семейном бизнесе. А свою гуманитарную ерунду оформляй вон в книжки. Глядишь, и напечатаем, было бы крови и секса побольше, сейчас ведь всё можно – пользуйся. Но лучше под псевдонимом.

– А подумать можно?

– А тут и думать нечего, – подвёл итог тесть.


Из «Пекина» Алекс вышел уже в новом качестве – руководителем совместного предприятия – строительной компании с немалым уставным капиталом.


Трёхэтажный особняк, в котором разместились руководство и секретариат, откупленный за бесценок у правительства Москвы, находился недалеко от площади Восстания. Это было удобно – жили они с Верой неподалёку, у Никитских, и Лёша мог по нескольку раз в день забегать домой, проведать Тимку. У мальчика хоть и была хорошая няня (дальняя родственница Вериной мамы, выписанная специально из деревни), смышлёная, чистюля и надёжная во всех отношениях Галя, Алекса ни на минуту не оставляло смутное беспокойство за сына.

Через год Алекс стал, что называется, богатым человеком.


Через три – очень богатым, пусть на тот момент только по российским меркам.

Они с Верой построили себе дачу недалеко от её родителей, приобрели приличную машину и уже присматривали новую квартиру, побольше.


Тимофею исполнилось три года.


Лёша первым заподозрил неладное. Мальчик был не такой, как все. Он почти никогда не смеялся, разговаривал, в отличие от вечно что-то лепечущих малышей, мало и неохотно, на близких реагировал вяло. И игры у него были странные – игрушками он не интересовался, зато мог часами напролёт открывать и закрывать дверцы шкафа, выдвигать и задвигать ящики комода. В эмоциях его преобладали крайности – Тима или истерически рыдал, или впадал в прострацию, из которой его вывести было очень непросто. И самое тяжёлое, с ребёнком невозможно было встретиться глазами – он свои прятал и отводил.

Начались походы по врачам. Его осмотрели с полдюжины ведущих детских специалистов – психиатры, невропатологи, даже нейрохирург. Никаких явных отклонений не нашли. Сошлись на том, что это странности роста – мальчики часто развиваются скачкообразно, поэтапно; через пару лет выровняется, пообещали врачи. И ошиблись. С каждым годом неадекватность сына становилась очевидней.

Когда Тиме исполнилось пять лет, Лёша повёз его в Израиль, показать тамошним врачам. Говорили, что медицина там достигла невероятных успехов. Да и русскоговорящих врачей было сколько угодно, что в их случае было немаловажно.

Там-то, с неотвратимостью падающего топора, и прозвучал страшный диагноз – аутизм.

– Господи! За что это наказание?! – не удержался Лёша. – Что может быть страшнее больного ребёнка!

– Его потеря. – Врач смотрел на Лёшу с жалостью, смешанной с лёгким презрением. Он был маленький, с тонкой шеей и большими оттопыренными ушами – вот-вот взлетит, – сам похожий на ребёнка. – Больных детей нормальные люди любят больше, чем здоровых. А ваш ребёнок не болен, он просто не совсем такой, как все. И вообще правильность словосочетания «страдающий аутизмом» весьма сомнительна. В некоторых случаях куда более уместно «наделённый аутизмом». Вы слышали, например, об этом чёрном парнишке, который по памяти с одного раза написал панораму Нью-Йорка, увиденную с воздуха? Из аутистов.

– В России такие дети считаются пожизнен ными инвалидами. К ним и относятся соответственно.

– Россия, как известно, родина слонов, – совершенно серьёзно заметил лопоухий доктор. – А знаете, сколько аутистов работают у Билла Гейтса в Силиконовой долине? Они, как правило, прекрасные математики, абстрактное мышление у них могучее, проблемы же у них на эмоциональном уровне. А может, это и не проблемы вовсе, а обыкновенная защита организма от несправедливости мира, от человеческого несовершенства? Может, в этом их сила, а не слабость? Конечно, пока они растут, родителям приходится ограждать их от многого, в том числе от агрессивности окружающих – люди не любят «других», они им подозрительны. Вырастая, такие дети, как правило, неплохо адаптируются. В цивилизованных странах, конечно.


Вернувшись, Лёша изучил всю имеющуюся на эту тему литературу, все последние исследования в этой области и не нашёл ничего обнадёживающего. Болезнь (в России аутизм квалифицировался как болезнь, а аутисты приравнивались к детям-трисомикам, т. е. с синдромом Дауна) была неизвестного происхождения. Характеризовалась нарушением передачи полученной информации от одного звена к другому и её последующей обработки. Сигналы, которые передавались от органов чувств в кору мозга, разрушались и искажались где-то по дороге, и мозг оказывался не в состоянии их правильно воспринять и интерпретировать. Особенно это касалось области эмоций – отсюда и холодность таких детей, и отказ подчиняться каким бы то ни было правилам. То есть полная асоциальность поведения. И затронуты этим недугом восемь мальчиков на одну девочку. Никаких специальных лекарств не существует, а лечение нейролептиками, прописываемое некоторыми специалистами, только усугубляет ситуацию, превращая ребёнка практически в овощ.

Израильский специалист был прав на сто процентов, и это значило только одно – такому ребёнку нужно посвящать во много раз больше времени и внимания, чем обычному. И без всякой эмоциональной отдачи с его стороны. Ледяной взгляд на мир. Мальчик Кай, поцелованный Снежной Королевой.


А Вера… Её организм сопротивлялся изо всех сил, в полном согласии с теорией эволюции, по которой, как известно, выживает сильнейший. Она отторгала несовершенное – а значит, чуждое – всем своим существом, на физиологическом уровне. У неё, в ответ на неадекватность сына, начинались чудовищные мигрени, конвульсивные мускульные спазмы, фантомные боли во всём теле, заканчивающиеся рвотой и обмороками. Врачи говорили о психосоматическом синдроме и не знали, как помочь.


Всё разрешилось самым натуральнейшим образом – Вера снова забеременела. Это была случайная, внеплановая беременность (по крайней мере, для Лёши), возможно спасшая ей жизнь. В положенный срок она разрешилась чудесной девочкой, и все её невостребованные в первом случае материнские чувства сублимировались в этом новом ребёнке.

Она переехала жить на дачу, поближе к родителям, оставив мужу Галю в качестве домработницы и няни.

В результате Лёша, который не мог доверить сына даже самой безупречной няне, остался с ребёнком практически один на один. Он научился угадывать и понимать желания мальчика, научился терпению и спокойствию в самые критические моменты его неадекватного поведения. Научился как бы растворяться в ребёнке – так что «я» сына становилось его «я». Думать, жить его мыслями, желаниями, чувствами – только такое полное проникновение могло создать условия для его реабилитации.

Зато бывали и минуты счастья, он видел, как ребёнок оттаивал, утыкался ему в колени, стесняясь приступов радости, тихо обнимал за шею, заползая к нему в постель по утрам.

А однажды сказал как бы в пространство: «Я никому не счастье». И Лёша завыл в голос – это было пусть и отчаянное, но проявление сильной эмоции, рвавшейся наружу.


Один из детских психотерапевтов, которому Лёша доверял больше других, женщина, у которой был свой ребёнок-аутист, правда уже в подростковом возрасте, посоветовала ему начать как можно раньше занятия с Тимой с целью подготовки к школе. Особенно она советовала сделать упор на математике и иностранных языках.

– И то и другое их очень дисциплинирует и по-настоящему увлекает.

Она же посоветовала ему и педагога, который имеет опыт работы с такими детьми и может приходить на дом к ученику.

– Это обойдётся вам недёшево, но того стоит – специалист высокого класса и, главное, любит «не таких» детей.


«Специалист» позвонил в дверь в точно назначенное время.

Хороша собой, но не на любой вкус, не из «поточных лялек». Лет тридцати. Первое, что его поразило, это несоответствие между «старинным» лицом из викторианской рамы с патиной и наглым хвостом волос, длинным, блестящим, цвета горного тёмного мёда, небрежно подколотым псевдочерепаховой заколкой из баула челночницы. Настороженно-насмешливые глаза с ведьминкой – едва заметным стробизмом – и орехового цвета зрачками. Взгляд уклончивый и пристальный одновременно. Поворот головы, пока осматривалась в прихожей, независимый.


На самом деле он пропал с первого взгляда. Но осознать это сразу был не в состоянии – голова полностью занята сыном.

Протянутая рука – Кора, – крепкое, почти мужское рукопожатие, при котором посмотрела прямо в глаза, оценила. Улыбнулась, на этот раз явно доброжелательно, и облегчённо вздохнула, как если бы не оправдались её худшие ожидания. И выражение лица из диковатого и вызывающе гордого перетекло в приветливое и даже немного смущённое. Все эти мгновенные превращения Лёша отметил скорее бессознательно, шестым животным чувством, которое немедленно пробуждалось, когда дело касалось его сына. Речь ведь шла о возможности доверить его кому-то – пока этого права не заслужил еще никто, включая мать.

От «специалиста» шёл сильный яблочный дух, как на Яблочный Спас в деревне. Позже Лёша узнал, что питается она в основном яблоками, грызёт их всюду – в метро, на улице, утром начинает ими день, вечером заканчивает. Но это потом. А в тот, первый момент встречи, в воздухе неожиданно промелькнуло нечто, что можно было бы рассматривать как предзнаменование – запах грозы. Откуда он мог взяться в этой уютной прихожей московской элитной квартиры?

И ещё эдакое дежавю, пришедшее скорее из будущего, чем из прошлого.

Лёша тряхнул головой, избавляясь от ненужных впечатлений, и пригласил Кору в гостиную. Усадил в кресло, по-светски предложил выпить: чай? кофе? что-нибудь покрепче?

– А нет ли чего-нибудь прохладного? Минералки, например? – Коре тоже нужно было время, чтобы освоиться и понять, куда она попала.

Минералки не было, согласилась на кока-колу.

– Я предупреждал вас по телефону. Мальчик не простой. Но спокойный. Не агрессивный. Ему трудно сосредоточиться, удержать внимание. У вас будет возникать ощущение, что он вас не видит и не слышит. Но это не так. Он всё понимает. Но со своей стороны отказывается от контакта. С ним нужно огромное терпение и никаких репрессивных мер. Я подчёркиваю, ни-ка-ких. Это, если хотите, условие. – Лёша проговорил это всё на одном дыхании, пристально наблюдая за её реакцией.

Она внимательно слушала, ни на мгновение не отведя глаз.

– Ваше условие – не условие. Это единственный способ общения с такими детьми. И не волнуйтесь вы так – я знаю, что такое аутист. Моего последнего птенца родители увезли в прошлом году в Швецию – он заканчивает там математическую школу, выучил шведский раньше папы с мамой и ведёт практически нормальный образ жизни. А мне в письме написал, что «лубит». Он почему-то всегда ненавидел букву «ю». Так и написал «лублу Кору». А вы говорите, «не видит и не слышит». Полная чепуха. Они видят и слышат порой лучше нас, но только то, что им интересно.

После этих слов Лёша готов был наброситься на неё и немедленно заключить в объятия. У него было ощущение, как если бы самый главный врач снял прежний ошибочный диагноз малосведущих коллег.

– Это правда? – В голосе его звучали и беспомощность, и надежда.

– Порой родители больше нуждаются в услугах психотерапевтов, чем их дети, – было ему ответом.

Ему даже не пришло в голову, что слова её можно было расценить как дерзкие, – он смотрел на неё совсем другими глазами. Как на спасительницу. Хотя она ещё даже не видела Тиму.

– Вы думаете, что сумеете установить с ним контакт?

– Попробую. – Она поставила стакан с колой на столик – длинное предплечье, царственный жест руки – и поднялась: – Пошли знакомиться.


Уже потом, когда мир перевернулся, она призналась ему, что «узнала» его при первой же встрече.

– Я сразу услышала и увидела, КАК ты можешь любить. Слабого. Это очень важно – сильных все любят, – сказала она.

И ещё, она была очень удивлена, что имеет дело с папой ребёнка.

– Обычно мне приходится устанавливать контакт с мамами, готовыми на всё, – уточнила Кора.

Тима реагировал примерно так же, как и остальные дети с подобными проблемами: равнодушие, полное отторжение, истерики, холодная отчуждённость и, наконец, проблески доверия.

Кора, со своей стороны, была несокрушимо уверена в успехе, утверждая, что это не самый сложный случай.

И Лёша верил. Со всей силой веры, которая не требует доказательств.

Со временем появились и доказательства.

Кора дважды не пришла на занятия, заболев гриппом и не желая подвергать опасности заражения своего ученика.

Тима был безутешен. «Где Кора?!» – вопил он на все голоса, не соглашаясь принимать никакие объяснения. Лёша соединил их по телефону, и Кора говорила с ним минут десять. После разговора Тимофей успокоился и все дни терпеливо ждал выздоровления Коры, отказываясь играть даже в самые любимые математические игры с кем бы то ни было, включая Сеньку.


Вера всё это время жила своей жизнью, деля её между руководством журналом и маленькой Леночкой, ставшей кумиром всей семьи.

С Корой она даже не была знакома. Ситуация её полностью устраивала. Бизнес её отца и мужа шёл как по маслу, капитал наращивался со всей неукротимостью того времени, а больным сыном занимался отец в содружестве с лучшим специалистом в этой области (это ей подтвердили знакомые, так или иначе связанные с подобными проблемами).


Мир перевернулся в один миг. Вернее, в одну ночь.


Лёша в этот вечер задержался в «конторе», как он её называл, чтобы закончить дела и провести выходные спокойно. Вернулся домой около десяти вечера. Попал к накрытому столу – выяснилось, что их Гале исполнилось шестьдесят. Никто из семьи, естественно, об этом не вспомнил. Но Галя напекла пирогов, купила шампанское и лимонад для Тимы и, когда Кора закончила заниматься с мальчиком, торжественно пригласила их к столу. Кора же, узнав, в чём дело, выскочила на ближайший угол и скупила у бабулек несколько букетов, превратив их в огромную охапку цветов.

Галя, выпив шампанского, завела песни, старинные, русские и украинские, а пела она отменно, когда-то даже хотела в певицы пойти. Кора и Тима, одинаково подперев щёки руками, заворожённо ей внимали.

Эту-то картину и застал Лёша, войдя в столовую.

Его немедленно усадили за стол. Галя достала из морозильника запотевшую бутылку «Столичной», отрезала громадный кусок пирога с мясом, обложила его кислой капусткой собственного изготовления, солёными грибочками и поставила тарелку перед изголодавшимся за день Лёшей – пообедать забыл.

Тиму еле-еле уложили в одиннадцать. А сами, не заметив, просидели почти до часу.

Лёша вызвался проводить Кору, она не сопротивлялась. Решили пройтись пешком – проветриться и размять ноги. Жила она в районе Кропоткинской – от Никитских ворот ходьбы до неё было минут двадцать быстрым шагом. А медленным…

Первые несколько минут шли молча, наслаждаясь тёплым весенним воздухом, относительно спокойной ночной Москвой и неизвестно откуда взявшимся светлым настроением. Потом заговорили о Тиме – осенью он должен был пойти в школу. Отдавать его в обычную школу было опасно – дети, как известно, жестоки и не прощают «непохожести». У учителей, даже при особом желании, уделять ему больше внимания, чем остальным детям, не было никакой возможности. Специальных же школ для таких, «необычных», детей не существовало. Помещать его в школу для умственно отсталых детей с синдромом Дауна неправильно – Тима был интеллектуально полноценным ребёнком, а по некоторым дисциплинам (математика, география) превосходил своих сверстников. Кора советовала оставить его ещё на год дома, взяв учителей по всем предметам. Так и шли, тихо беседуя. Потом как-то нечаянно взялись за руки.

И в этот момент мир перевернулся. Посреди ночи с ними случился солнечный удар.

Они оба внезапно замолчали и, кажется, даже забыли дышать. Так и шли, как по воздуху, неся друг друга за руки.


Потом, когда они пытались осознать, что произошло с ними в этот миг, оба, не верующие ни во что сверхъестественное, решили, что над ними пролетел ангел, оказавшийся впоследствии купидоном, выпустившим в них из чистого озорства весь неистраченный запас стрел, предназначенных, быть может, на дюжину пар.


Лёша привлёк Кору к себе и, обхватив её лицо ладонями, бережно поцеловал в губы – прохладные губы земли.


Они не помнили потом ни как оказались у Коры в квартире, ни что говорили друг другу всё это время.


Когда они очнулись и сумели оторваться друг от друга, уже рассвело.

Лёша встал с постели и, покачиваясь, прошёл в ванную. Там, в зеркале, он увидел совсем другое лицо – таким он себя не знал. Если бы его попросили определить, что в нём изменилось, он не смог бы этого сформулировать. Ему показалось, что из обычного среднестатистического представителя мужского пола (пусть вполне удачливого, преуспевшего в жизни) он превратился в ИЗБРАННОГО, в божье создание, в «человека осмысленного». Кем избранного, для чего – было не важно. Он стал другой личностью. Как по волшебству. За одну ночь. И не очень понимал, что с этим делать.

Приняв душ и почистив зубы пальцем, он вернулся в спальню – ему не терпелось посмотреть на Кору: произошли ли какие-нибудь изменения с ней?

Она безмятежно спала, зарывшись лицом в подушку. Удлинённое тело с подростковыми угловатостями, туго обтянутое влажной золотистой кожей, блестящие волосы, ржаным каскадом спадающие до худых, чуть выпирающих лопаток, и божественная линия спины, перетекающая в узкие андрогинные бёдра, – он мог только удивляться, как почти год не замечал всего этого.

Лёша натянул джинсы, свитер и присел на краешек постели. Подул ей в волосы; она, захныкав спросонья, повернулась на спину и нехотя приоткрыла один глаз. Потом второй. Смотрела на Лёшку, растянув губы в улыбке. Никакого ореола, ни нимба над её головой он не заметил. От неё пахло сладким потом с яблочной примесью, парным молоком и горьковато-приторным мускусом, составляющим основу его собственного одеколона «Old spise». Но все эти запахи перебивались другим, главным духом – тем, что остался после их безумной ночи. И этот опьяняющий дух был оттуда – из преисподней.

Или, наоборот, из Рая, откуда с неотвратимой предрешённостью они должны были быть изгнаны.


* * * | Такой нежный покойник | * * *