home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13

В тринадцатой стеклянной банке идут два человека. Такие же прозрачные, как комната вокруг них.

Они проходят мимо гостиничного бара, расположенного по дороге к ресторану. Бесшумно шагают по паласу.

Мужчина с усталым загорелым лицом встает из кресла. Он устремляется навстречу Ингмару, чтобы поздравить его.

— Большое спасибо.

Мужчина запускает пальцы в свои густые волосы и, смеясь, говорит что-то еще на швабском диалекте.

Ингмар и Кэби идут вдоль изогнутой стеклянной стены по направлению к столовой.

— О чем там?

— Это твой новый «Оскар», — отвечает она.

— Я понял, что…

— Ты думаешь только о премьере.

— Я понял, что он что-то слышал.

— Люди еще до кинотеатра дойти не успели.

— Знаю, — вздыхает он.

— Может быть, первые уже и пришли, но…

— Просто я немного волнуюсь.

Кэби разговаривает с метрдотелем, и им показывают уединенное место в пустой столовой.

Ингмар смотрит в большое окно, но грудь сжимается от вида головокружительного альпийского пейзажа.

В то же время весь он умещается в опрокинутом куполе бокала с вином.

Смешная миниатюра с сувенирной шкатулочки, остроконечные горные вершины в снегу, черный лес и бревенчатые избушки.

— Плевать, что они там завтра напишут, — произносит она. — Ведь это шедевр.

— Все равно грустно.

— Конечно, грустно.

— Могли бы мы на этой неделе просто взять и порвать со Швецией? Навсегда.

Она кивает, глядя в окно.

— Ты чего? — спрашивает он. — Переживаешь за Даниеля?

— Нет, просто… Просто я такой человек. Когда его нет рядом, я волнуюсь.

Ингмар подносит кусочек кинопленки к боязливо подрагивающему огоньку свечи.

Четыре одинаковых кадра: тощее огненно-красное тельце младенца на одеяле с эмблемой ландстинга в углу.

Маленький мальчик свернулся, как в материнской утробе, — поджал колени и прижал к груди маленькие кулачки.

Ингмар переводит взгляд на припухшую мошонку между ног, поблескивающую в неверном свете.

— Все-таки надо было взять его с собой.

— Он слишком мал, — говорит Кэби. — Завтра позвоню Бербель, спрошу, не снизилась ли температура.

— Позвони сегодня вечером.

— Это обычная простуда.

— Хотя думаю, все рецензии появятся завтра, — говорит он, убирая кинопленку в коробку. — Просто все время кажется, будто ты пытаешься скрыть от меня то, что сказала тебе Бербель.

Она кивает, избегая его вопросительного взгляда.

— Ты меня знаешь.

— Нет, — мягко отвечает она. — Я знаю только, что в одиннадцать часов ты ляжешь в постель, положив руки на грудь, и заснешь.

— И это все? — смеется он.

Она невольно поджимает губы.

Он кладет меню на стол.

— Ну что, будем заказывать? — спрашивает она.

— Если тут есть что-то съедобное.

— Филе ягненка.

— Где это?

— Вот, смотри. А это — телятина.


Ингмар высыпает содержимое ящика на стол, кладет обратно пять оловянных солдатиков и выстраивает зверей: лошадь, две стельные овцы, ягненок и баран. Черная коза и корова.

— Всем обязательно быть, — говорит он, снова глядя на часы. — Рядом с «Красной мельницей» или в фойе.

— Гуннар, Макс, Ингрид, Туннель, Аллан…

— Впрочем, нет, Туннель не будет, — улыбается Ингмар, убирая одну из овец. — Она у нас едет на второй передаче, не успеет.

Он грызет ноготь.

— Отец придет?

— Билеты я отложил, но…

Он смотрит на тарелку с тонкими ломтиками телячьего филе, посыпанными черным молотым перцем.

— Давай подумаем о чем-нибудь другом, — осторожно предлагает Кэби.

— Давай.

— Не стоит беспокоиться о том, придет он или нет.

— Я только хотел сказать, что ему может быть трудно прийти на премьеру.


После стайермаркского вина во рту остался вкус компоста. Ингмар трет большим пальцем запотевший бокал. К ним идет официант.

Он ставит перед Ингмаром плоскую тарелку. Филе ягненка, кусочки свинины, веточка тимьяна и три крученые горки трюфельного и картофельного пюре.

Официант осторожно подливает в тарелку мясной соус с мадерой, лаймом и ежевикой, розовые брызги остаются у него на руке, он исчезает.

— Хватит уже говорить. Хоть мы и уехали, но мысленно ты все равно там, на премьере, которая…

— Я не нарочно, — со смехом перебивает он. — Это происходит само по себе, постоянно, как баркарола Шопена.

Он видит Кэби, выступающую с концертом в Осло. Она играет, а молния в платье на спине с каждым новым пассажем разъезжается еще на один сантиметр.

— Но теперь рядом я. Я поехала с тобой в Швейцарию, чтобы…

Ингмар накрывает банку из-под варенья тяжелой стеклянной крышкой. Она плотно прилегает к зеленой резиновой прокладке. Голос Кэби не проникает сквозь стенки, она замолкает, кожа под глазами краснеет. Она чувствует себя уязвленной, но гордо задирает подбородок.

— Все ждут в салоне — гости, критики, — говорит он.

Кэби кивает и убирает банку.

Он старается дышать спокойно.

Горьковатые испарения мерло поднимаются из черной бутылки из Сент-Эмильона.

Беспокойство неуклюже ворочается под ложечкой.

— Будешь?

— Я только…

Вилка ковыряет ломтики мяса.

Погружается в мясной соус и прокладывает в нем колею.

— Интересно, что Гуннар в пасторе видел самого себя, — говорит Кэби, воодушевляясь. — А ты видишь, как в роли пастора он играет тебя…

— А что видят другие? — бормочет Ингмар, встречая в зеркале свой собственный взгляд.

— Я как раз сейчас об этом подумала.

Он быстро жует, зубы впиваются в кровавое мясо, кисло-соленый вкус наполняет рот.

Кэби всматривается в его глаза и подливает вина.

— Спасибо.

— Из-за тебя пролила, — сухо произносит она.


Он потряхивает большую банку с густой жидкостью на дне. Кэби трясет мокрой рукой и устало смотрит на него сквозь стекло.

— Извини.

В другой банке Ингмар видит приукрашенную копию самого себя. Он сидит и быстро уплетает ванильное мороженое.

— На вид вкусно, — говорит Кэби.

Он кивает, облизывая ложку.

Смотрит на часы и вытирает салфеткой рот.

— Скоро девять.

Он думает о том, видел ли отец фильм, ехал ли молча в такси до Стургатан. Или мать шла домой пешком в одиночестве. Может быть, вместе с Агдой. А сейчас она, возможно, ставит на густавианский стол чайные чашки или рассказывает о фильме, пока отец смотрит телевизор.

— Я могу посидеть здесь, если хочешь — иди позвони, — говори Кэби.

Он встает, съедает последнюю ложку мороженого и спешит к выходу между круглыми столиками огромного ресторана.


Словно опережая себя, он вставляет ключ в замок еще до того, как останавливается постукивающий лифт.

Когда он идет по тихому коридору, он уже находится в своем номере, возле желтого мебельного гарнитура.

Бороздки блеклого ковра бросаются ему в глаза. Мимо медленно протекает полоска бра вдоль стен коридора. Тускло поблескивает медная обшивка дверей, множась в бесчисленных изгибах карниза.

Он прижимает к уху телефонную трубку, поворачивая в замке ключ и открывая дверь. Идет по розовому паласу, садится в желтое кресло, снимает трубку, заказывает разговор со Швецией.

Сердце бешено бьется в груди.

Но постепенно успокаивается, когда к телефону никто не подходит.

Он сидит, глядя в окно на темно-серые Альпы с белыми разводами.

Думает, не позвонить ли Ленн, спросить, кто был на премьере.

Он снова снимает трубку, просит, чтобы его попробовали соединить еще раз.

Слушая гудки, он вспоминает, как расставлял в ряд свои стеклянные банки.

На тенистой площадке за пасторской усадьбой.

Он ложится и пытается разглядеть что-то сквозь бесчисленные грани, но вереница маленьких обособленных миров уходит в сторону.

Изгибается, меркнет.

Наклоняется то влево, то вправо.

Прежде чем преломленные блики исчезают, Ингмар открывает глаза.

Он снова здесь, один в своем гостиничном номере «Санкт-Морица».

Кэби сидит в ресторане и ест свой крем-карамель.

В трубке раздаются гудки.

— Бергман у телефона, — отвечает отец и, вздыхая, садится за письменный стол.

— Это Ингмар.

— Мы как раз только вошли.

— Позвонить позже?

— Это Малыш, — говорит отец в сторону.

— Я могу с ним поговорить, — шепчет мать.

Ингмар встает, чешет шею.

— Я посмотрел твой фильм, — говорит отец.

— Я вас не заставлял.

— Ну что тебе сказать, — продолжает он. — Помню, ты хотел, чтобы я прочитал сценарий, но… я рад, что не сделал этого.

— Да, наверное…

— Буду короток, мать тоже хочет сказать тебе пару слов.

— Этот фильм был всего лишь попыткой…

— Ингмар, — перебивает отец, — вообще-то я тронут. Это… При встрече мы можем поговорить об этом подробнее, но, признаюсь, никогда не думал, что ты…

Он откашливается, на заднем плане мать что-то говорит, он перекидывается с ней несколькими фразами.

— Да, я даже сказал матери по дороге домой: «Я снова чувствую себя адъюнктом при пасторате в Форсбаке». Моя церковь, мое одиночество — я не преувеличиваю, но… ты должен знать: я благодарен тебе за то, что ты запечатлел это время, или как бы это еще сказать…

Руки у Ингмара дрожат, когда отец передает трубку матери. Он садится и почти не слушает мать, которая весело щебечет о том, что фильм, наверное, пройдет мимо широкой публики.

Босоножки Кэби валяются рядом с желтым диваном, в мусорном ведре лежат ее колготки.

— Там были все, — говорит мать. — Гуннар Бьорнстранд и Макс фон Сюдов подошли к нам поздороваться. Ингрид Тулин в обворожительном…

Она замолкает, потому что отец что-то ей говорит.

— Пойду поставлю чай, — заканчивает она.


Повесив трубку, Ингмар сидит, обхватив руками лицо. Чувствует, как его дыхание щекочет веки на выдохе и холодит их, когда легкие втягивают в себя воздух.

— Ну что, он не ходил на премьеру, да? — спрашивает Кэби.

— Отец? Почему же, ходил.

Стекла в окнах слегка потрескивают, когда налетает ветер.

— Он сказал, что был тронут.

Кэби краснеет, не в силах скрыть раздражения.

— Ингмар, я больше не могу.

— А что?

— Сколько можно врать.

— Да нет же, отец сказал, что пастор — это словно он сам в те времена, когда работал в Форсбаке, и…

— Словно он сам? — скептически переспрашивает Кэби.

— Но ведь так и есть.

— А где же тогда твое место?

— Я пока об этом не думал. Если я сам не пастор, значит, должен… Нет, даже не знаю.

— Ты ведь всегда так внимательно следишь за тем, с кем себя отождествляешь.

— Это всего лишь…

Ингмар встает, наблюдая, как меняет цвет пейзаж за окном. Чувствует, как сквозняк на полу лижет ноги, налетая сзади, и несется дальше.

Еловый лес быстро темнеет.

Серые складки отвесных гор приобретают мягкий оттенок зеленого бутылочного стекла.

Ингмар подходит к большому окну как раз в тот момент, когда Альпы озаряются сиянием, прозрачным и чистым, как на засвеченной фотографии.

— Но ведь кем-то ты должен быть в этом фильме, — повторяет она.

Ингмар чувствует, как все падает и падает вниз, ищет руками опору, хватается за занавеску, слышит, как трещат крепежи карниза.

— Не знаю, — шепчет он.

Остроконечный горный массив вырастает из темноты, словно бледно-розовое стекло, неровный и освещенный изнутри.

— Ведь кое-кто любит пастора, совсем как ребенок, — говорит Кэби. — Кое-кто, кого ты презираешь, но кто на самом деле хочет всего лишь


* * * | Режиссер | Послесловие