home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



«Повесть о двух городах»

Чтобы с самого начала обеспечить журналу успех, Диккенс снова обратился к публикации романов еженедельными выпусками, хотя и считал это скучным делом. «Повесть о двух городах» сразу пришлась читателям по вкусу; за ней последовал первый бестселлер Уилки Коллинза — «Женщина в белом».

Самый любимый народом роман Диккенса — «Оливер Твист», у средних слоев наибольшую популярность завоевала «Повесть о двух городах». Театралам начала двадцатого века не было дороже спектакля, чем инсценировка этого романа под названием «Другого пути нет» с сэром Дж. М. Харвеем в роли Сиднея Картона{125}; когда пишутся эти строки, она снова появилась на сцене — уже как мьюзикл — и, видимо, займет свое место в старомодных репертуарах любительских трупп. Мне бы очень хотелось — просто чтобы не прослыть литературным снобом — поставить «Повесть» в один ряд с великими книгами писателя, но, к сожалению, сделать этого я не могу. Есть две причины, по которым этот роман занимает в творчестве Диккенса важное место, но ни одна из них не имеет отношения к художественным достоинствам произведения.

Первая особенность книги — необычная трактовка в ней темы искупления и самоотречения. В своем предыдущем романе Диккенс показал, сколь активно пришлось вмешаться в жизнь Артуру Кленнэму; даже Крошка Доррит, это воплощение принципа «блаженны кроткие», чтобы обрести себя, вынуждена побороться за свои права. Только признав возможность счастья, приняв жизнь, смогли герои искать спасение в стороне от общества с его шумной и бесчестной суетой. А в «Повести о двух городах», несмотря на то что формально главное действующее лицо — Чарльз Дарней, подлинный герой — Сидней Картон, пьяница, ленивый адвокат из старого Шропшира, который обретает спасение на гильотине, погибая за счастье других людей{126}. Тема искупления и самоотречения будет продолжена в романах, которые Диккенсу еще предстоит написать: Пип из «Больших надежд» искупит снобизм отказом от мирских благ; через горнило испытаний пройдет Белла Уилфер из «Нашего общего друга»; праздному, циничному Юджину Рэйберну из того же романа (тоже, кстати, адвокату) придется взглянуть в глаза смерти, очиститься душой и заслужить брак с Лиззи Хэксем.

Мир последних романов Диккенса с его самоотречением, искуплением, воскресением похож на мир поздних произведений Толстого, на «Преступление и наказание» Достоевского, на мир Дмитрия и Ивана Карамазовых. Перед нами мир христианского Нового завета — правда, с прорывами в трансцендентальное. Сидней Картон, который действительно приносит свою жизнь в жертву, должен бы проповедовать самую христианскую идею. В известной степени он ее и проповедует. Когда осужденных везут на казнь, маленькая швея говорит ему: «Если бы не вы, милый незнакомец, разве я была бы так спокойна… могла бы вознестись сердцем к тому, кто положил жизнь свою за нас, чтобы мы верили и надеялись», и, когда голова девушки слетает с плеч под ножом гильотины, а вязальщицы отсчитывают: «Двадцать две», чей-то голос (то ли Сиднея Картона, то ли авторский) декламирует: «Я есмь воскресение и жизнь, — сказал господь, — верующий в меня, если и умрет, оживет, и всякий живущий и верующий в меня не умрет вовеки». И эта христианская нота вплетается в основную идею книги, показывающей, как оба социальных режима Франции — старый строй маркизов Эвремондов и новый якобинский строй Дефаржей — попирают личностную этику христианства, ставя над ней свои классовые интересы и абстрактные принципы.

Рассказывая о том, как якобинцы заставляют доктора Манетта дать показания против собственного зятя, arist'o et emigr'e[26], Диккенс прямо отмечает, что старая языческая доблесть — жертвовать ближайшим родственником для блага республики — расцвела пышным цветом в раскаленной атмосфере революционной Франции. В таком случае превозносить частные взаимоотношения людей, их любовь (отца к дочери, дочери к отцу, возлюбленных друг к другу) над абстрактными принципами — это христианство, как самопожертвование Картона. И все же, отмечал Джон Гросс, в этом самом христианском на вид романе Диккенс вряд ли христианин. Самопожертвование Картона до такой степени продиктовано простой человеческой любовью, что оно оборачивается другим видом языческой доблести — смерть героя ради любви, а совсем не ради своей страны. В таком контексте Христос не имеет к делу ровно никакого отношения, а ссылки на него могут показаться верующему читателю богохульством. На той же странице, которая посвящена смерти Картона (оттуда же я взял свои цитаты), Картон и маленькая швея вдруг оказываются «детьми Великой Матери». Но важно другое — что защиту от мирового зла роман недвусмысленно предлагает искать в личных отношениях людей; эта идея была уже в «Крошке Доррит» и пройдет через последующие романы Диккенса. А это уже вступает в противоречие с сюжетным замыслом книги, поскольку тут рассказывается повесть о двух городах и о страшном смерче, который пронесся через один из них, через Париж, — о якобинском терроре.

Диккенс, осознавший к этому времени пределы и возможности еженедельных выпусков, искал (и искал успешно) форму, которая сразу завладела бы читательским интересом: он решил убрать все, что могло помешать действию, событиям, стремительному развитию сюжета. В основном это удалось. В «Повести о двух городах» минимум диалогов, второстепенных сюжетных линий, юмористических и даже мелодраматических красот. Он поступился самыми замечательными своими способностями, и тогда выяснилось, что без причудливой речи, живости описаний, глубокого символического подтекста бедно и само действие. В книге есть восхитительные эпитеты, в особенности тот, где мистер Лорри сидит в спокойной, освященной традициями теллсоновской конторе в Париже, и об ужасах Сентябрьской резни читатель догадывается лишь по звукам, долетающим с улицы. Однако рассказ о событиях Французской революции (или о предваривших ее зверствах аристократии) кажется мне сделанным профессионально, но не больше. Тут чувствуется обожаемый Диккенсом Карлейль, облеченный в художественную форму, но «Французская революция» Карлейля достаточно хороша сама по себе. Казалось бы, все есть в романе: и понимание причин революции, и сочувствие революционерам, и отвращение к допущенным ими эксцессам; но благодаря предельно простой, энергичной форме романа все это кажется скорее декларацией, нежели творческим воплощением. Если бы таким было все творчество Диккенса, его причислили бы к искусным мастерам приключенческой литературы, где исторические подробности и не дерзают воссоздать дух истории. И «Повесть» значительно уступает «Барнеби Раджу»: осуждаемые ancien regime и режим Террора здесь не безумное наваждение, в «Повести» нет черного юмора, нет бурных диалогов и таких устрашающе нелепых персонажей, как палач Деннис, Хью, Саймон Тэппертит и Барнеби.

Наиболее выразительны в «Повести о двух городах» отрешенные от окружающей действительности частные события, сценки семейной жизни в уединенном доме Манетта в Сохо. Долетающий сюда звук шагов довольно неловко используется Диккенсом как предупреждение о наступающей революции; но вот она наступает — и в ней нет убедительности этих семейных сценок. Может быть, в этом достоинство книги, призванной возвеличить семейные привязанности, но я сомневаюсь, чтобы Диккенс добивался этого намеренно; пожертвовать целой революцией, чтобы наполнить жизнью парочку картин домашнего уюта, — нет, такое искушение в современном духе, и Диккенс в нем неповинен. Истина, я думаю, в другом: несмотря на два воза книг из лондонской библиотеки, присланных Карлейлем в помощь писателю, Французская революция так и не нашла своего воплощения в романе. Любовь, самоотречение — вот настоящие темы книги, которая лишь чисто внешне посвящена крупнейшему общественному перевороту той эпохи. Что-то вроде Брехта наизнанку; но рассматривать книгу с этой точки зрения — значит совершенно не понимать времени, когда она была написана.

Несмотря на всю иронию этой неудачи, пересмотр прежних художественных принципов сыграл огромную роль в создании следующего, и, по всей вероятности, лучшего, романа Диккенса — «Большие надежды».


Чтения | Мир Чарльза Диккенса | «Большие надежды»