home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 11

Звонки Рэя прекратились, но на душе у Эмили было беспокойно. Она знала, что препятствия лишь разжигают решимость, и, скорее всего, это лишь временное затишье, а в ближайшем будущем стоит ждать новой, более настойчивой атаки. Эмили не выдержала и даже позвонила Норе, надеясь выяснить, с ней ли еще ее новый друг. Разговор, конечно, ничего не дал, они почти сразу же поссорились. Но дня через два позвонила Никки, и уж тут-то Эмили выведала все, что ее интересовало. Итак, Рэй, судя по всему, расстался с Норой, а значит… Значит, скоро он наведается к Джуди. Она оживится, у нее снова заблестят глаза, а потом… Потом – новое разочарование, новая боль… Любящая женщина может прощать бесконечно, пока, наконец, становится некого прощать. Нет, нет! Этого нельзя допустить! Еще немного, и Джуди уже нельзя будет спасти! Она импульсивна и решительна. Она способна на безумные поступки… Ни за что! Эмили готова была стать той стеной, что помешает Джуди снова встретиться с Рэем.

Приняв предложение издательства, Эмили не ошиблась. Джуди с головой ушла во Францию шестнадцатого века, и Эмили поняла, что Джуди относится к тем людям, которых может излечить по-настоящему интересная для них работа. Джуди призналась, что поэзия средневековья и Возрождения – малознакомый для нее материал, и с тем большей увлеченностью она погрузилась в изучение всего, что могло пригодиться в работе. Исторические экскурсы, биографии поэтов, филологические исследования, уже существующие переводы на английский… Чтение стихов вслух, волшебство французской речи, романтический флер этой поэзии и этого времени… Ни походы по магазинам, ни новые наряды, ни проникновенные разговоры не вызывали такого оживления, такой радости. Глаза Джуди по-прежнему были печальны, и Эмили подозревала, что она все еще плачет перед сном, но каждый день были эти несколько часов, когда Джуди уходила от своих проблем и горестей – туда, в иной, прекрасный и необычный мир, где, возможно, с удовольствием осталась бы навсегда…

– Скажите, Эмили, – однажды спросила она, – что вы думаете о теории перевоплощений?

– Реинкарнация? – переспросила Эмили, на мгновение удивившись, но тут же поняв, чем вызван вопрос. – Не знаю, милая, я как-то далека от религиозных доктрин… А что?

– Мне просто интересно ваше мнение, – несколько смущенно сказала Джуди. – Я не могу сказать, что верю в это, но иногда мне кажется…

– Что вы уже жили когда-то? – улыбнулась Эмили. – Такое случается со многими. Иногда определенная ситуация напоминает что-то, чего совершенно точно в этой жизни не происходило. И сам собой напрашивается вывод, что глубинные пласты памяти посылают нам импульсы, ассоциации, смутные воспоминания… Возможно, это правда, а может, только приятный самообман: ведь если мы уже жили когда-то, есть надежда, что смерть – это не только конец, но и начало. – Она вновь взяла отложенную в сторону книгу, но, едва опустив в нее глаза, тут же подняла их: – Если я не ошибаюсь, вам кажется, что вы жили во Франции середины шестнадцатого столетия и, возможно, даже лично знали кого-нибудь… А может быть, вы чувствуете, что были… – тут она постучала ногтем по раскрытой странице, – например, Луизой Лабе?

Джуди засмеялась. Она хотела возразить, но Эмили с воодушевлением продолжала:

– Ну, да! Представьте! Это вас прозвали «прекрасной канатчицей»,[5] это ваш дом стал настоящим литературным салоном, это вам посвящали стихи ваши гости – лучшие поэты Франции… И – послушайте! – разве это не вы написали? – Эмили подняла книгу, загородившись ею от Джуди, и прочла тихо и торжественно:

Смотри, ведь все живое умирает,

Коль связь души и тела разорвать:

Я только плоть, ты – суть и благодать.

О, где теперь душа моя витает?[6]

Джуди слушала, затаив дыхание, а потом проговорила:

– Да… Сейчас мне действительно кажется, что я сама написала эти стихи.

– Они в вашем духе, – заметила Эмили.

– Но я говорила все-таки не о каком-то конкретном времени. Да, сейчас я во Франции… Но, помните, я рассказывала о нашей давней поездке? Там, в Чарльстоне, я ощущала себя…

– Скарлетт? Джуди улыбнулась:

– Может быть, но не обязательно. Просто я была оттуда… Иногда что-то происходит, и я перестаю быть собой, обретаю новую судьбу, влезаю в иную кожу. Фантастическое ощущение! Это случается и при чтении хорошей книги. Я не отождествляю себя с каким-то героем, но я живу там, с ними, и это уже не совсем я… А потом я словно просыпаюсь и возвращаюсь к себе настоящей…

Так шли дни. Эмили выбрала долгий путь постепенного восстановления душевного спокойствия своей «подопечной», другой возможности помочь ей она не видела. Разговоров, способных причинить Джуди боль, Эмили не заводила, даже имя Норы перестало произноситься в доме. И как будто мир и покой царил в отношениях и в душах… Между тем, Эмили каждый раз с болью во взгляде провожала удаляющуюся, скрывающуюся за дверью своей комнаты фигурку Джуди. Чем пропитан воздух этой комнаты? Какие мысли и воспоминания витают под ее потолком? Эмили постоянно оглядывалась назад, смотрела, словно через лупу, на свое прошлое, разглядывала себя – ту… Этот образ проецировался на Джуди, они превращались в одно целое, и тогда Эмили становилось страшно… Каждый день, попрощавшись с Джуди, она возвращалась на тридцать лет назад, но теперь это уже не было переживанием своей судьбы, бессмысленным просмотром причиняющей боль пьесы. Теперь это был учебный видеофильм, который ей хотелось показать Джуди, чтобы убедить в пагубности страсти, чтобы удержать на краю и спасти…

Но все же Эмили ошибалась в своих худших предположениях и опасениях. Она отождествляла Джуди с собой, какой была тридцать с лишним лет назад, а между тем, Джуди была не столь уж похожа на нее. Вернее, она была более похожа на Эмили нынешнюю, чем на Эмили сорокалетнюю. Та сила и та любовь к жизни, что пришли к Эмили с годами, уже были в натуре Джуди. Задавленные страстью, эти качества все же не исчезли, и встреча с Эмили, общение с нею, постепенно возродили их. Да, последние события почти сломали Джуди, но проделанная душевная работа вовсе не была перечеркнута, как предполагала Эмили. И обрести себя теперь было значительно легче. Джуди пыталась увлечься тем, что могло бы заслонить ее личные проблемы, и работа стала для нее спасательным кругом.

Уединяясь в своей комнате, она уже не бросалась на постель и не утыкалась лицом в подушку, как в первые недели после возвращения из Нью-Йорка, когда жизнь, казалось, остановилась, а душа неуклонно зарастала пустотой, от которой лишь боль была избавлением. А теперь, едва затворив за собой дверь, Джуди садилась за стол и устремляла взгляд в окно. В кронах деревьев гулял ветер, и желтеющие листья трепетали, словно оборки на бальном платье во время танца, – время от времени какой-нибудь листок не удерживался на ослабевшем черенке и срывался, тогда Джуди приподымалась и следила за его плавным кружением вниз. Облака стремительно неслись по небу, уже утратившему свою голубизну: кони, зайцы, бегемоты, крокодилы, неведомые чудища, – Джуди так любила в детстве наблюдать за их причудливыми формами. С наступлением сумерек в доме напротив загорались окна, и она следила за передвижением безмолвных фигур в окнах: вот хозяин дома вернулся со службы и ужинает вместе с женой и детьми, вот он курит трубку в гостиной (эта старомодная привычка очень нравилась Джуди), вот в зеркале отразился засветившийся экран телевизора, а вот и потух, и сейчас жена задернет штору в спальне… Незнакомая чужая жизнь, повинующаяся каким-то своим законам, казалась Джуди столь же интересной, как и полет листа, притягиваемого землей, или бег погоняемых ветром облаков, а лай соседской собаки волновал ее так же, как звон телефона, приглушенно доносящийся из соседнего, через забор, дома. Жизнь вокруг шла своим чередом, не подозревая, что кто-то наблюдает за всеми ее проявлениями со стороны, а Джуди наслаждалась своей одновременно и непричастностью к происходящему и безусловной вовлеченностью в эту круговерть.

Иногда же перед ее глазами, устремленными в окно, представали воображаемые картины, и взгляд ее блуждал, не останавливаясь ни на чем, а зубы покусывали кончик карандаша. Потом взгляд перемещался вниз и, наконец, цеплялся за белоснежное пространство листа бумаги, дразнившее своей пустотой. Подобно тому, как она боролась с пустотой в собственной душе, Джуди боролась и с пустотой чистого листа: сюжеты рождались под нажимом грифеля один за другим.

Кленовый лист, изогнувшись черенком, изо всех сил пытался оторваться от удерживающей его ветки, женщина, выгнув спину, приближала лицо к зеркалу, кошка грациозно приподымала лапку, стараясь зацепить коготками свисающий с вешалки шарф, мужчина в кресле чиркал зажигалкой у расширяющегося конца трубки, торчащей из угла его рта… И так до бесконечности: на краю стола уже возвышалась стопка рисунков, а посередине ждал своей очереди, притягивая и маня, новый чистый лист…

Французское Возрождение, овладев душой Джуди, потребовало себе места и на этом белом пространстве. И вот появились мужчины в блузах с кружевными стоячими воротниками, в беретах и лавровых венках, с пером и свитком в руках, но непременно со шпагой на боку, красавицы в пышных нарядах, подставляющие руку для поцелуя, скачущие кони с пригнувшимися к их шеям седоками, скрещенные в бою шпаги, фехтовальные позы – чего тут только не было! Джуди пыталась превратить любимые ею словесные образы в зрительные. Так появился портрет пожилой женщины, чем-то отдаленно напоминающей Эмили. Женщина сидела на старинном стуле, согнувшись над пряжей, опираясь локтем о край стола. Лицо ее обрамляли оборки чепца, а высохшее тело было перетянуто крест накрест теплым платком. Джуди потратила на этот портрет целый вечер, а когда работа была закончена, вывела под рисунком:

Когда, старушкою, ты будешь прясть одна,

В тиши у камелька свой вечер коротая,

Мою строфу споешь и молвишь ты мечтая:

«Ронсар меня воспел в былые времена».[7]

Портрет недаром походил на Эмили, этот образ действительно как-то ассоциировался для Джуди с той, что так много значила для нее теперь. Ей очень хотелось подарить рисунок Эмили, но она боялась, что элегантная, несмотря на возраст, Эмили обидится. Кроме того, Джуди боялась еще одной в своей жизни отповеди.

В детстве она рисовала вдохновенно, без устали, пробовала писать акварелью и маслом, увлекалась пастелью. И никак не могла остановиться на чем-то одном, ею владела страсть к экспериментам. Это вызывало раздражение педагога в художественной школе, а особенно бесило родителей, вообще считавших творческие профессии чем-то несерьезным, а главное, не сулящим хорошего заработка. Джулия присоединилась к ним, как только обрела право высказывать свое мнение, и Джуди была поднята на смех старшей сестрой и ее подружками, после чего, разозлившись, бросила школу. Но рисовать она все-таки продолжала, правда, теперь уже втайне от других. Последний удар по ее страсти нанес Рэй. Он не желал терпеть никакого увлечения, которое могло отодвинуть на второй план его самого, и, сам того не сознавая, уничтожал все, что составляло внутренний мир Джуди. Но любовь овладевала ее душой, захватывая участок за участком, оставляя все меньше места для прежних увлечений. В конце концов, Джуди устала бороться и была вынуждена признать, что окружающие правы, а она тратила время на чепуху.

И вот прежнее увлечение вновь напомнило о себе, из бессмысленного вождения карандашом по бумаге стали рождаться образы. Джуди не ставила перед собой никаких целей, но теперь уже ничто не заставило бы ее отказаться от этой «чепухи», от этого «детского баловства», выплеснувшегося наружу из потаенных уголков души.


Рэй был изумлен той легкостью, с какой ему удалось уломать старика Дорсона, и гордился своей победой вдвойне: ведь он добился ее безо всякой помощи и протекции! У него появилась мысль, что Нора нарочно подстегивала его к тому, чтобы он сам заключил эту сделку, ведь если бы она помогла ему, то он неизбежно упал бы в ее глазах. Джуди непременно согласилась бы помочь, и потом он чувствовал бы себя обязанным ей, его бы тяготило сознание того, что ему, мужчине, пришлось прибегнуть к помощи женщины, воспользовавшись ее связями… Выходит, Нора ему же оказала услугу – так что же его так злит? Это высокомерие, эта нарочитая демонстрация равнодушия… Разве он сможет забыть, как топтался у дверей в ожидании ее оклика? Да способна ли она вообще – любить? Если да, то, значит, к нему, Рэю, она этого чувства не испытывает. Но что толку снова перемалывать то, что уже миновало? Он едет к Джуди, ему необходимо увидеть ее, объяснить… Что объяснить? Необходимость измышлять новую – которую по счету! – ложь мучила Рэя, как никогда прежде. Он устал лгать, ему хотелось сказать на этот раз правду, всю правду – и будь, что будет! Но он понимал, что этого нельзя делать, ведь тогда он наверняка потеряет Джуди… Какой он застанет ее сейчас? Прежней уверенности, что все обойдется, у него уже не было.

Он заехал домой, хотя и предполагал, что Джуди там не окажется. Квартира выглядела пустой и заброшенной. Кажется, она и приходить сюда перестала – на всем слой пыли… Рэй послонялся по комнатам. Если бы она была здесь, если бы плакала и осыпала его упреками, как раньше!.. А в этой пустоте их совместного жилища было что-то зловеще символичное. Рэй сам бы не смог объяснить, чем он напуган, но это было именно так – его что-то словно гнало отсюда, и он с поспешностью пытался закрыть за собой дверь, как будто от того, как быстро он повернет ключ в замке, зависело, догонит ли его притаившееся в квартире чудовище.

Уже спустившись вниз, он вспомнил, что не знает адреса этой самой миссис Краун. Возвращаться в квартиру, где по справочнику он мог бы все выяснить, Рэй не хотел – для него было гораздо проще зайти еще раз в тот информационный центр, где он не так давно пытался узнать нью-йоркский адрес Норы.

Вскоре он стоял у дома под номером 35 по Эшли-стрит и медлил: он ведь так и не придумал ничего, ничего… Правда, можно потупить глаза и молчать. Молча и покорно выслушать все, что накипело у нее на душе. Она ведь может и не спросить ни о чем, в последнее время она редко требовала от него отчета. Да ладно, обойдется! Нечего трусить! Только бы эта старая карга не путалась под ногами…


Джуди попросила отпустить ее на часик. Эмили не стала спрашивать, куда она идет: может быть, к себе – ведь вернувшись из Нью-Йорка она еще ни разу не была дома. А может, просто хочет погулять в одиночестве. Да мало ли что! Не все же молодой женщине киснуть подле старой брюзги… Что-то новое появилось в Джуди в последнее время, словно тайна какая-то. Может, влюбилась? Эмили очень не хотелось этого… Эгоизм? Ревность? Нет, не в этом дело… Эмили улыбнулась той мысли, что промелькнула у нее в голове: ах, ты, несносная старая выдумщица! Что ж, все бывает… Время покажет… Все-таки, – вернулась она к своим размышлениям, – влюбиться Джуди никак не могла, просто потому, что все время находилась рядом с ней и выходила одна разве что за покупками.

Залился звоном дверной колокольчик. Эмили поднялась с кресла, хотя слышала, что Берта уже пошла открывать.

– Кто там, Берта? – спросила она, приоткрывая дверь библиотеки.

– Джуди спрашивают… – Берта явно была смущена.

– Джуди? Иди, я поговорю, – сказала Эмили. Она уже поняла, кто это. За те несколько шагов, что отделяли ее от входной двери, лицо Эмили приняло каменное выражение.


Долгое южное лето все-таки кончилось. Схлынули волны приезжих, будоражившие город почти полгода. Начало ноября на побережье уже не оставляет никаких сомнений в том, что и над этим раем властны все те же законы, что царят повсюду. Никого не очаровывают пронзительные ветры, несущиеся с океана, тяжелый мокрый песок на пляжах, то и дело начинающий накрапывать холодный дождь, мокрые желтые листья, прилипающие к капюшонам и зонтам, жижа под ногами в садах и парках. Все это можно найти и у себя дома, и загостившийся любитель жаркого южного солнца внезапно чувствует острую тоску по родному городу, а аэропорт и вокзал в середине ноября переполняются теми, кто спешит покинуть увядающий и подтекающий курорт.

Джуди не спеша шла по заметно опустевшим улицам, и осенний мир был наполнен для нее поэзией и красками. Его увядание казалось ей радостным, оно так соответствовало настроению, владевшему ее душой… Она нарочно пошла кружным путем, чтоб как можно дольше наслаждаться встречей с осенью.

Кроме того, впереди ее ждала еще одна волнующая встреча, и Джуди чувствовала себя так, будто шла на свидание с человеком, который был когда-то ее первой любовью. Радость смешивалась с боязнью разочарования, и сердце неслось вскачь. А шла она всего-навсего в тот магазинчик, который частенько посещала в юные годы и старательно обходила в последующие.

Вывеска гласила: «Все для художника», что вполне соответствовало содержимому прилавка. И Джуди надолго задержалась у витрины.

Когда-то она приходила сюда после уроков и застывала. Карманных денег у нее было очень мало, и каждая кисть или набор карандашей становились поводом для битвы. И всегда оставалась мечта: в следующий раз куплю вот это. Какое же это было счастье, когда, зажав в кулаке отвоеванные у родителей пять долларов, она бежала в магазин, каким торжеством светился ее взгляд, когда она входила сюда! Пожилой продавец только посмеивался в пышные усы, и нисколько не сердился – даже когда она бродила по его владениям, ничего не покупая, а лишь переводя взгляд с одной коробки на другую и подолгу простаивая в отделе, где были выставлены на продажу пейзажи местных художников, резные подсвечники и копилки, миниатюрные статуэтки…

Теперь за прилавком сидела молодая большеносая девушка. Встрепенувшись при появлении возможного покупателя, она вскочила и улыбнулась вполне стандартной улыбкой. Джуди отказалась от ее услуг, девушка кивнула, ничуть не огорчившись, и отошла в сторону, чтобы не загораживать товар, а Джуди погрузилась в созерцание своей детской сокровищницы…

Оставив в магазине немалую сумму, она вышла на улицу, неся объемный бумажный пакет с таким видом, с каким женщины несут пакеты с логотипами фешенебельных магазинов одежды.

По мере приближения к дому предвкушение будущей радости все более охватывало ее. Сколько лет ее рука не держала кисти, как давно ей не приходилось радоваться удачно подобранному сочетанию цветов, точно переданному оттенку…

На перекрестке, к которому она направлялась, мелькнула знакомая фигура. Джуди замерла. Мужчина, похожий на Рэя, садился в притормозившее такси. Да нет, померещилось! Господи, что же это?! В самые светлые моменты, когда она уже готова позабыть все, так угнетавшее ее долгие годы, непременно что-то напомнит, всколыхнет душу…


* * * | Бриз для двоих | * * *