home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 10

Подозрение

– «Приезжай, душа моя, для разговору», – прочитала княгиня вслух. Авдотья Тимофеевна была невеликая любительница писать записочки. Она и книг не любила – наняла лектрису, которая читала ей вслух занимательные истории. А если приходила охота послушать душеспасительное – просила Наташу, и та тихим ровным голосом читала «Четьи минеи» или «Пролог».

– Она посадила себе в голову вздор, – сказала княгиня Ирине Петровне. – Ей чудится, что ежели она в сотый раз мне расскажет о пропавшем младенце, младенец найдется! Будет в корзинке подброшен к ее воротам! Воображаю себе эту корзинку!

Ирина Петровна вежливо засмеялась.

– Однако ехать придется, – сказала княгиня. – Зови волосочеса, матушка. Я прямо от нашей страдалицы – во дворец. Она увидит, что я в полном снаряжении, при цветах и перьях, долго меня держать не станет.

Сборы занимали около двух часов, из них полтора уходило на прическу и белила с румянами. Прически понемногу делались все выше, и приходилось укреплять на макушке войлочный шлык, зачесывать на него волосы, завивать их и пудрить, выкладывать ровные длинные букли, закреплять шелковые цветы и ленты. Княгиня шутила, что знает, к чему эта мода приведет: дамы, желающие после бала ехать с любовником в укромное местечко, будут прятать под волосами ночные туфли и шлафрок. Эта выдумка вызвала улыбку у самой государыни, любившей и более соленые шутки.

Наконец княгиня велела себя шнуровать. Талия у нее оставалась совсем девичья. Поверх нижних юбок ей надели особый поясок с двумя подвесными карманами, украшенными вышивкой, и она вошла в разложенное на полу платье великолепного темно-изумрудного цвета. Когда платье подняли, она совместила прорези в юбке с карманами и подобрала подол. Комнатная девка, встав на колени, обула ее в нарядные башмачки, Ирина Петровна поднесла на выбор расписные веера.

– Епанечку изволите? – спросила она. – Октябрь месяц, холодно.

– Вели положить в экипаж. Не хочу мять ленты, – был ответ.

И то – на обратной дороге можно хоть в одеяло заворачиваться, а во дворец следует не войти – а впорхнуть свеженькой, безупречной, ароматной. В экипаже не то чтоб тепло, но и не холодно, ветер не задувает, до Авдотьи Тимофеевны ехать недалеко – тут же, на Миллионной, проживает, в полном соответствии со своим богатством. Если бы хотела бывать при дворе – пешком бы в Зимний ходила, но она отгородилась от мира болезнями и печалями. Да и не было в ней ничего светского – блистать не умела, острых словечек не запоминала, музицировать – так медведь на ухо наступил, в театре могла и задремать. Удивительно было, что при полном отсутствии вкуса к музыке и словесности она имела вкус к красивой обстановке, и ее комнаты были убраны с удивительным изяществом.

Когда княгиня вошла в гостиную своей подруги, навстречу встал и поклонился сухонький человечек, более всего похожий на библиотекаря в почтенном доме, где хозяин берет за образец государыню и книги в особой комнате занимают целые стенки, от пола до потолка, поэтому нанят человек, который составляет каталог и уговаривает хозяина приобрести новые увражи. Еще княгине показалось, что перед ней – ручная птица, которую держат в высокой позолоченной клетке, но не попугай – попугайской пестроты в этой птице нет, скорее ворона или галка.

Кроме него, в гостиной были две комнатные женщины гос пожи Егуновой и Наташа – как всегда, в отдаленном уголке и с книжкой, одетая скромнее самой непритязательной приживалки. Увидев княгиню, она встала и сделала глубокий реверанс, глядя при этом в пол.

– Вот, Лизетта, рекомендую тебе господина Бергмана, – сказала Авдотья Тимофеевна. – Он сделает тебе вопросы, это все очень важно! Ты ведь хочешь, чтобы Катенька нашлась?

– Хочу, конечно, – княгиня села на канапе о восьми гнутых ножках, предназначенное либо для троих мужчин, либо для одной дамы в придворном платье. Бергман остался стоять.

– Ваше сиятельство, – сказал он по-русски и далее говорил довольно грамотно, хотя медленно – видимо, переводил в голове с немецкого на русский. – Вы знаете о прискорбных обстоятельствах. Госпожа Егунова послала меня, чтобы забрать ее дочь из курляндской усадьбы, где ее прятали, и привезти в столицу. Только после того, как девица будет скрыта в надежном месте, можно будет посчитаться с ее похитителями.

Тут немец замолчал и уставился на собеседницу вопросительно, словно бы желая убедиться, что она слушает его охотно и согласна слышать дальше.

– Да, я понимаю, господин Бергман, – сказала княгиня, чтобы ободрить сыщика, и даже улыбнулась – не так уж часто ему, поди, улыбаются светские красавицы.

– Зовется усадьба Випенхоф. Но когда я прибыл туда с тремя своими служащими и женщиной, которая обучена ходить за больными, оказалось, что девица исчезла. Мы узнали, что у нее с детства была склонность к побегам, и обшарили все окрестности. Но девица как в воду канула. Было подозрение, что она опять пойдет к Покайнскому лесу – это опасное место, куда без особой нужды никто не ходит. Нам рассказали, что в лесу текут каменные реки и есть бездонные маленькие озерца, что там одни камни зимой сохраняют тепло и снег на них не тает, а другие даже летом как ледяные. В простонародье лес считают колдовским и очень опасным. Дочь госпожи Егуновой уже как-то выводили оттуда старухи.

– Слышишь, какие страсти! – воскликнула Авдотья Тимофеевна. – Свят-свят-свят!

– Я был готов оставаться в тех краях столько, сколько потребуется, но один мой служащий, расспрашивая хозяев придорожной корчмы, узнал, что в тот же вечер, когда пропала девица, на дороге видели большой дормез, сопровождаемый двумя всадниками. Это был незнакомый дормез – вы понимаете, корчмарь знает все экипажи в округе. Позвали людей, которые видели экипаж, оказалось, что он был замечен в двух верстах от Випенхофа. Мы не были уверены, что девицу увезли в этом экипаже, но стали его искать. На след мы напали уже в Митаве. Оказалось, что на постоялом дворе видели, как из дормеза выводят девицу в одной рубахе, укутанную в одеяло. Для ухода за ней наняли женщину – мои служащие узнали, что у этой женщины была дочь с тем же несчастьем – простите, госпожа Егунова…

Авдотья Тимофеевна открыто плакала и, кажется, более не слушала Бергмана.

– Ваше сиятельство, у меня есть приметы тех двоих, что выкрали девицу. Относительно одного я почти уверен, что знаю его имя. В Риге я едва не изловил их, но они скрылись.

Я поскакал в Санкт-Петербург, привлек других своих служащих, они объездили все окрестности столицы и, кажется, нашли место, где прячут девицу. Это был дом в Царском Селе. Но человек, которому было велено выследить ее, был найден на дороге между Гатчиной и Царским Селом лежащим без сознания. То есть, его самого выследили и тяжело ранили…

– Я готова оплатить лечение вашего служащего, – сказала княгиня. – Госпожа Егунова моя родственница, более того – подруга, с которой мы вместе росли. Чем я могу помочь в вашем розыске?

– Вот потому я нижайше просил госпожу Егунову устроить встречу с вашим сиятельством, – Бергман поклонился с почти придворной ловкостью. – Соблаговолите выслушать до конца, ваше сиятельство, и не гневаться.

– На что же мне гневаться? – искренне удивилась княгиня.

– Слушайте – и все поймете. Человек, который послал дормез и тех всадников за девицей, должен был знать название усадьбы и еще иные подробности. Он знал немало. Воп рос: откуда он знал? Госпожа Егунова не бывает в свете, о розыске знали ее домашние женщины, слуги, а также ваши домашние женщины и слуги, ваше сиятельство. Ведь госпожа Егунова бывает лишь у вас, лишь с вами делится своими горестями. Дело, сами видите, деликатное. Я бы предположил, что злодей подкупил кого-то из слуг или из женщин. Но откуда посторонний злодей мог знать, что пропавшее дитя почти найдено и что я сообщил госпоже Егуновой название усадьбы, где дитя столько лет скрывали? Какой вывод я должен сделать, ваше сиятельство?

– Что интригу сплел кто-то из моих людей, или кто-то из людей госпожи Егуновой! – воскликнула княгиня. – Это так – да это ж ни в какие ворота не лезет! Они ведь не настолько умны!

– Вы с госпожой Егуновой говорили об этом деле по-русски?

– Да… Значит, у кого-то из наших людей было достаточно средств, чтобы снарядить целую экспедицию?

– Кто-то из ваших людей мог найти покупателя на сей сек рет или… – Бергман покосился на Авдотью Тимофеевну. – У некоторых дам слуги удивительно ловко умеют составить себе состояние…

– Да, тут вы правы, – тоже покосившись на чересчур доверчивую подругу, ответила княгиня. – Но если Катенька в столице, отчего этот негодяй не шлет письма, не просит выкупа?

– Я тоже думал было, что речь зайдет о выкупе. Но если такого письма нет – стало быть, злодей задумал кое-что похуже. Я боюсь, что он обвенчался с девицей и ждет лишь, пока она покажется с прибылью.

– Царь небесный!

– Теперь понимаете, как важно выявить всех, кто мог знать хотя бы название усадьбы?

– Теперь понимаю.

Княгиня стала перебирать в уме своих ближних женщин, начиная с Ирины Петровны. Все они были дуры! Это княгиня знала точно – порой самых простых вещей не умела им объяснить. Мужчины в доме тоже разумом не блистали – да и какого разума требовать от лакея? Его дело – иметь сытое и красивое рыло, стоять у стены на манер неподвижного каменного болвана, пододвигать кресла, отворять двери, носить на подносах угощение так, чтобы гостей не облить и не измазать.

Вот разве что Наташа – молчаливая книжница-богомолка. Она не дура, нет! Она отлично понимает свое положение – сейчас Авдотья Тимофеевна ее балует и лелеет, а когда вернется родное дитя – Наташу забудут. Она вовсе не дура – неспроста же отказывается выезжать в свет и, кроме утренних богомольных походов, все время проводит дома с благодетельницей, это в ее-то годы. Она смогла подладиться к госпоже Егуновой – и постарается сохранить свое при ней положение любыми средствами…

Бергман проследил взгляд княгини, направленный на воспитанницу. Потом их глаза встретились, и сыщик чуть заметно кивнул. Княгиня поняла – он сам подозревает Наташу, возможно, уже изучает ее приятельниц, с которыми она ездит по церквам и богадельням, да нянюшку, вместе с которой ее взяли в егуновский дом.

Если это Наташиных рук дело – то бедную Катеньку, статочно, никто живой более не увидит. Непонятно только, для чего ее тогда везти из Курляндии в столицу… разве что хитрая скромница продала секрет за хорошие деньги, собирая таким образом себе на приданое…

Вдруг княгиню осенило. Она поняла, что есть еще один человек, который знал все и мог сплести интригу. От ужасной мысли ее бросило в жар – кабы не румяна, обязательные для дамы в высшем свете, вся бы заполыхала от стыда и возмущения и тем сильно удивила Бергмана. Пожалуй, ловкий немец даже сообразил бы, в чем дело.

– Агашка, подай мне воды, – сказала княгиня комнатной девке, смирно стоявшей у двери. – Господин Бергман, я сейчас еду во дворец, но постараюсь вернуться не слишком поздно, чтобы вы могли с самого утра навестить меня. Вам будут даны все полномочия, расспрашивайте всех моих людей так, как сочтете нужным. И я полагаю, что у меня найдется для вас одно приватное дельце.

– В котором часу вам будет угодно меня принять? – спросил любезный немец.

– Я бы хотела, чтобы вы пришли рано, очень рано, и непременно с кем-то из своих служащих. Я распоряжусь, чтобы вам подали завтрак. Вы будете ждать меня столько, сколько потребуется, это ведь входит в условия соглашения нашего, не так ли?

И она улыбнулась так, как улыбалась за карточным столом кавалеру, которого жестоко обыграла, чтобы облегчить ему горечь утраты: ласково и в то же время победительно.

По дороге во дворец она с трудом вернула себе то беззаботно-фривольное настроение, которое необходимо в светском обществе. Печальные мысли возникают в самую неподходящую минуту – и как бы Лизетта Темрюкова-Черкасская ни молодилась, как бы ловко ни управлялась с веером, заставляя трепетать кружева на белоснежной груди и привлекая взоры молодых вертопрахов, ей сорок два, да, сорок два, и старшая дочь ходит брюхатая.

Женщина молода до той поры, как родится первый внук. Сколько сама княгиня в юности потешалась над молодящимися бабушками! А через четыре месяца сама окажется в том же сословии – и мужчины первые дадут это понять. Особливо один… тот, которого нужно сохранить, невзирая ни на что…

Интрига, сперва имевшая в голове вид туманный и невнятный, обретала четкие очертания. Когда экипаж остановился и дверца распахнулась, княгиня уже представляла себе все свои действия по крайней мере на сутки вперед.

Она не осталась в Зимнем и до полуночи – сослалась на нездоровье и уехала. Но нездоровье разом прошло в экипаже. Княгиня велела везти себя к Полянским – в дом не самого первого разбора, но славившийся развлечениями и карточной игрой, порой весьма рискованной. Именно там она рассчитывала застать любовника.

Дени, служивший в Коллегии иностранных дел, был одним из тех столичных чиновников, что получают скромное жалование, однако знакомы всему свету и пользуются своими связями. Он был помощником управляющего архивом – должность, казалось бы, не Бог весть какая, но человек, умеющий отыскивать древние документы и сопоставлять их, готовить вразумительные выписки и делать толкования, оказался в большой моде – поскольку сама государыня увлекалась историей. Дени был ей даже представлен. Приглашений на балы, тем более интимные вечера в Эрмитаже, он не получал, но несколько раз бывал зван с утра в кабинет к ее величеству. На этом основании его хорошо принимали во многих столичных домах.

Княгиня, все еще имевшая возможность находить любовников среди молодых гвардейских офицеров, несколько лет назад приблизила к себе этого человека чуть ли не из баловства – и не пожелала с ним расставаться. Но она знала: связь с красавцем-гвардейцем свет одобрит, аристократка и гвардеец – это достойный союз, а связь с чиновником ее в глазах света унизит. Поэтому она очень заботилась о всевозможной таинственности.

Как всякая светская дама, она смолоду затвердила наизусть «Учебник четырех цветов» парижского издания, диктовавший правила, как составлять наряды, подбирать оттенки и вести себя в любом обществе. Оттуда русские красавицы взяли многие знаки веерного языка и добавили их к тем, что были унаследованы от матерей.

Войдя в гостиную, княгиня прежде всего направилась к хозяину и хозяйке, которые разом пошли ей навстречу. По ее наряду они догадались, что дама прибыла из дворца, и тут же задали ей множество вопросов о государыне, о светских знакомцах, о депешах из Валахии и из Крыма от князя Долгорукого, о турках и татарах, о модных уборах знатной щеголихи княгини Куракиной, о новостях из чумной Москвы, и верно ли, что уже втихомолку готовятся служить панихиду по фавориту. Составился кружок, гостью усадили на канапе, лакеи придвинули стулья, и около получаса речь шла о делах придворных. Потом княгиня получила возможность осмотреть гостиную и увидеть наконец Дени, который, услышав о ее приезде, нарочно подошел и встал так, чтобы быть замеченным.

Княгигин веер висел на правой руке. Она под прикрытием широкой юбки закрыла его, потом, положив руку на колени и глядя в лицо собеседницы, раскрыла наполовину и, словно помогая себе жестами выразить мысль, взмахнула правой рукой так, что край веерных планок коснулся лба. Потом, раскрыв веер, она несколько раз обмахнулась и, не прерывая беседы, не глядя в сторону Дени, медленно сложила планки и захватила их левой ладонью.

Первый маневр означал «мои мысли с вами», второй – «приходите, я буду вам рада».

Княгиня знала, что любовник заметил знаки и через несколько минут покинет гостиную. А если на них обратил внимание кто-то еще – пусть помучается, соображая, который из двух десятков кавалеров приглашен в спальню.

Некоторое время спустя, сыграв несколько партий в нормандский пикет, княгиня ушла с хозяйкой дома в одну из малых гостиных, расположенных анфиладой, там им подали мороженое, и уже оттуда княгиня незаметно покинула дом.

Она знала, что Дени из окна наемного экипажа следит за ее каретой. И в превосходном настроении, назвав кучера не Гришкой, а Григорием Фомичом, велела везти себя домой.

Ирина Петровна дремала в кабинете, ожидая явления госпожи. Она получила обычное повеление насчет калитки и сама пошла впустить ночного гостя, а княгиня встала посреди уборной комнаты, позволяя девкам расшнуровать и спустить платье, отвязать и снять нижние юбки, отцепить поясок с карманами – в левом лежала гость выигранных червонцев. Потом она села, девки сняли с нее башмачки и стянули чулки, особая мастерица взялась распускать прическу. Когда волосы были убраны под ночной чепец, девки принесли в кувшинах воду, горячую и холодную, принесли баночки с притираниями, умыли и вытерли госпожу тонкими белоснежными полотенцами.

Она улыбалась, думая о том, кто ждет ее в спальне. Из всех сердечных друзей этот был лучший – ему и подарки делать было приятно… а ведь одних подарков он за годы их связи получил на несколько тысяч рублей…

Вспомнив об этом, княгиня нахмурилась. Никто не видел ничего противоестественного в том, что дама, будучи старше и богаче, дарит любовника табакерками, дорогими пряжками, перстнями и прочими необходимыми в свете вещицами. Даже коли он вдруг находит в кармане кафтана туго набитый кошелек – и это даме не укор, ибо так поступают многие.

Но нахмуренный лоб разгладился – княгиня вспомнила свою затею. До правды она докопается – а пока что помышлять о правде? Есть и более приятные вещи на свете.

Она вошла в спальню. Дени, как ему и полагалось, сидел с книжкой. Княгиня, не властная над причудами памяти, вспомнила – сколько же книг куплено для его увеселения? Целая библиотека набралась – и никто их во всем доме не читает!

– Лизетта, друг мой, – сказал Дени, вставая. – Тебя огорчили?

– Да, – ответила она. – Я была у Авдотьи – вообрази, девка-то так и не нашлась. До девки мне дела нет, пусть бы и вовсе пропала – не такое сокровище, чтобы о нем жалеть. А Авдотья убивается.

– Никогда не понимал твоей привязанности к Егуновой, – сказал Дени.

– Росли вместе, да и родня. А еще – я с ней, Дени, такой умницей сама себе кажусь! – княгиня рассмеялась. – Я за то ее люблю, что она меня любит, и ей все равно, какое на мне платье, какие ленты, даже если я к ней в рубище приползу – она мне будет рада, она привязчива. Не дай Бог, со мной что случится – она Петрушу не оставит, а про другую свою роденьку я бы сего не сказала.

– Было ли что от Петруши?

– Побойся Бога, легко ли посылать письма из зачумленного города? Курьеры возят ее величеству пакеты от фаворита, и то – я чай, их по три часа окуривают, чтобы заразы не разнести!

Но вопрос любовника, обычный вопрос воспитанного человека, вызвал раздражение: уж не намекает ли Дени, что она мало беспокоится о сыне? Да, беспокоится менее, чем дамы, которые загодя облачаются в траур и разъезжают по гостиным с постными рожами! Петруша молод и горяч, да ведь при нем – Громов, удержит от дурачеств…

Если бы сейчас возле кровати стоял Громов!

Неведомо, был бы он так же хорош, когда дошло бы до объятий. Но одно ясно: княгине и на ум бы не взбрело заподозрить преображенца в дурном поступке.

А этот, с его особым прищуром, с его крупным продолговатым лицом, с полным отрицанием канонов придворной мужской красоты во всей фигуре, умел внушить доверие одним прикосновением, одним медленным прикосновением…

– Я не отпущу тебя до самого утра, – сказала княгиня. В конце концов, мысли можно отложить и до более подходящего времени.

Окна были еще темными, когда она проснулась. Дени спал рядом и даже не шелохнулся, когда она осторожно выбралась из-под одеяла. Чепец во время постельных проказ слетел, она не стала его искать, накинула шлафрок и босиком, на цыпочках, вышла из спальни.

Девка, что дремала в кресле у дверей на случай, ежели понадобится, вскочила.

– Зажги свечу, – сказала ей шепотом княгиня. – И принеси свежий чепец.

В доме уже ходили слуги – истопники разносили охапки поленьев к печам, на поварне поспел завтрак для дворни. Выйдя на лестницу, княгиня окликнула дворецкого, который, кое-как одетый, отдавал распоряжения истопникам.

– Должны были прийти два человека, – сказала она. – Старший – немец, мне по плечо. Я с вечера велела их принять.

– Все сделано, матушка княгинюшка. Сидят в сенях, едят сладкие пироги, пьют кофей.

– Вели и мне туда кофею подать.

Бергман, увидев княгиню, встал, поднялся и его помощник – мужчина лет сорока, с такой корявой физиономией, что поневоле задумаешься: а не вытравлено ли с нее клеймо, что ставит палач?

– Сядь, не прыгай, – велела княгиня Бергману. – Подвинься-ка, я с тобой на скамье сяду, говорить буду тихо. Есть некий кавалер, он сейчас в моей спальне спит. Надобно узнать, не собрался ли он жениться. Тебе это нетрудно, а я хорошо заплачу, коли сыщутся доказательства. Приставь к нему хоть роту своих людей, да докопайся до правды.

– Благоволите назвать имя кавалера, – преспокойно сказал сыщик. Княгиня даже порадовалась – хорошо, что есть на свете люди, коих ничем не удивишь.

– Имя ему господин Фомин. Он через полчаса выйдет из калитки… Ивашка! Стой тут. Когда господа прочь пойдут, укажи им нашу калитку, что в проулке.

Лакей (непричесанный, в туфлях на босу ногу и в каком-то древнем кафтане вместо ливреи) низко поклонился и встал у стены, опустив руки и задрав подбородок. Другой, уже в чулках и в ливрее, принес поднос с серебряным кофейником, серебряной же чашкой и блюдцем, сливочником с горячими сливками и сухарницей, куда поместилось немало сухариков, печений и маленьких пирожков.

– Рад служить вашему сиятельству. Позвольте… – Бергман ловко расчистил место на маленьком круглом столе, взял у лакея поднос и поставил перед княгиней. Ей это понравилось – сейчас видно человека с хорошими манерами, невзирая на ремесло.

Княгиня отпила кофею с прекрасными сливками – найти в столице действительно хорошие сливки равноценно подвигу. Горячий напиток взбодрил ее и привел в прекрасное расположение духа. Она выполнила намеченное – теперь за Дени обеспечен надежный присмотр. И если он вздумал жениться на богатой дуре, чтобы больше не было нужды в подарках от старой любовницы, – тем хуже для него. Такое приключение вполне может завершиться в Сибири.

Догадливый Бергман знал, когда пора откланяться. Наградой стала протянутая рука княгини – не всякому позволялось ее поцеловать. Она считала себя дамой без предрассудков – коли сыщик ведет себя лучше иного кавалера, то сыщик и заслужил награду. А Бергман отлично понял бессловесное сообщение: будь умен, старый хитрец, и я о тебе позабочусь.

Когда сонный Ивашка увел сыщика с подручным, чтобы показать им калитку, княгиня встала и неторопливо пошла в спальню. Теперь можно было разбудить и выпроводить Дени.

По дороге велела комнатной девке взять поднос и отнести его в уборную комнату.

Что бы ни натворил милейший Дени, какие бы проказы ни затеял, а отпускать его без завтрака нехорошо.

Он спал, вольготно раскинувшись на кровати, и княгине стало жаль его будить. Она присела рядом и бездумно смотрела на неподвижное лицо, на разметавшиеся черные волосы, прямые, густые и упругие, как конская грива. Парикмахеру приходилось немало потрудиться над этой шевелюрой, чтобы уложить ее достойным образом, загнув по две букли по бокам, заплетя толстую косу, подвязав ее и изведя на все это полфунта рисовой душистой пудры. Тяжелые волосы плохо поддавались горячим щипцам, и княгиня подумала: надо присоветовать Дени загибать букли на отваре льняного семени, будут как железные.

– А никуда не денешься, жизненочек, – тихо сказала она. – А коли и женишься, то по моей воле. И не скоро!

И вдруг ее разобрал смех: что, коли Дени в истории с Катенькой Егуновой невинен, как грудной младенец? Что, коли это и впрямь проказы Наташи? То-то будет конфузу, когда все это дело откроется!

Но Авдотья сама виновата, подумала княгиня, Наташе уже двадцать второй год, коли не более, хватит ее держать при себе! Или замуж, или в девичью обитель, а в доме поселить ровесниц, немолодых вдов, с кем раскладывать пасьянсы и рукодельничать. Иначе это добром не кончится…

Особливо же не кончится добром, когда в дом привезут бедную Катеньку. Наташа – девка с норовом, и суета вокруг дуры будет ей – как ножом по сердцу. Богомолка-то богомолка, а чтобы быть такой упрямой молитвенницей и смиренницей – тоже немалый норов нужен.

Решив, что умозрительным путем до правды не докопаться, княгиня решила положиться в этом деле на волю Божью и не ломать голову, пока не явится Бергман с докладом. Она осторожно прилегла рядом с любовником и сама не заметила, как уснула.


Глава 9 Возвращение дурехи | Наследница трех клинков | Глава 11 Разведка