home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 18

Подарок судьбы

Вот уж что Эрика умела делать замечательно – так это подводить каменный фундамент под свои отчаянные поступки.

Красивый преображенец явился к Фишеру, чтобы после перерыва возобновить свои фехтовальные занятия. Значит, он мастер клинка. Значит, он может пригодиться – и он непременно пригодится! Ибо князь Черкасский, наверно, забыл о той дуэли и о вероломно заколотом противнике.

Встреча с богатыми родителями откладывается – но когда-нибудь она ведь состоится! И, возможно, удастся обойтись без венчания. Если в зал придут кавалеры, столько времени лишенные любимого развлечения, то преображенец поможет свести знакомство с нужными людьми – а он поможет! Эрика видела, что понравилась, этого ни с чем не спутаешь. Он будет искать случая услужить, он исполнит все просьбы. И, может быть, удастся вызнать, в каком знатном семействе семнадцать лет назад выкрали младенца женского пола.

Так что без преображенца не обойтись.

А то, что и он понравился, не нужно принимать во внимание. Красивое лицо, выразительные глаза, стройный стан – что ж тут удивительного? Это естественно, что девицам нравятся такие кавалеры, и это еще ровно ни о чем не говорит…

Утром была большая морока – привести себя в порядок и ускользнуть от Маши с Федосьей. Пришлось выскочить из квартиры и сбежать через мнимо-запертую дверь ранее, чем предполагалось, а потом мерзнуть на лестнице. Часов у Эрики не было – часы имелись напольные, а их с собой не потащишь, и потому она понятия не имела, когда появится преображенец. Наконец она пробралась на хоры, откуда виден был весь зал, и, присев на корточки, смотрела сверху, как бьются на рапирах Нечаев и кавалер в маске, чья голова была обмотана красным фуляром. Переговаривались бойцы и фехтмейстеры по-русски, по-французски выкликались лишь особые слова: темпе, аттаке, купе, ремиз, вольт…

– Кроазе! – воскликнул Мишка, молниеносным ударом выбив рапиру из руки у противника.

– Блестяще! – подтвердил его успех фехтмейстер в белой маске и белых перчатках.

Дверь отворилась, вошли подпоручик Громов и с ним – кавалер чуть пониже ростом. Они о чем-то спросили по-русски того из фехтмейстеров, что был без маски, он ответил.

Эрика, заволновавшись, поползла вдоль барьера к двери. Преображенец не нашел ее на лестнице – как бы он, решив, что обманут, не пошел прочь! Но такой беды не случилось – они сошлись на лестничной площадке, и Эрика лучезарно улыбнулась обоим кавалерам, а они почтительно поклонились. Ритуал был соблюден – теперь можно и пококетничать.

Анетта отыскала черную тафтяную ленточку, которой Нечаев подвязывал свою косицу, и вырезала из нее несколько крошечных кружочков. Клейстер, на который их посадить, сварили ночью, тайно, в ложке на свечке, из обычной муки. И теперь Эрика являла красавцу-преображенцу мушку на щеке и другую – над губой. Первая говорила о готовности выслушать признание, вторая – кокетство, страстность и некоторое легкомыслие, все вместе.

Раз уж у Эрики не было возможности пленить молодца по всем правилам искусства, начав с холодности и преувеличенной скромности, проведя его через огненные взоры и случайно вырвавшиеся пылкие слова, через мнимое равнодушие и несколько сценок ревности, через ссоры из-за пустяков и погони, завершающиеся украденным поцелуем, то она постановила действовать решительно. Этот человек был ей нужен не менее Нечаева. Но с Нечаевым приходилось изображать дуру, и это лишало Эрику пространства для маневра. А тут она могла блеснуть отличным французским и отменными манерами, поиграть глазками и плечиками, представить тот вечный девичий спектакль, который идет на сцене рода человеческого со времен допотопных.

– Сударыня, – сказал по-французски подпоручик Громов, – я счастлив видеть вас. Позвольте представить вам лучшего моего друга, князя Темрюкова-Черкасского! Оба мы – ваши покорные слуги!

Эрика окаменела.

Думать приходилось быстро. Громов – преображенец, друг его, очевидно, тоже, и вряд ли в столице два человека носят такую заковыристую фамилию и служат в одном и том же полку. Он, он!

Убийца Валентина был юноша, на вид – ровесник Эрики, светлоглазый и, сдается, светловолосый – его прическа была напудрена. Лицо он имел по-детски округлое, с нежными, вряд ли познавшими бритву, щечками. Так и хотелось назвать его «прелестное дитя». Но это был убийца.

И убийца смотрел на нее с невыразимым восторгом.

А вот подпоручик Громов улыбался, как человек, который сделал доброе дело и наслаждается своим успехом.

– Я рада, – с трудом произнесла Эрика.

Будь у нее под рукой нож – князю Черкасскому бы не жить. Однако ножа не было, он остался наверху, под периной, – зато прямо за стеной был длинный стол, на котором лежали клинки, не только легкие флореты с пуговкой на кончике, но и смертельно опасные колишемарды.

– Отыскали ли вы того господина? – спросил Громов.

– Да, я позже встретила его и отдала записку, – тут Эрика поняла, что придется как-то объяснить свое сегодняшнее присутствие на лестнице. Но она была в смятении. Ее хватило на простейшую ложь – но ничего более придумать она не могла.

А за стеной шел поединок между Нечаевым и кавалером в маске. Если бы там бились другие люди! Она вбежала бы и схватила бы первый попавшийся клинок!

Ей же на роду написаны три клинка, три абордажные сабли, и их-то теперь до боли недостает!

Нет, нет, зачем же, сказал чей-то спокойный и презрительный голос, зачем же самой?..

Эрика резко повернулась – она не поняла, что это был за голос, откуда взялся – мужской, властный и высокомерный, да еще задавший свой вопрос на чистейшем немецком языке?

Зачем же самой? Верно…

Эрика вдохнула и выдохнула. Верно. Не женское это дело – размахивать саблями, рапирами и прочими орудиями смерто убийства. На это мужчины есть. Пусть они друг друга рубят и протыкают. Как же все, оказывается, просто!

Перед ней стояли два кавалера, два гвардейца. Один смотрел на нее с неприкрытым восхищением, другой просто улыбался. Два друга… ну что ж…

– Вам удивительно к лицу эти ленты, – сказал подпоручик Громов. – Цвет, несомненно, самый модный. Как он называется?

– Яблочный, – ответила она. Собственно, от настоящего спелого яблока в нем было мало – скорее уж от неспелого, и то – такого, которого нет в природе. Ленты ей напоминали серьги в материнской шкатулке, которые всегда считались изу мрудными, пока кто-то умный не определил, что они из хризолита, камня не столь дорогого и знатного. Этот радостный, солнечно-зеленый цвет Эрике очень нравился и действительно шел к ее глазам и рыжеватым пышным волосам. Будь она действительно рыжей – получилось бы слишком ярко, не изысканно, а теперь ленты, удачно купленные Федосьей и завязанные Анеттой в красивые банты, укрепленные на корсаже модной «лесенкой», и впрямь были очень хороши.

– Как только дамы запоминают все эти мудреные названия? – спросил Громов. – И как они их только различают? По мне что цвет блошиной головки, что цвет блошиной спинки, что цвет блошиного брюшка – все одинаковы. А ты, Пьер, как полагаешь?

– Есть еще цвет мечтательной блохи, – неуверенно сказал князь Черкасский.

Эрика смотрела только на Громова – любоваться пухлыми щеками юного князя она не желала. И ответила она именно Громову:

– Есть еще цвет блошиных ножек, сударь. Вот он каков…

Улыбнувшись, Эрика проделала самое кокетливое в мире ретруссе – чуть приподняла край юбки, показала носок башмачка, этот тупенький носок показался, как зверек из норки, и тут же скрылся. Гувернантка-француженка была бы довольна – она полагала ретруссе одним из сильнейших соблазнов. И то, всю ногу показать – невелика наука, задери юбку и стой, как дура. А туфельку с пряжкой и заодно стройную щиколотку – это уже искусство.

– Изумительный цвет, – согласился Громов. – А ты, Пьер, как полагаешь?

План окончательно сложился у Эрики в голове. Отменный план – только бы обстоятельства позволили его исполнить.

И она заговорила.

Она говорила о цветах и их оттенках не хуже, чем хозяйка модной лавки, от цветов она перешла к акварелям, натюрмортам, к пейзажам. Но это не было монологом – она все время обращалась к Громову, чтобы он отвечал на ее вопросы и соглашался с ее выводами.

Громов все пытался втащить в разговор князя Черкасского, но Эрика делала вид, будто не замечает его неловких маневров.

В конце концов Громов вспомнил, что до сих пор не знает имени собеседницы. Но имя у нее уже имелось наготове – Екатерина. И, как государыню близкие люди называли Като, так и Эрика просила себя называть.

Когда опять вернулись к пейзажам (Эрика похвалилась своими акварельными успехами, особенно по части рисования букетов, и всячески наводила гвардейцев на мысль, что ей необходима натура; пусть побегают по зимней столице в поисках розочек, а заодно будет повод для новой встречи), дверь фехтовального зала распахнулась.

На пороге стоял кавалер в рыжеватой маске и с красным тюрбаном, совершенно закрывавшим волосы.

Этот кавалер обвел взглядом всех троих – Эрику и кавалеров, – после чего отступил. Дверь захлопнулась.

Очень Эрике не понравилось это молчаливое явление. Она вспомнила, что и вчера встретилась с фехтовальщиком. Но вчера он, кажется, просто пробежал мимо.

– Вам знаком этот господин? – спросила она кавалеров.

– Нет, сударыня, – чуть ли не хором ответили оба.

Эрике сделалось как-то беспокойно. Преображенцы не обратили внимания на то, что по ним-то кавалер в красном тюрбане лишь скользнул взором, а на Эрику чуть ли не уставился. Неужто узнал? А если узнал – кто бы это мог быть? Эрика в Санкт-Петербурге нигде не бывала. Нечаев да Воротынский, Маша да Федосья, еще Андреич и, конечно же, Анетта, – вот и вся ее компания. Ну, если брать всех, с кем сводила судьба, то нужно прибавить пожилого измайловца фон Герлаха, безумного Андрея Федоровича, мужика-перевозчика, загадочного жениха… нет, это не был жених, того она бы признала…

Но ведь в столицу уже вернулся брат Карл-Ульрих! Вернулись и остальные измайловцы! Что, если замаскированный кавалер – кто-то из тех курляндцев, что служат в Измайловском полку? Отчего он ходит в маске – это его забота, но вот если он доложит брату, что видел пропавшую сестру… ох, вот это будет некстати!..

Карл-Ульрих наверняка знал, что Эрика-Вильгельмина скрывается в столице. Ему сказал об этом фон Герлах и показал узел, оставленный ему на хранение. В узле было дорогое платье Анетты, взамен которого она купила простенькое. Но разве Карл-Ульрих разбирается в платьях? Он решит, что это наряд сестры, а сама сестра попала в крупные неприятности.

Видимо, нехорошие мысли отразились на лице Эрики. Она не замолчала, но стала отвечать кратко, и подпоручик Громов чувствовал себя очень неловко – ему одному пришлось вести беседу, старательно сводя друга и его загадочную возлюбленную.

Наконец Эрика решила, что лучше бы поскорее убраться с лестницы.

– Я, господа мои, сейчас нахожусь в сложном положении, – прямо сказала она, – и еще некоторое время не смогу жить так, как мне нравится. Сейчас я должна расстаться с вами. Вы оба уйдете и вернетесь через полчаса. Меня уже тут не будет. Дайте слово, что не станете подсматривать за дверьми и преследовать экипаж, в котором я уеду.

– Слово чести, – ответил Громов.

– Клянусь, не стану, – добавил Черкасский.

– Можете ли вы приходить в этот дом поздно вечером? Я не знаю, когда запирают двери и есть ли тут швейцар…

– Я договорюсь с господином Фишером, – пообещал Громов. – Может быть, он даже даст мне ключ от зала.

– Буду очень рада видеть вас, господа. Завтра после десяти часов вечера, коли угодно, – и она протянула руку для поцелуя подпоручику Громову, а насмешливый и соблазнительный взгляд метнула прямо в очи князю Черкасскому. И, не дожидаясь, пока преображенцы опомнятся, побежала вверх по лестнице.

Она отлично знала, что за разговор произойдет между ними. Князь будет недоволен собой – а вину попытается свалить на Громова. Якобы Громов полностью завладел вниманием красавицы и даже был допущен к ручке. А тот, вины за собой не зная, станет возражать, что-де старался для друга изо всех сил. И вот между ними будет вбит клинышек. Замечательный маленький клинышек, который (Эрика недаром выросла в усадьбе и видела вблизи многие работы, в том числе и плотницкие), будучи поливаем водицей, скоро разбухнет и разорвет волоконца дружбы, которая на первый взгляд крепче колоды из мореного дуба.

И она оказалась права.

Громов искренне привязался к младшему товарищу, и не из-за княжеского титула. Он по натуре был любознателен и заботлив, а Петруша Черкасский делал презабавные вопросы об астрономии и даже пытался читать недавно вышедшую ученую книжку – «Рассуждение о строении мира», ужасаясь на каждой странице. Автор-аноним (впоследствии Громов выяснил, что это был знаменитый академик Франц Эпинус, который в ту пору служил в Коллегии иностранных дел и заведовал там изобретением новых шифров и разгадыванием шифров вражеских) додумался, что хвостатые кометы имеют ледяное ядро, а если бы не имели оного – плохо бы пришлось Солнцу, поскольку кометы, притягиваясь светилом, падают на него и служат топливом его пламени. Князь никак не мог взять в толк, как изо льда получается топливо, и сильно из-за того расстраивался. Громов тоже был от этого открытия в недоумении.

Эрика, взбегая наверх, уже составила план – оставалось только раздобыть бумагу, перо и чернила. Она подала Анетте условный знак, мяукнув определенным образом, Анетта отвлекла Машу с Федосьей, и Эрика проскользнула в маленькую комнатку.

– Все идет отменно, милая Анетта, – сказала она подружке, когда они остались вдвоем. – Судьба на нашей стороне! Я получила сегодня прекрасный подарок судьбы!

Анетта посмотрела на нее с тревогой.

– Не судьба, а Господь, милая Като.

– Как вы скучны со своей религией, сударыня!

Но восторг Эрики несколько затуманился – и впрямь, Господь бы такой встречи не послал. Так чья же это работа, кто позаботился?

Кто бы ни позаботился, а это – ответ на беззвучные мольбы, решила она, и поучено именно то, что необходимо. Теперь она знает убийцу в лицо, может с ним встречаться. И, кажется, нашла даже шпагу, что пронзит его сердце.

Глядя на преображенцев, Эрика явственно видела: оба они простодушны, честны и доверчивы. И в ловушку пойдут охотно, не сомневаясь ни в едином слове красивой девушки. Черкасский – тот, сдается, просто глуп! Бывают же убийцы-дураки? А Громов… Громов не способен кого-то заподозрить во лжи, это у него на лбу написано…

Не такой смерти Эрика желала князю Черкасскому, не мгновенной – в том, что Громов попадет прямо в сердце, она не сомневалась, красавец-преображенец казался ей человеком, который за что ни возьмется – все сделает безупречно. Ей бы хотелось, чтобы он умирал долго и от заражения крови, от антонова огня, как бедный Валентин.

А потом… потом можно вознаградить гвардейца за услугу…

Она не собиралась с Громовым под венец! Если бы ей сказали, что она в глубине души желает этого, она бы возмутилась – а как же верность убитому жениху, обязательная для благородной девицы верность хотя бы в течение года? Нарушать срок траура она не собиралась – ибо сама установила этот траур для души. Венчание с загадочным женихом – дело иное, оно – часть интриги, оно – фундамент для мести, и тут уж пришлось бы делать все необходимое, замкнув на запор душу вместе с заключенным в ней трауром (так Эрика это себе представляла).

Но и того жениха она со счетов не списывала. Только с его помощью она могла стать богатой наследницей – а деньги понадобятся! Хотя бы для того, чтобы помочь подпоручику Громову в случае, если он тяжело ранит князя Темрюкова-Черкасского. А если ранит легко – деньги дадут возможность завершить месть. И вообще нищенское житье чуть ли не на чердаке научило Эрику уму-разуму. Она хотела вернуться к прежней своей жизни, к роскоши не вызывающей, но необходимой. Она не могла более обходиться двумя платьями!

Услышав, что нужно раздобыть письменные принадлежности, Анетта растерялась. Она не видела предлога, чтобы попросить их у Нечаева. Несколько книжек для себя, в том числе молитвослов, она получила, приклад для рукоделия – тоже. А просьба о пере, чернилах и бумаге могла вызвать у Нечаева всякие странные подозрения.

У Эрики опять испортилось настроение. Ей было просто необходимо написать несколько записок! Без них план мести летел в тартарары. Она срывала злость на Маше и Федосье – кидалась в них туфлями. И странная радость владела ею – хорошо все-таки, когда тебя считают безнадежной дурой! Можно хоть котелок с кашей прислуге на голову надеть – и это будет принято с покорностью, наказания не воспоследует.

Когда Мишка после фехтовальных экзерсисов явился наконец, очень довольный учебными схватками, ему пожаловались на дуру.

– Что ж ты, обезьянка? – спросил он участливо. – Тебя обидели? Ну-ка, пойдем, посидим, и ты мне пожалишься…

Анетта осталась с ними – и правильно сделала. Потому что Мишка, попытавшись обнять дуру, получил удар по руке, но сразу придумал другой способ утешить ее.

– Ну-ка, Аннушка, принеси уголек из печи!

Этим угольком он нарисовал на стене лошадку.

Эрика невольно улыбнулась – если бы не хвост, ввек бы не узнала животное. Тут ее осенило, она забрала у Мишки уголек и дала Анетте. Анеттина лошадка была уже более похожа на копытное животное. А главное – Эрике удалось передать подружке свою мысль.

– Вы бы, сударь, принесли нам бумаги, карандашей, красок, перьев с чернилами, – сказала Анетта. – Видите, ей это нравится. Я бы рисовала и тем ее утешала. Катенька, голубушка, вот лошадка!

– Лошадка, – повторила Эрика.

– С картинками она, может, скорее заговорит.

– Хорошо, на это баловство у меня денег хватит… – и Мишка насупился.

Господин Фишер и Арист уже заказали в типографии сотню листков с объявлением будущих ассо. На видном месте была картинка, скопированная с английской афишки: кавалер и дама наставили клинки друг на дружку. И внизу большими буквами по-французски – о поединке с мадемуазель Фортуной, господ зрителей просят записываться и делать ставки. Но ассо – через три дня, а в кармане – блоха на аркане да вошь на веревочке. Надобно же и в цирюльню сходить, загнуть букли, и свежую рубаху раздобыть, и купить наконец свои собственные фехтовальные туфли из мягкой кожи. А сукин сын Фомин не дает о себе знать! С перепугу, должно быть…

Анетта подмигнула Эрике – сладилось! И обе одновременно посмотрели на Мишку: Анетта – испуганно, не заметил ли тайного знака, а Эрика – с тревогой, не понимая, отчего он вдруг загрустил.

Нечаев ей нравился своим легким и незлобивым нравом. Да и лицом был хорош. Именно что нравился – любить этого человека она бы не могла… впрочем, если бы представить себе сон, в котором они наедине и нет никаких воспоминаний, то она, пожалуй, позволила бы поцеловать себя в губы… Его улыбка, которая сперва казалась ей лягушачьей, уже стала привычной, отчего бы и не позволить этим мужским губам кое-что лишнее? Во сне, во сне!

Получив письменные принадлежности, Эрика стала сочинять первое послание князю Черкасскому, и это был тяжкий труд: она хотела встретиться с князем наедине, но так, чтобы он ничего не заподозрил и не позволил себе лишнего. Само приглашение к такой встрече – уже чересчур увесистый намек. А Эрике требовалось несколько таких свиданий для того, чтобы потом нанести решающий удар.

Она уже не хотела сама тыкать в князя охотничьим ножом. Собственная безопасность стоила того, чтобы на несколько дней отсрочить наказание.

Наконец две записки были изготовлены. Осталось дождаться того вечера, в который Эрика собиралась увидеться с гвардейцами.

Сделав вид, будто хочет спать, она улеглась в постель. Анетта пошла заниматься хозяйством с Машей и Федосьей, Нечаев где-то пропадал. Потом Анетта вернулась, помогла затянуть тугое шнурованье и привести в порядок прическу. Наконец Эрике удалось через заветную дверь выбраться на лестницу.

На сей раз она прихватила шаль Федосьи – не новую и не дорогую, как хотелось бы, но во мраке сгодится. Был у нее и огарок свечи – а огниво она рассчитывала взять у гвардейцев. Хотя нужен ли свет для свидания, которое должно взволновать обоих преображенцев до полной потери рассудка?

Эрика стояла на лестнице, прислушивалась к шагам внизу и улыбалась. Это была настоящая жизнь – с тайными свиданиями и безумной интригой, не то что в усадьбе Лейнартхоф. И мужчины, которые явятся на встречу, достаточно глупы, чтобы поверить в любую ахинею. Нужно намекнуть, что приходится скрываться от недоброжелателей, что есть преследователь, который может причинить немало бед. И не мудрить, объяснить все очень просто – преследователь домогается ее любви. Это всякому дураку понятно. Затем – намекнуть, что есть и покровители, которые спрятали ее тут, а сами… сами уехали… куда бы их отправить подальше?..

Эрика и не подозревала в себе способностей к такому отчаянному сочинительству.

Когда она услышала голос Громова, история была сплетена не хуже, чем в дядюшкиных французских романах.

– Вы, должно быть, удивляетесь, для чего я позвала вас, господа, – сказала Эрика по-французски. – А меж тем мне более не к кому обратиться. Я – узница, бедная узница, я даже не знаю, где нахожусь…

– Как это возможно? – спросил Громов.

– Нас с сестрой привезли из Ревеля, – и тут Эрика поведала очень связную историю, в которой были и доверчивые опекуны, и сладострастный старый злодей. Громов с Черкасским попеременно ужасались.

– И вот я живу – сама не ведаю где, не имея теплой одежды, чтобы выйти из дома. Моя несчастная сестра прикована к постели, и положение ее с каждым днем все хуже. А самое ужасное – мне кажется, будто господин Менцендорф узнал, где мы прячемся. Я со дня на день жду появления госпожи фон Беллингсхаузен, которая должна забрать нас отсюда, а от нее нет даже записки. Когда я сказала сестре, что внизу фехтовальный зал, она вспомнила, что у госпожи фон Беллингсхаузен есть знакомый офицер в столице, отменный фехтовальщик. Сестра знает его, я – нет. Она написала ему и просила меня отыскать его. Но случилось что-то непонятное – я боюсь, что меня обманули! Человек, которому я показала записку, сказал, будто он и есть господин Соломатов, записку забрал и более не появлялся. Я боюсь, что он был подослан!

– Так чего же проще? Мы увезем вас с сестрой отсюда! – воскликнул князь, схватив Эрику за руку и пылко пожимая тонкие пальчики. – Мы поднимемся наверх…

– Нет, о нет! Это невозможно! Тогда вы все узнаете… а этого знать никто не должен… Господа, ради Бога, не спрашивайте, почему я вынуждена остаться тут с сестрой! О, это ужасно… это ужасная история… я не могу говорить об этом…

Эрика очень удачно изобразила готовность разрыдаться. Ужасная история была наготове – придуманной сестре следовало с минуты на минуту разродиться незаконным младенцем. Но история не понадобилась – преображенцы наперебой принялись убеждать ее, что говорить не надо.

Впервые в жизни с Эрикой было такое – она от души наслаждалась собственной игрой. Играть ей нравилось – но дома, в Курляндии, возможностей почти не было – разве что кокетство с молодыми соседями; потом пришлось изображать дуру, и это порядком надоело; лишь теперь Эрика ощутила себя в своей родной стихии!

Она стояла на темной лестнице, ступенькой выше гвардейцев, слушала их взволнованные голоса – и мысль ее летела ввысь, туда, где эти способности получили бы настоящее развитие, где умение сплести интригу решает вопросы государственные, где изумительные тайны придворной жизни и мужчины, в чьих руках судьбы европейских держав. Вот где место курляндской аристократке – а не провонявшая кошками лестница.

И это никуда не денется, сказала себе Эрика, и это предстоит испытать. Будет все – бриллианты, слава, титулы! Все будет, если сейчас набраться мужества и совершить все задуманное. Месть за Валентина – первая ступенька в великолепной судьбе… и кому ж взобраться по лестнице, если не той, кого природа одарила красотой, острым умом, стальным характером?..

Эбенгард фон Гаккельн мог бы гордиться!..

– Так чем же мы можем помочь вам? – спросил князь Черкасский.

– Только одним – бывать здесь каждый день, – ответила Эрика, – чтобы убедиться, что мы с сестрой целы и невредимы. Госпожа фон Беллингсхаузен обязательно скоро появится и заберет нас. Но если вдруг этот злобный старик… нет, нет, и думать не хочу, это было бы слишком ужасно…

– И вы каждый день будете к нам спускаться?

– Я не знаю, за мной ведь следят, это небезопасно. Но… но я могу, когда ускользну, сделать углем знак на стене, вот тут, – Эрика показала. – Я нарисую цветок, на следующий день – другой цветок. Это значит, что беды не случилось. Вам останется только проверять. И если вдруг цветка не будет – тогда…

– Бежать в полицейскую контору? – предложил Громов.

– Сперва – наверх. Может быть, я смогу оставить там знак для вас. Господа, вы единственные, на кого я могу положиться, вы – русские офицеры, дворяне… мне послал вас сам Господь…

– Мы сделаем для вас все, сударыня! – пообещал князь Черкасский и в потемках нашел руку Эрики. Она позволила сжать себе пальцы и втиснула князю в ладонь одну из двух записок.

Вторую записку Эрика, прощаясь, передала Громову.

Они были почти одинаковы:

«Сударь, я хочу встретиться с вами – только с вами. Приходите завтра в это же время» – такую просьбу получил князь Черкасский.

«Сударь, я хочу встретиться с вами – только с вами. Приходите через день в это же время» – такую просьбу получил подпоручик Громов.

Теперь оставалось молить Бога, чтобы эти два дурака не рассказали друг другу о записках.

Выпроводив их, Эрика медленно пошла наверх. Странные мысли рождались в голове – только что она ощущала себя победительницей, и вдруг праздник кончился, началось почему-то осмысление своей судьбы.

С того самого дня, когда она тайно обручилась с Валентином. С высоты сегодняшнего вечера, когда перед ней обозначился прекрасный путь ввысь, соответствующий ее способностям, нраву и красоте, желание стать всего лишь супругой молодого гвардейского офицера показалось каким-то детским, даже глуповатым.

Тогда я еще не знала, на что способна, говорила себе Эрика, тогда я была другой. Меня не закалила жажда мести, говорила она, я была глупой девицей из богатой усадьбы, которую научили рисовать и бренчать на клавесине. Первый же заезжий кавалер вызвал восторг, а восторг сельской красавицы непременно включает в себя мечту о свадьбе, иначе нельзя. А теперь… теперь…

Ей страшно было додумать до конца крамольную мысль: теперь, если бы Валентин воскрес, она отменила бы помолвку. Валентин был необходимой ступенькой на ее пути – и ступенькой, более не нужной. Впереди были другие – ведущие вверх, а эта осталась внизу.


Глава 17 Ее сиятельство Фортуна | Наследница трех клинков | Глава 19 Материнская забота