home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 22

Креслице

Бергман вернулся в полицейскую контору победителем. Но победа была такая, что немногим лучше поражения: генерал-полицмейстер Чичерин просьбу Шешковского выполнил, но молчать о том не стал, и сослуживцы сторонились маленького сыщика. Тем более что он, формально состоя на полицейской службе, выполнял распоряжения обер-секретаря Правительствующего сената, разве что привлекал не только своих собственных агентов, но и полицейских.

Он обеспечил присмотр за Денисом Фоминым (княгине солгал, что будто бы ее любовник ни в каких амурных подвигах не замечен, а все время проводит на службе; о том, что в Коллегии иностранных дел при нужде работают и по ночам, она знала). И он сам, своими глазами, видел стычку между Фоминым и Воротынским.

То, что они после неудачного венчания могли поссориться, Бергмана не удивило. Ему показалось очень странным, что Воротынского ждала карета и очень вовремя его подобрала. Первым делом он подумал о Фрелоне.

К счастью, именно тогда, когда карета заворачивала за угол, из Коллегии вышел быстроногий мальчишка-курьер. Ему было удобно выйти на Исаакиевскую – куракинский особняк, занимавший целый квартал, имел не одни двери. Тут-то парень и попался Бергману, знавшему его по каким-то давним делам. Курьер был снабжен гривенником и послан вдогонку за каретой. Вернувшись через полчаса на извозчике, он доложил, что экипаж, выехав на Невский, устремился к Знаменской площади во весь конский мах. Курьер, запыхавшись, остановил извозчика и почти нагнал экипаж у Александро-Невской лавры. Там карета с сомнительными седоками свернула в переулки, произвела загадочные маневры, выехала на берег Черной речки, потом – на Тележную. За это время она несколько раз пропадала у курьера из виду.

Бергман был умен и знал, что могут означать такие блуждания экипажа по окраинам и закоулкам. Он отправился в ближайшую полицейскую часть, прихватив с собой негодующего Фомина. Там он попросил приютить Фомина в арестантской, а сам поехал к Шешковскому. Степан Иванович его не принял, был занят, и Бергман написал записку. В записке он пророчески сообщал, где именно утром следует произвести розыск, чтобы поднять тело Воротынского. Он оказался прав – на задворках обители, у речки, труп и нашли. Тогда Шешковский, получив донесение, распорядился доставить к себе Фомина.

Бергман, съездив в несколько мест, что заняло не более полутора часов, взял узника и к назначенному часу отправился к Шешковскому.

Когда казенные сани, в коих везли жениха-неудачника, остановились на углу Садовой и Итальянской, Фомин от ужаса впал в безумие. Он ухватился за сани и не желал вылезать. Бергман, ехавший с ним, выскочил, забежал в особнячок Шешковского, вернулся с опытными служителями, и они отцепили Фомина моментально, а в двери внесли еще быстрее. Там он понял, что сопротивляться бесполезно, и в кабинет к Шешковскому вошел сам, повесив голову.

– Ну, здравствуй, голубчик, – ласково обратился к нему Степан Иванович. – Садись-ка в креслице. А ты, Август Иванович, вон туда, на табуреточку.

Про креслице Шешковского рассказывали страшные истории. Зародились они недавно – когда государыня своей благосклонностью ввела в моду нижегородского мещанина тридцати с чем-то лет по фамилии Кулибин. Сей чудак являлся при дворе в длинном кафтане, сапогах и с окладистой бородой – делать из себя щеголя и вертопраха решительно не желал, а государыню это забавляло. Он был одаренным механиком и уже более двух лет заведовал механической мастерской столичной Академии наук. Любопытствующие навещали его там и видели чертежи самых удивительных устройств. Ходили слухи, что он выдумал самодвижущееся кресло, способное ездить с этажа на этаж.

Заинтересовался ли этим изобретением сам Шешковский, подсказал ли ему затею кто-то из придворных сплетников, разошелся слух сам по себе или кто-то его старательно распускал, имелись ли у слуха иные основания, кроме личности Кулибина и репутации Шешковского, – понять было невозможно. Говорили, что в кабинете обер-секретаря Правительствующего Сената стоит особое кресло с подлокотниками. Приглашенных, которых следовало вразумить, а были это господа, позволявшие себе в обществе распускать языки и молоть вздор о государыне, Степан Иванович ласково усаживал в это кресло. Срабатывал механизм, гость оказывался в стальных объятиях и кресло, стоявшее на люке, медленно ползло вниз. Там его нижняя часть куда-то девалась, с гостя стягивали штаны и производили вразумление. При этом его голова и плечи торчали из пола кабинета, чтобы Степану Ивановичу сподручнее было вести со страдальцем поучительную беседу. Сказывали, Шешковский в таких случаях внушал гостю правила поведения в обществе. Но поскольку никто не сознавался в подобном приключении, то доподлинно этого не знали.

Немудрено, что Фомин от любезности Шешковского окаменел и с ужасом глядел на предмет мебели с подозрительными подлокотниками.

– Садитесь, сударь, – тихо сказал Бергман. – Сейчас одна кротость ваша и чистосердечие сумеют вас выручить из беды.

– Верно, верно молвил, Август Иванович, – согласился Шешковский. – Побудь тут с нами, во избежание врак.

Фомин с надеждой посмотрел на сыщика: в сплетнях и слухах ничего не говорилось о том, что при наказаниях были свидетели.

Он сел прямо напротив Шешковского и опустил голову, боясь глядеть в улыбчивое лицо обер-секретаря.

– Вчера ты, сударь, выйдя из Коллегии, был встречен неким человеком по прозванию Воротынский, – начал Шешковский. – О чем у вас посреди улицы вышел спор?

– Я должен был Воротынскому денег, – честно признался Фомин. – Сразу отдать не мог, он стал мне угрожать. И тут на нас наскочили люди – как я потом понял, это были полицейские служители. Меня схватили, он убежал и прыгнул в карету.

– Что это была за карета?

– Не знаю, ваше превосходительство. На вид – обычный наемный экипаж.

– Именно так, ваше превосходительство, – подтвердил Бергман.

– А о каких деньгах речь?

– Воротынский оказал мне услугу, я с ним не расплатился еще… Я дал ему слово расплатиться, да и сумма невелика…

– Невелика? Позвольте узнать, сколько именно.

Не ответить Шешковскому было смерти подобно.

– Пятьдесят рублей, – соврал Фомин. – У меня эти деньги были, но я их проиграл…

– Пятьдесят рублей, – повторил Степан Иванович. – И из-за такой мелочи Воротынский порывался вас убить?

– Убить, меня? – Фомин вспомнил острие ножа, уткнувшееся ему в бок, как раз в области печени. – Помилуйте, ваше превосходительство, с чего бы ему меня убивать? Он напомнил мне о долге, да, сделал это не в меру шумно! Со стороны могло показаться, будто он мне угрожает!..

Шешковский глянул на Бергмана.

– Денис Федорович, на месте вашей светской беседы был найден нож с отменно заточенным острием, – сказал сыщик. – Он при мне, извольте взглянуть.

Нож лег на стол.

– Или вы желали убить Воротынского, или он желал убить вас. Чей это нож? – резко спросил Шешковский. – Ваш? Его?

– Это не мой нож, ваше превосходительство!

– О каких деньгах шла речь?

– О пятидесяти рублях!

– Господин Фомин, тут неподходящее место для вранья, – напомнил Бергман. – И Воротынский – известный мазурик. Пятьдесят рублей – немалые деньги, но я сегодня говорил с сожительницей Воротынского. Он ей похвалялся, будто затеял дело на несколько тысяч. Дело это, как она поняла, еще не состоялось, и Воротынский был очень зол на человека, который его обманул, потому что он вложил в аферу своих не менее пятисот. Расскажите лучше открыто про похищение девицы Егуновой, а там явятся и другие вопросы.

– Ты его слушай, сударь, он тебе добра желает, – добавил Шешковский. – А я врак, голубчик мой, не терплю. Стало быть, вздумал ты жениться…

– Да, ваше превосходительство.

– А невесту себе, сама о том не зная, присоветовала твоя любовница, княгиня Темрюкова-Черкасская? И докладывала тебе все новости, а ты мотал на ус?

– Да, ваше превосходительство.

– И та невеста жила скрытно в какой-то курляндской усадьбе?

– Да, ваше превосходительство.

– И господин Бергман все разведал, а ты послал своих клевретов, и они девицу у него из-под носа увели?

Фомину было все тошнее и тошнее. Он был не дурак – понимал, что история с венчанием Шешковскому не нужна, разве что повеселить государыню: сказывали, она от него все слухи узнает, и слухи проверенные, за то и оказывает покровительство. Значит, к этому делу еще что-то припутано – а что?..

– Ваше превосходительство, я вижу теперь ясно, какого дурака свалял, – жалобно сказал Фомин. – Хотел в люди выйти, богатое приданое взять, не вышло.

– Приданое – и все? – спросил Степан Иванович.

– Мне деньги были нужны. Жалованье невелико, а тут такая невеста… я бы ее не обижал, заботился бы о ней… все равно же ее бы за кого-то отдали, а я умею ценить благорасположение…

– То-то ты благорасположением княгини воспользовался! – напомнил Шешковский. – Ладно, Бог с ней, с девицей. Расскажи-ка, любезный, о французах.

– О каких французах, ваше превосходительство?

– О тех французах, которые помогли отбиться от людей господина Бергмана в ту ночь, когда тебя чуть было на дуре не повенчали! И смотри мне, голубчик, соврешь – только в Сибири и опомнишься, – негромко, но очень весомо сказал Шешковский.

– Я до того их ни разу не встречал, ваше превосходительство! Это приятели Нечаева и Воротынского! – воскликнул Фомин, уже радуясь, что Шешковскому нужен не он со своей брачной авантюрой, а совсем иные люди.

– Приятели… А как вышло, что они охраняли венчание? А, сударь? – полюбопытствовал Шешковский.

– Они говорили, что случайно ехали следом… увидели, что во дворе переполох, признали Нечаева и кинулись на помощь.

– А переполох был ночью? И один фонарь на весь двор? И так-таки сразу признали? Ну-ка, голубчик, говори, как все было! Не то – не обессудь, сердить меня не надобно, – ласково посоветовал Степан Иванович.

– Как Бог свят! – Фомин перекрестился. – Все, что знаю! Сам их впервые увидел! А с Нечаевым и с Воротынским они вели себя приятельски! Хохотали, веселились! Мне-то было не до смеха, ваше превосходительство!

– Тебе и сейчас будет не до смеха. Август Иванович, ты свое дело сделал, ступай, голубчик, – распорядился Шешковский. – Далеко не уходи, в сенях побудь, вели, чтобы тебе квасу подали…

Степан Иванович и Бергман разом поднялись. Вскочил и Фомин – пока железные клыки, выскочив из недр кресла, не пленили его.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – хладнокровно ответил Бергман, поклонился и сделал шаг к двери.

Легчайшей пташкой Фомин кинулся к его ногам, обнял, прижался.

– Господин Бергман, Христа ради! Вы же знаете, в чем я виновен! Какие французы?! Знать не знаю никаких французов! Вы же следили за мной, вам все про меня известно! Скажите господину Шешковскому, все ему скажите! Не было французов! Тогда лишь ночью появились, отбили нас – и более не появлялись! Это у них с Нечаевым и Воротынским какие-то дела, я-то при чем?!

– Не вопи, сударь, не вопи, – прервал его Степан Иванович. – Ты в этом деле так увяз – хуже, чем в болоте. И то, что ты сейчас врешь, тебе не поможет. Встань, вернись в креслице… вернись, говорю… А ты, голубчик, ступай до поры…

Фомин встал и, с ужасом глядя на страшное кресло, сделал к нему шажок, совсем крошечный шажок. Шешковский улыбнулся.

– Где тут у меня месяцеслов? – спросил он. – Ты, сударь, в память какого Дионисия крещен?

Фомин от такого вопроса лишился дара речи. Да и Бергман, уже стоя у двери, задержался, хотя кабинет Степана Ивановича – не лучшее место для любопытства.

– Родился когда, спрашиваю? – Шешковский взял с этажерки месяцеслов.

– В де… декабре…

– Декабрь, так… святой Дионосий, епископ Эгинский, семнадцатое… грех не поздравить, грех не поздравить!.. Что ж ты стал в пень, голубчик? Садись уж, принимай поздравления…

– За что, ваше превосходительство?.. – Фомина прошиб холодный пот. Вразумление, которое ему предстояло, называлось иносказательно «поздравить задницу с праздником».

– За то, что с врагами Отечества нашего и государыни якшался, а не донес.

– Да как я мог знать, ваше превосходительство?..

– Вот тебе последний шанс, – помолчав, сказал Шешковский. – О чем ты говорил с Воротынским, когда он тебя чуть не заколол? Чего он от тебя домогался?

– Денег, ваше превосходительство!

– Ну, сам виноват. Садись и прими вразумление с надлежащей кротостью… Ступай, Бергман, голубчик. Незачем тебе на это глядеть.

Сыщик прошел суровую жизненную школу. Он зря свою жалость не расходовал. И Фомин в нем сперва жалости не вызвал – Бергман не уважал господ, которые обзаводятся немолодыми любовницами и богатством своим обязаны исключительно мужским достоинствам. Сыщик всякого люду навидался – он знал, что такие, как Денис Фомин, не красавцы, коренастого сложения, среди дам ценятся как мощные жеребцы со всеми жеребячьими статями; что опытные дамы по глазам видят, на что они способны. Однако сейчас Фомин был воистину жалок – как всякий, чье мужество заключается лишь в известных телесных частях.

Он захотел было как-то подсказать Фомину, что после разговора с ним Воротынский был убит – и есть подозрение, что именно из-за этого разговора. А как это сделать – не знал.

И он попросту вышел. И дверь за собой притворил. И вторую притворил. А двери дубовые, тяжелые – за ними ничего не слышно.

У Бергмана и без Фомина забот хватало. Одна из них называлась «Бротар».

Когда сыщик, выдержав нелегкий разговор с Шешковским, был возвращен в полицию, одной из главнейших его задач было расследование: кто из подозрительных иностранцев мог бы быть в сношениях с неуловимым Фрелоном или его людьми. Были опрошены все осведомители, были взяты под присмотр чуть ли не все шулера и жулики, чуть ли не все домашние наставники, бывшие в своем отечестве конюхами и лакеями. Это была работа изматывающая, но необходимая. К счастью, Шешковский имел немало осведомителей, которые его не подводили, Бергман восстановил старые связи, и несколько раз уж мерещилось, что вот-вот удастся схватить Шершня за хвост. Но это были ошибочные домыслы.

Поблизости от фехтовального зала Бальтазара Фишера он не появлялся, а Нечаева два раза блистательно проворонили, и это даже вызвало у Бергмана нечто вроде уважения – ишь как ловко сей господин уходит от присмотра. На деле же Мишка и не подозревал, что за ним следят. Это Фортуна его берегла, посмеиваясь, ибо готовила довольно крупную пакость. И Бергман был прав – Нечаев действительно встречался с французами.

С утра, перед визитом к Шешковскому сыщик встретился с некой особой веселого поведения, которая иногда поставляла ценные сведения. Это была хорошенькая немочка из Лифляндии, получившая неплохое воспитание и принимавшая главным образом иностранцев. Немочке было уже под тридцать, и она видела в Бергмане человека без пошлых предрассудков, которого могло бы привлечь заботливо скопленное ею приданое. Что он в годах и ростом не вышел, ее мало беспокоило, от мужа ведь требуется не юность и не гренадерский рост, а доходная должность и желание пойти под венец.

Эта девица и доложила, что встретила на Итальянской Бротара и даже обменялась с ним парой фраз.

– Давно не видела любезного господина в столице, – сказала она. – Господин изволил уезжать?

– Да, сударыня, я был за границей, – ответил он.

– Надолго ли вернулись? – продолжала расспросы немочка, так, на всякий случай; при ее ремесле хорошо знать господ с сомнительной репутацией, потому что от них бывает польза – могут привести богатого искателя ласки и нежности.

– Сам не ведаю. Я ныне состою в секретарях у знатной особы, и куда эта особа направится, туда и я, – сообщил Бротар. Затем он спросил, там ли еще живет собеседница, где прежде, на тот случай, если знатная особа захочет развлечься без лишней суеты.

Явление в столице Луи Барро Бротара сразу насторожило Бергмана. Приезд француза, имевшего неважную репутацию, мог быть связан с загадочными делами Фрелона и с очередным актом его комедии, главное действующее лицо в коей – Коллегия иностранных дел. Девица клялась, что пыталась вызнать, где остановился аббат-расстрига со своим покровителем, но он уходил от прямого ответа, и это тоже было подозрительно.

Сидя в сенях и отхлебывая понемногу ненавистный квас (ослушаться Шешковского не посмел), Бергман думал о том, как изловить Бротара и узнать, кого этот мазурик притащил в столицу. Очень уж было сомнительно, чтобы он нанялся на службу к порядочному человеку. А если взять под присмотр Бротара – то будет одна польза: или приведет к Фрелону, или наведет на какое-нибудь безобразие, им задуманное. Ибо – можно ли ждать чего доброго от аббата-расстриги?

Если бы Бергман знал, чем занят Бротар, то немало бы повеселился.

Француз каждый день исправно ходил на православное богослужение в Благовещенский храм Александроневской лавры и выстаивал там по два, по три часа, крестясь и кланяясь. Местечко для своих богоугодных упражнений он присмотрел в темном уголке, являлся же в храм по четным числам – в нижний ярус, где располагался Благовещенский придел, а по нечетным – в верхний, в придел Александра Невского.

Он не солгал девице – он действительно прибыл вместе с почтенным господином, но этот господин, видимо, был болен и целыми днями обретался в снятой или на двоих квартире. Однако по вечерам, когда делалось совсем темно, он из дома уходил – за ту неделю, что они прожили в столице, уходил дважды.

Никакими другими делами они не занимались, а на досуге, которого у них было изрядно, развлекались картами и только картами. И это было странно – ведь они привезли с собой из Голландии клавикорды, поместили инструмент в спальне и вели себя, как любители музыки, однако ни разу не сыграли на нем и простой гаммы.

Бергман сидел с кружкой кваса в руке и считал в уме деньги: сколько можно пообещать той милой девице, чтобы при появлении Бротара тут же сообщила и помогла выследить, где его логово. Если мазурик действительно облапошил богатого иностранца и затащил его в столицу, то живут они в приличном месте. Итальянская – улица почтенная, стоит, пожалуй, заглянуть к сапожнику Шульцу, который имеет в тех краях богатых заказчиков. Шульц был прихвачен на употреблении контрабандного товара и уже который год время от времени отвечает на несложные вопросы, а однажды презентовал Берг ману очень хорошие туфли, которые не приглянулись заказчику. Фрау Шульц знает, кто сдает комнаты с полным пансионом, кто – квартиры, потому что и сама держит нахлебников, совсем юных канцеляристов.

Из кабинета Степана Ивановича была протянута веревочка, чтобы колокольчиком вызывать к себе слуг. Где-то за стеной задребезжал колокольчик, пронеслись быстрые шаги. Через несколько минут в сенях появился прислужник.

– Вашу милость к барину просят.

Бергман встал и посмотрел на кружку с недопитым квасом. Оставить – лакеи донесут, мало ли что. Решил взять с собой, хоть оно и смешно – входить в кабинет обер-секретаря Правительствующего Сената с квасом. Но лучше насмешка, чем драная задница.

В кабинете он обнаружил такую картину: Шешковский сидел за столом, Фомин стоял на коленях, затылком к двери, лицом к иконостасу. В руках он держал молитвослов.

– Ты молись, молись! – прикрикнул на него Степан Иванович. – Замаливай грехи-то! А ты, друг мой, садись. Я тобой весьма доволен. Соловейка-то наш отменную песенку спел. Воротынский любопытствовал насчет коллежских служащих. Для чего-то ему нужно было с высокопоставленными особами – имен называть не стану – сойтись. Господин Фомин клянется, что отказал ему наотрез. За что и назван дураком – соглашаться надо было, а потом донести. Но он не догадался. Так что вот он, Фрелонов след.

Бергман посмотрел на затылок с косицей, уложенной в замшевый кошелек и подвязанной щегольской бархатной ленточкой. По затылку не догадаешься, что в голове. А сдается, Фомин с перепугу нагромоздил вздора – лишь бы уберечься от плетки. Именно такого вздора, какого ждал от него Шешковский. Или уже под плеткой врал?

– Если Фрелону опять Коллегия зачем-то понадобилась, то он так просто не угомонится. Я полагаю, он к господину Фомину Нечаева подошлет, – сказал Бергман.

– Разумно. И я уж думал было отпустить господина Фомина восвояси… а отчего раздумал?..

– Оттого, что ему веры нет. Он один раз от Воротынского отмахался – но сие лишь видимость. Воротынский и Нечаев держали его в руках из-за истории с девицей. Опять же, господину Фомину помогли отмахаться. И неведомо, как он поведет себя с Нечаевым. Может, у того хватит ума его уговорить.

– Не уговорить, нет – он меня боится и на уговоры не клюнет. А может предупредить Нечаева, друг мой немчик! Предупредить! Но ты точно подметил – веры ему нет. Кто красавицу нашу, Лизаньку Черкасскую обманывал, тот человек злоумный и пакостный, – Шешковский тихонько рассмеялся. – Жил бы под крылышком у княгини, служил бы в Коллегии, горя бы не ведал! Так нет же – хитрецом себя вообразил! А Нечаев с Воротынским для того и нанялись к нему, чтобы потом через него до высокопоставленных особ в Коллегии добраться. Да и сам он может при нужде листок в кармане вынести, а на листке – шифр… Теперь скажи мне, Бергман, что нам с ним делать?

– Я полагаю, ваше превосходительство, пока Фрелона не изловим – держать в надежном месте, как фамильные драгоценности.

– Верно. Выгляни-ка в коридор, вели Андрюшке приготовить возок и все потребное, он поймет.

Фомин обернулся – взгляд был измученный.

– Ты молись, молись, – напомнил Степан Иванович. – Я по доброте своей дам тебе с собой в казематку и образок, и молитвослов, чтобы зря времени не терял. А ты, немчик хитромудрый, скажи – сколько у нас есть времени?

– Я чай, дня два или три, – подумав, отвечал Бергман. – Мы не знаем, из-за чего закололи Воротынского, чего он со злодеями своими не поделил…

– Господи Иисусе… – пробормотал потрясенный новостью Фомин. И вдруг улыбнулся – до него дошло, что Воротынский, им оклеветанный, никогда уже не возразит, не назовет Фомина лжецом, и все, что было только что с перепугу поведано Шешковскому, отныне – единственная правда.

– Да, именно столько. Фрелон, сукин сын, даст то же поручение подлецу Нечаеву, а Нечаев потащится искать нашего соловейку. И главное – чтобы он не проведал, что соловейка-то уже в клеточке. То есть – в тот промежуток между Фрелоновыми наставлениями и задуманным визитом к господину Фомину… молись, молись, Бога благодари, что дешево отделался! Ничего, в казематке хоть и сыро, зато душеполезно.

– Я не успел доложить вашему превосходительству насчет розыска подозрительных французов, – сказал Бергман и вышел звать Андрюшку.

На душе было легко и привольно – он угодил начальству.


Глава 21 Ассо | Наследница трех клинков | Глава 23 Тигресса