home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Когда все было молодо

Я помню вокзал. В те дни он назывался Николаевским. Помню холод и тьму, отца рядом со мной, он держит меня за руку. В другой руке у него маленький пакет, и он все повторяет, что это для меня, что я должна открыть его, когда поезд тронется. Мама, в котиковой шубке и шапочке на темных волосах, стоит передо мной. Рядом с ней молодой человек, Петя Емельянов, друг нашей семьи. Он учится в Санкт-Петербургской консерватории и сейчас возвращается домой, в Архангельск, на рождественские каникулы. Его попросили взять меня с собой и сдать на руки бабушке.

С мамой и младшим братом я гостила в Шотландии, у моих шотландских бабушки и дедушки, затем мы побывали в Гамбурге, где у отца были какие-то дела. Там, перед самым отъездом в Санкт-Петербург, я очень тяжело заболела плевритом. Родители, которым нужно было остаться в Санкт-Петербурге еще на время, решили, что чистый, животворный воздух севера для здоровья намного полезнее, чем туманы и сырость Санкт-Петербурга. Кроме того, меня нужно готовить к вступительному экзамену в архангельскую гимназию, где осенью должно начаться мое образование.

Проводить меня приехали какие-то люди, но их лица я давно забыла. От ветра качается вокзальный фонарь, бросая причудливые тени на нашу маленькую компанию. Стараясь подбодрить меня, родители разговаривают со мной и улыбаются, но получается наоборот — сами того не ведая, они передают мне свою грусть и волнение. Это было наше первое расставание. Первое из многих.

Поезд отправляется. Впереди путешествие длиной в двое суток.

За окнами вагона тянутся бесконечные леса и ровные заснеженные поля, изредка мелькают темные домишки, утонувшие в сугробах, и маленькие серые станции. Мне досталась верхняя полка, над Петей. Там, в уютном одиночестве, нетерпеливо разворачиваю пакет и с восторгом разглядываю подарок. Сластями меня обычно не баловали, а тут целая коробка шоколадных конфет, и все мне одной! Какой необычный подарок!

За день до отъезда мои родители, брат и я гуляли по Невскому проспекту. Было чудесное зимнее утро: солнце, мороз, сверкающий снег. Невский проспект, прекрасный в любое время, готовился к Рождеству и выглядел празднично. Блестевшие как бриллианты магазины выплескивали через край свои богатые и разнообразные товары, привлекавшие взоры прохожих. Мы медленно шли от витрины к витрине, пока не добрались до лавки кондитера, знаменитого своим шоколадом. В витрине, на черно-красном фоне, были выставлены коробки с конфетами. Все конфеты имели форму мышек — светло-серого цвета, в алых блестящих ошейничках, с красными бусинками глаз, а их серебряные хвостики двигались и дрожали. Здесь были мышки всех размеров. Слегка пугающие, но такие хорошенькие, они привлекали внимание покупателей. Я с трудом тогда оторвалась от витрины, мечтая хоть когда-нибудь иметь такую коробку, но на мои просьбы никто не обратил внимания. И вот теперь она у меня на коленях.

Осторожно открываю крышку. Внутри, в серебряной фольге, плотно уложены шоколадные мышки! Я решаю: никогда не съем ни одной, никогда не нарушу ровный круг этих крошечных существ, сидящих носик к хвостику в таком идеальном порядке. Я долго играю, укладывая и перекладывая конфеты, и наконец кладу коробку под подушку.

В нашем купе едут до Вологды два молодых купца. Вместе с Петей они болтают и смеются, словно были знакомы всю жизнь. Я сижу свесив ноги и прислушиваюсь к ровному гулу непонятного мне разговора. Один из молодых купцов особенно смешлив, кажется, у него неистощимый запас шуток и забавных наблюдений. Временами он поглядывает вверх на меня — то скажет что-нибудь, то подмигнет и улыбнется, как будто у нас с ним общий смешной секрет. «Не так ли, Женечка?» — спрашивает он меня. А я, чувствуя его доброту, с готовностью киваю головой и улыбаюсь, хотя совсем не понимаю, о чем идет речь.

Все так необычно, мне еще нет и семи, а я уже путешествую одна в обществе взрослых мужчин.

Зимний вечер подходит к концу. Сквозь темные заиндевелые окна с узором из белых папоротников, таинственных лесов и гор ничего не видно. Ритмично постукивают колеса, как будто рассказывают что-то печальное, одинокое.

Пришел проводник, балансируя подносом, уставленным стаканами с чаем. Я с интересом наблюдаю, как открываются корзинки с едой и появляется провизия, завернутая в полотняные салфетки. Эти небольшие корзинки, наполненные домашней снедью, играли раньше важную роль в долгих путешествиях. Тут были и разнообразные пирожки с начинкой из рубленого мяса, с грибами или яйцами, и маленькие плоские ватрушки со сладким творогом, и мягкие булочки, и ароматное печенье — все восхитительно вкусное и привычное сердцу и желудку русского человека.

Издалека и словно в тумане я вижу маленькую девочку на верхней полке. Она весело болтает ногами и с удовольствием принимает все, что молодые люди подают ей наверх. Память о том путешествии — как мозаичная игра-загадка, где не хватает многих частей…

Один из молодых людей берет балалайку, тихо пробегает по струнам и теплым мягким голосом поет старинную печальную песню. Затем вступает Петя. Я впервые слышала его пение. Сидя наверху в одиночестве и слушая, как их голоса то сливаются в глубокой печали, то вдруг наполняются удалым весельем, я чувствовала, будто сама Россия вливается в мою юную душу.

Ни я, ни другие пассажиры, столпившиеся у дверей нашего купе, не знали, что слушают уже знаменитый на Севере голос. «Северный соловей» — любовно называли его. Будучи другом нашей семьи, Петя потом часто бывал у нас в доме. Когда его просили спеть, он садился за рояль и, тронув клавиши, начинал… И я, чем бы ни занималась, все бросала и спешила к нему, чтобы только постоять рядом и послушать.

Не помню, как долго я внимала пению, разглядывая людей, собравшихся возле нашей двери. Я очень устала и, должно быть, незаметно уснула. Уснула одетой, но кто-то снял с меня обувь и укрыл одеялом.

Разбудила меня острая нужда. Было темно, лишь поблескивал маленький ночник. Мои попутчики крепко спали. В туалет нужно было срочно, а я не имела представления, где он. Никому в голову не пришло показать или объяснить мне его местонахождение. Будить Петю или кого-то из его приятелей было невозможно. С самого нежного возраста я была совершенно самостоятельна в интимных вопросах.

Я медленно слезла, осторожно нащупывая ногами край нижней полки, чтобы никого не разбудить, и уже добралась до двери, но Петя даже во сне, должно быть, помнил о своих обязанностях. «Ты куда?» — сев, спросил он раздраженно. И, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Подталкивая сзади, Петя направил меня в туалет в конце коридора. «Заходи», — сказал он, почесываясь и зевая. Его льняные волосы стояли дыбом, веки отяжелели от сна.

Я заторопилась, обрадовавшись, забыла поблагодарить Петю, и тут оказалась в ужасном положении. В те времена дети носили белый хлопчатобумажный лифчик, на пуговках сзади, и штанишки, пристегивавшиеся к нему. Утром мама помогла мне одеться и аккуратно застегнула все пуговицы. Сравнительно легко мне удалось отстегнуть лифчик сбоку, но о пуговице на спине я совершенно забыла. И теперь, сходя с ума от волнения, крутила и вертела заднюю пуговицу с нарастающим отчаянием. Оторвать ее не приходило мне в голову.

В конце концов я была вынуждена выйти и подавленно объяснить Пете свое затруднение. «Повернись», — скомандовал он и, когда я подчинилась, поднял подол, расстегнул злосчастную пуговицу и, игриво шлепнув по голой попке, втолкнул меня обратно в туалет. Невероятное облегчение почти равнялось оскорблению, и чувство жуткого унижения долго не проходило. Выйдя из туалета, я прошмыгнула мимо Пети, забралась на свою полку и легла, повернувшись лицом к стене.

Сквозь заиндевевшие окна просачивался бледный свет зимнего дня. Просыпались пассажиры. Проводник принес чай и калачи, круглые и блестящие, с дыркой посередине. Послышались разговоры, раздался смех. Начался новый день.

Неспешно встававшее солнце залило вагон теплым светом. Я стою, почти прижавшись лицом к окну, и смотрю в уголок рамы, где стекло не замерзло. Мелькают телеграфные столбы, проносится зимний лес, на мгновенье появляются и исчезают какие-то домишки. И снова только лес. Укрытые снегом ели крепко спят зимним сном, кудрявые березы серебрятся инеем. Высокие сугробы на фоне зеленого и черного слепят белизной. Природа замерла. Только птица, испугавшись проносящегося чудовища, иногда взлетит и тут же исчезнет где-то в лесу.

Подъезжаем к Вологде. Чувствую, что поезд замедляет ход. Пассажиры собирают вещи, снуют по проходу, заглядывая к соседям в купе, целуются и прощаются. Некоторые приехали, а другие, как мы, закончили лишь первую часть своего пути. У нас впереди еще одна ночь, и только завтра мы будем в Архангельске. А сейчас нам тоже нужно выйти, чтобы пересесть на другой поезд.

Наши попутчики покидают нас. Им еще предстоит длинная дорога на лошадях, а пока мы договорились вместе пообедать на вокзале. Петя помог мне надеть шубу и фетровые валенки, завязал шаль поверх меховой шапки.

Мы вышли на перрон. После жарко натопленного вагона мороз почти непереносим, но спешащая вокруг толпа, похоже, не замечает его. Вологда — крупный железнодорожный узел. Отсюда едут в Сибирь, Архангельск, Москву, Санкт-Петербург. Люди снуют, толкаются, их дыхание превращается в облачка пара. Все куда-то спешат.

По внешнему виду людей можно определить их принадлежность к определенному сословию. Вот сквозь толпу в неописуемо неуклюжей одежде пробирается крестьянин со своими узлами — сколько терпения на его обветренном лице! Видимо, он ехал в «жестком», самом дешевом вагоне. Вот богатый купец с молодой женой. На ней ладно сидящий жакет, цветастая шаль обрамляет круглое лицо. Вот гордая дама с детьми и гувернанткой направляется к вагону первого класса. Ее супруг, без сомнения, крупный помещик или важный чиновник, идет следом. Молодые, жизнерадостные офицеры, едущие по службе, стремительно спешат по перрону, не замечая бурлящей вокруг толпы.

Во всем этом неясная, непередаваемая словами, особая, все пронизывающая атмосфера. В великолепном прологе к «Руслану и Людмиле», этой волшебной сказке, Пушкин называет ее «русский дух». Слово это содержит в себе так много, означая одновременно и душу, и смысл, и запах, и самое дыхание России. Здесь его чувствуешь повсюду: в городах и деревнях, на реках и бескрайних полях.

В ресторане все так приветливо, запахи еды, свежих скатертей и горящих поленьев. У противоположной от входа стены — буфет, на нем ряды разноцветных бутылок. На прилавке, перед буфетом, разные закуски и кипящий самовар.

Мы садимся за столик у входа. Официант в белом переднике приносит поднос, уставленный закусками: соленая сельдь, икра, маринованные огурцы, грибы и, конечно, непременный графинчик водки. Затем последовали другие блюда. После заточения в маленьком купе я рада просто посидеть и поглядеть на происходящее. Мужчины разговаривают и смеются, не забывая при этом подкладывать еду на мою тарелку. Люди беспрестанно заходят и уходят. В открывающуюся дверь врывается поток морозного воздуха и чистый запах снега.

Вдруг раздается удар колокола. Громкий голос настойчиво повторяет: «Пассажиры на Архангельск!».

Петя встал. «Пора идти, Женя», — сказал он, взяв меня за руку. Мы вышли на мороз и идем вдоль поезда. И тут меня охватывает волнение и страх, что мы можем опоздать на поезд и никогда не увидим Архангельска. Я бы побежала, если бы не боязнь потеряться в толпе. Мы подошли к двери вагона, а Петя продолжает разговаривать с приятелями. Снова прозвучал колокол. Я помню, как меня подняли, крепко, по-русски, поцеловали в обе щеки и втолкнули в вагон.

— Прощайте!

— Приезжайте в Архангельск! — обычные слова прощания и приглашения в гости, искренне звучащие в этот момент, но, конечно, мы никогда больше не видали наших попутчиков.

В третий и последний раз предупреждающе звонит колокол. Колеса вновь запели монотонную песнь.

В нашем купе снова два молодых попутчика. Они играют в карты, много разговаривают и почти не обращают на меня внимания. Я опять у окна. Солнце из золотисто-желтого превращается в ярко-красное и исчезает за деревьями. Лес становится темным и суровым. Время от времени поезд останавливается на железнодорожных станциях: хлопают двери, слышатся громкие голоса. Одни пассажиры выходят, другие — появляются. Опускается ночь. Я вглядываюсь во тьму — как рано она наступила, — но ничего не вижу, кроме точек дальних огоньков.

Петя встретил друзей и берет меня к ним в купе. Они, в свою очередь, тоже приходят к нам и ведут, как обычно в дороге, бесконечные разговоры. Время тянется медленно. Я снова на верхней полке, играю шоколадными мышками. Они стали немного мягкими, начали терять форму. Я не помню, что в конце концов случилось с драгоценной коробкой. Должно быть, я забыла про нее и оставила в купе в минуты волнения, когда мы выходили из вагона в Архангельске.

На следующее утро меня разбудили голоса и звон стаканов. Оба наших соседа уже встали. Они подняли полку к стене и, сидя рядом с Петей, пьют чай.

— Ну вот, Женя, — обратился ко мне Петя, вручая блестящий калач, — скоро мы будем в Архангельске.

Мне интересно, как скоро? Снаружи еще темно, хотя уже утро. Ночью шел снег, и огромные снежинки, как пушистые мотыльки, налипли на оконные стекла.

Пассажиры готовятся к выходу, собирают вещи. Мы тоже складываем свой багаж. Я оделась и спустилась вниз, Петя поднял полку. Он дал мне полотенце и мыльницу и отправил в конец коридора. Помощи он не предлагал, так как знал, что она мне не нужна, у меня своя система. Когда я вернулась, он причесал меня, помог натянуть валенки — наилучшую защиту от мороза. Потом мы сели и стали ждать.

Как медленно тянется время, когда ты молод и полон нетерпения! Я надоедала Пете одним и тем же вопросом — скоро ли мы приедем? Как я, должно быть, раздражала этого юношу, но он терпел и заботился обо мне наилучшим образом, никогда не выпуская из вида.

Постепенно ровный перестук колес замедлился, нарушился и прекратился совсем. Мы в Архангельске!

Архангельск… Бесконечно дорогой, потерянный для меня навсегда город, исчезнувшие лица, умолкнувшие голоса! Как большинство старых людей, я могу забыть то, что случилось совсем недавно, но ясно помню людей и события, происходившие в мои молодые годы, когда впечатления так сильны. И вот сейчас я спешу рассказать вам об этом, ведь осталось, быть может, совсем немного…


Моя бабушка со стороны отца, Евгения Евгеньевна Попова, жена доктора Александра Егоровича Попова, моего приемного дедушки, ждала нашего приезда на станции Исакогорка. Я как сейчас вижу высокую полную даму в голубоватой шубе и в меховой круглой шапке такого же цвета, надетой поверх белой ажурной шали. У бабушки муфта, с руки свисает вторая шаль. Мне было всего пять лет, когда я в последний раз видела ее, но каким-то чутьем я поняла, что эта высокая красивая дама с вьющимися темными волосами, обрамляющими круглое лицо со смеющимися глазами, не может принадлежать никому, кроме меня. Это моя бабушка, моя бабулечка! Я бегу ей навстречу, спотыкаясь в неуклюжих валенках. И она тоже спешит ко мне, широко раскрыв руки… Муфта, шаль — все скомкано. Бабушка крепко обнимает меня и целует снова и снова.

Здесь же Петин отец, плотный пожилой человек. Они тоже обнимаются и целуются. Некоторое время все стоят и разговаривают о нашем путешествии, а я горю нетерпением. Бабушка все благодарит Петю за то, что доставил ее внучку в целости и сохранности. Она знает: дорога была нелегкой.

Наконец мы идем к саням. Рядом с лошадьми, притоптывая, стоит молодой светловолосый человек, одетый в тяжелый широкополый длинный тулуп, закрывающий валенки.

— Это Михайло, — говорит бабушка. — Ты его помнишь?

Михайло смеется.

— Откуда ей помнить? — в свою очередь спрашивает он, по-северному повышая тон в конце фразы. — Она была вот такая! — и показывает кнутом несколько футов от земли.

Две маленькие собачонки бросаются под ноги, приветствуя нас звонким лаем. Я помню их, а может, мне кажется, что помню. Родители много рассказывали мне о них — о Скотьке и Борзике.

Скотька, черный шотландский терьер, сначала был назван Скотти, а позже перекрещен в Скотьку, более удобную для русского языка кличку. Мой отец привез его из Шотландии на грузовом судне вместе с небольшим стадом черномордых овец. Скотьке было тогда несколько недель. После шести северных зим плотная меховая шуба Скотьки стала еще плотнее и длиннее, и он напоминал маленького злобного медведя. Но внешность обманчива. Под низко нависавшими бровями сверкала пара дружелюбных карих глаз. Он был умный, смелый пес и опытный крысолов. Ни одна крыса не устрашала этого истинного представителя своей маленькой родины.

Его постоянный компаньон Борзик был найден отцом в рождественское утро за воротами дома крошечным полузамерзшим щенком. Отец вернул его к жизни с помощью горячего молока и капли водки. Мне тогда было несколько недель. Мы росли вместе, и он терпеливо сносил все мои шалости. Постепенно Борзик превратился в маленькую шуструю дворнягу с красновато-коричневой шерстью и пышным хвостом, свернувшимся кольцом на спине. Что за острый ум скрывался в голове этого пса! Признавая лишь нескольких избранных, он смотрел на остальных представителей человеческого рода янтарными глазами, полными величественного презрения.

Мою голову укутали большой шерстяной шалью, которую захватила с собой бабушка, концы шали завязали на спине. Мы забрались в сани. Михайло укрыл наши колени медвежьей полостью и взобрался на свое место впереди. «Ну, пошел!» — крикнул он веселым звонким голосом — такой часто бывает у кучеров, дернул вожжи и взмахнул кнутом. Лошади тронулись. Грянули колокольчики. Собаки залаяли и помчались за нами.

Станция Исакогорка находится на левом берегу Северной Двины, а город — на правом. Сообщение между ними летом поддерживалось с помощью парома, зимой же, когда река замерзала, — прямо по толстому льду.

По пологому спуску мы съезжаем на реку. Перед нами простирается широкое, ослепительно белое пространство. Какое радостное, какое чистое утро! Кристальный воздух, запах свежего снега. Мы несемся по твердой речной глади. Вдали, в пастельных тонах, приближается старинный город Архангельск. Купола и кресты сверкают на фоне фарфоровой голубизны безоблачных небес. «Гей, гей, гей, родимые!» — покрикивает Михайло, и кони мчатся все быстрее, вздергивая головами. Развеваются гривы, звенят колокольчики. Собачонки тоже бегут изо всех сил, то нагоняя нас, то отставая. Я сижу, прижавшись к бабушке. Мне тепло и уютно. Я смеюсь, как может смеяться только счастливый ребенок.

При въезде в город мы останавливаемся: отстали собаки. Вот они подбегают, их дыхание превращается в маленькие облачка изморози. Бабушка хлопает рукой по медвежьей шкуре, и собаки радостно вскакивают в сани.

Едем по бойкой Торговой улице, по сторонам склады и лавки, крестьяне в тяжелых одеждах предлагают свои товары. На перекрестке сворачиваем направо, на Троицкий — широкую главную улицу, бегущую через весь Архангельск. Проезжаем мимо старинного собора с двумя большими цветными фресками на белой стене. Несмотря на холод, город оживлен. Закутанные в шали и меха пешеходы спешат по тропкам, проложенным за высокими сугробами. Временами виднеются только головы. Туда и сюда проносятся всевозможные сани.

На перекрестке с Олонецкой улицей сворачиваем в сторону реки. Вот и дом. Широкие ворота распахнуты; опершись на метлу, нас приветствует старый садовник Василий.

Лошади влетают во двор. Впереди — верхушки утонувшей в снегу темной изгороди, отделяющей двор от сада. В глубине сада, на маленьком холме, в окружении сосен и берез — белая беседка в виде замка. На ее башне лениво развевается флаг. Мы проезжаем мимо двух флигелей дворового фасада и подкатываем к парадному подъезду.

Сани останавливаются. Излучающая радость встречи бабушка помогает мне выйти и, взяв за руку, проводит сквозь двойные двери к лестнице, которая покрыта алым ковром. Сверху, из распахнутых дверей, на меня глядят два улыбающихся мальчика и девочка, а за ними, из прихожей, — еще много людей.

Мы поднимаемся. Я вхожу в дом. Он обнял меня и крепко держал в своих объятиях целых восемь лет, пока не настал день, когда мое детство кончилось.


Это был добротный старый особняк. Длинная одноэтажная часть его выходила множеством окон и балконом на простор широкой Двины. Особняк был деревянный, но ограждение балкона — из кованого железа. В светлые летние ночи члены семьи и друзья дома подолгу сидели на этом балконе, разговаривали и слушали голоса, доносящиеся с реки; наблюдали за солнцем, скользящим над темной тонкой линией противоположного берега.

Всю длину набережной части дома занимали три главные комнаты. Дверей между ними не было, вместо них имелись широкие арочные проемы, создававшие впечатление единого большого пространства. Этими помещениями пользовались редко, за исключением угловой комнаты с удобными креслами, обитыми зеленой тканью цвета резеды, и занавесями в тон им. Бабушка иногда принимала в ней своих гостей. Это была чисто женская комната. Особую прелесть ей придавали цветы, фотографии и безделушки, разложенные на маленьких столиках.

На другом конце этой вытянутой части дома располагался танцевальный зал. С потолка свисала бронзовая люстра с хрустальными подвесками, вдоль стен стояли изящные позолоченные стулья, в углу — большой рояль. Простенки между окнами и балконными дверями занимали высокие, до потолка, зеркала в позолоченных рамах. У основания зеркал имелись ажурные бронзовые корзины, полные растений и цветов, которые отражались в зеркалах.

Обилие растений на подоконниках было вообще характерно для всего дома. Моя бабушка, чьей страстью и самым любимым занятием были сад и цветы, выращивала экзотические растения, невиданные в наших краях. Олеандры и страстоцветы, нежно пахнущие лимонные деревца, фуксии и пеларгонии, редкие кактусы и орхидеи — все цвели в свой срок, даже в разгар суровой зимы, своими прекрасными бутонами являя контраст заснеженному пейзажу за окном.

Между угловой комнатой и танцевальным залом располагалась гостиная. Кресла и диван с обивкой из алого бархата, полированные столы красного дерева с семейными альбомами, бронзовые фигурные часы под стеклянным колпаком, фарфор и безделушки в угловых шкафчиках — все несло на себе печать викторианской эпохи. На стенах картины. На одной из них изображена королева Мария Стюарт, поднимающаяся по ступенькам к месту своей казни.

Во всем доме паркетные полы, но в этих трех комнатах они были исключительно хороши. Древесные породы множества оттенков образовывали необычайно красивый рисунок. Натирать паркет приходили два молодых человека в черных сатиновых косоворотках. Сняв обувь, они надевали на одну ногу толстый носок, а на другую — специальный короткий сапог со щеткой на подошве. Затем, заложив одну руку за спину, они скользили по полу, делая ногой, на которой закреплена щетка, широкие движения взад-вперед, подпрыгивая, разворачивались, подтягиваясь на другой ноге. Свободная рука у них при этом раскачивалась, как маятник, вверх-вниз. Мокрые от пота рубахи прилипали к спинам, но они продолжали скольжение по комнате, лишь изредка останавливаясь переодеть сапог на другую ногу или выпить стакан прохладного квасу. Это странное ритмичное подпрыгивание и развороты переходили из комнаты в комнату, пока все полы не начинали сиять золотом.

Дом был П-образный в плане. Дворовый фасад выходил окнами на восток. Между двумя его двухэтажными выступами имелся большой балкон. На первом этаже выступа, который ближе к парадному входу, имелась отдельная квартира из двух комнат и кухни, со своим входом. Несколько лет назад там жила старая нянюшка, вынянчившая в семье несколько поколений и бывшая очевидицей исторического события — отступления остатков некогда великой наполеоновской армии из-под Смоленска. Все в доме звали ее «няня Шаловчиха». Когда она умерла, квартира некоторое время пустовала, но к моему приезду в ней жил дядя Саня, младший брат отца. Ему в то время было чуть больше двадцати. Отдельный вход очень устраивал дядюшку с его холостяцкими привычками. Он вел веселую жизнь, часто устраивал вечеринки, на которые тенями проскальзывали ночные визитеры. Дрожки (наемные экипажи) бесшумно появлялись и, высадив таинственных пассажиров, так же тихо исчезали. Временами, когда пирушки достигали апогея, громкие взрывы смеха и звуки балалайки доносились наверх. Кто-нибудь, бывало, с пониманием улыбнется, но бабушкино лицо при этом всегда мрачнело.

Я не помню, чтобы балкон между флигелями как-нибудь использовали, кроме двух поводов. Когда летом бабушка вдруг решала поехать в город, она выходила на балкон и, перегнувшись через перила, приложив ладонь ко рту, звонким голосом кричала: «Михайло, пода-а-а-вай!». В ответ на ее зов на крыльце своей сторожки появлялся Михайло и, на ходу застегивая армяк, спешил к конюшне. И вскоре запряженный экипаж подкатывал к крыльцу.

А еще балкон использовался, когда бабушка кормила цыплят после завтрака. Это у нее было любимым занятием. Держа тарелку с остатками еды, она пригоршнями бросала корм через перила, подзывая цыплят особым, протяжным, ласковым голосом: «Цы-ы-ы-п, цы-ы-ы-п, миленькие…». На меня это всегда оказывало магическое действие — я захлебывалась от смеха, а потом, в унисон с бабушкой, тоже начинала звать цыплят. «Миленькие» неслись со всех сторон: распустив крылья, пронзительно кудахтая, летели цыплята и куры всех цветов и размеров. Откуда-то появлялись индейки и гуси. Утки, которые еще минуту назад спокойно ныряли в пруду за водорослями и рыбешкой, словно под воздействием тока также направлялись к берегу, затем — через ограду, спотыкаясь и падая, и, как всегда, появлялись у балкона слишком поздно.

Зимой, когда двери балкона наглухо закрывались, он становился недоступным. Снег лежал на нем пышным одеялом почти до самых перил, и лишь тонкие кружевные следы ворон и воробьев нарушали его гладкое белое совершенство.

Сердцем дома была столовая. Во всю длину ее тянулся обеденный стол. Каждый вечер в шесть часов за него усаживалось к обеду десять-двенадцать человек. В одном из углов столовой висела икона святого Николая в человеческий рост. Перед ней стоял маленький столик со старинной Библией. Перед иконой горел ряд маленьких свечей, освещавших лик святого. Эта икона, темная, с почти неразличимым изображением, находилась в семье больше двух веков. Моя прапрабабушка привезла ее из Калуги, где икону подобрали плывущей по реке — это было во времена преследования старообрядцев. По старому русскому обычаю, в нашем доме, прежде чем сесть за стол, все, крестясь, замирали перед иконой. И я, следуя примеру других, торопливо крестилась, боясь взглянуть в эти темные непостижимые глаза.

Наша древняя икона имела какую-то странную волшебную силу. Бабушка вспоминала, как ее брат Дмитрий, огромный мужчина, однажды позволил себе богохульство, сказав про икону, что этот кусок черного бесполезного дерева годится на растопку. Когда он вернулся к себе домой, то узнал, что его младенец-сын заболел дифтеритом. Дмитрий примчался назад и упал ниц перед иконой, раскаиваясь и моля святого Николая спасти его ребенка. И дитя действительно выздоровело. Дядя Митя был дикий, бесшабашный, не очень симпатичный человек, далеко не религиозного склада, но я так и вижу, как он во время визитов к нам стоит перед иконой, глядя на нее с почтительным вниманием, и размашисто крестится.

В другом углу столовой стоял круглый сервировочный стол. После обеда, когда посуда была убрана, его накрывали красной плюшевой скатертью, опускали ниже лампу, и на ее мягкий свет все домочадцы собирались вокруг стола. У бабушки была страсть грызть кедровые орешки, и делала она это с быстротой белки. Эта привычка считается простонародной, но ведь в бабушкиных жилах текла какая-то часть крестьянской крови. Она ставила большую миску с орешками на стол, и все собирались вокруг: щелкали мелкие коричневые орешки, разговаривали, вели бесконечные споры.

Самые приятные застольные минуты для меня бывали, когда Сережа, мой старший приемный дядя, гимназист, читал нам стихи. Сережа был одаренным чтецом, обладал мягким выразительным голосом. Русский язык, бесконечно богатый и гибкий, шел у него словно от сердца, передавая и печаль, и радость. Сережа держал внимание слушателей, пока не затихало последнее слово, после чего все еще некоторое время молчали. Бабушка сидела глубоко задумавшись, подперев рукой щеку и глядя в стол, а Марга, моя младшая тетя, — куда-то вдаль.

За этим столом мне довелось провести мои первые, самые памятные годы. Они прошли в окружении всего русского: обычаев, людей, говоривших по-особому, с непередаваемыми интонациями. Я впитывала это, как и многое другое, и хотя была наполовину шотландкой, начинала ощущать странную и ускользающую сущность, которую часто называют «русской душой». Она поселилась во мне навсегда, заслонив шотландскую часть моего «я».

К дому примыкал большой двор с несколькими надворными строениями. Возле садовой изгороди стояла сторожка. Узкий коридор делил ее на два отдельных жилища, каждое состояло из двух комнат. В одном жил Михайло с молодой женой Машей, в другом — садовник Василий и паренек по имени Яшка. В обязанности последнего входило бегать с поручениями, разносить записки и выполнять всякие другие задания.

Зимой кур переводили из их летнего обиталища на половину Василия, и он жил в своих двух комнатах с Яшкой и курами в полном согласии. Удовлетворенно квохча, куры копошились под ногами, склевывая невидимых букашек с деревянного пола.

В углу двора, примыкавшем к улице, изгибаясь полумесяцем, расположились конюшня, кучерская и старый коровник, где содержались шотландские черномордые овцы. Отец привез их из Шотландии. Его отговаривали от этой затеи, говорили, что овцы в Шотландии привыкли бродить по холмам, пощипывая сочную траву. Но отец был непреклонен, он был убежден, что овцы смогут прижиться у нас, и оказался прав. Овцы не только привыкли к новым условиям, но отрастили великолепную плотную шерсть и плодились. Сначала они робко щипали траву во дворе перед конюшней, а затем выбрались за ворота и спустились к реке, исследуя берега. Берег перед домом высокий и укреплен булыжником против ледоходов и весенних паводков. Вот тут и нашли овцы то, что больше всего могло напоминать им родные пастбища Шотландии.

Когда наступали длинные белые ночи северного лета (в Архангельске солнце в эту пору почти не заходит), овцы каким-то образом чувствовали наступление вечера и своевременно трусили в свой загон. В разгар зимы, когда солнце появляется лишь на миг, овец выпускали только в светлое время дня, и они также бродили по берегу.

Однажды Василий, сметавший снег с дорожки у ворот, услышал пронзительное истошное блеянье. Он перепугался, увидев, что овцы несутся с набережной мимо него в ворота и за ними гонится большая собака. Василий — из крестьян, он сразу сообразил, что собака эта — волк, которого голод выгнал из леса. Во дворе волк оказался как в ловушке: дорогу ему преградили Михайло и Василий. К ним присоединился Яшка с длинным колом. Молодые служанки выскочили из кухни, размахивая полотенцами. Все это сопровождалось истерическим лаем Скотьки и Борзика, носившихся на безопасном расстоянии позади наступающих. В каком-то диком порыве все наступали на волка, пытаясь загнать его в широко открытые двери дровяного сарая. Теперь уже волк был напуган не меньше овец, но, как всякое загнанное в угол существо, он внезапно ринулся на своих преследователей. Тут все подались назад, девушки испуганно завизжали, а собачонки, поджав хвост, рванули на кухню. В мгновенье ока волк пронесся мимо них в ворота, а там — в спасительный дальний лес.

Я отчетливо вижу наш дом во все времена года. Летом во второй половине дня передние комнаты залиты солнцем. Мне кажется, я слышу плеск воды, доносящийся с реки в открытые окна, чувствую волнующий запах лесной свежести от огромных плотов, медленно плывущих к лесопильным заводам. Голоса женщин, что полощут белье на краешке пристани, звонкий смех детей, купающихся или просто сидящих голышом на валунах, обсыхая на солнце, — все это эхом доносится до меня сегодня сквозь годы.

На зиму вставляли вторые рамы, преграждавшие доступ шуму и холоду, и тогда дом становился теплым и уютным. Комнаты наполнялись ароматом березовых и сосновых поленьев, горевших, потрескивая, в печах. Мягкие круги света на столах, мирное трепетанье лампад, освещавших лики святых на иконах, нежное пенье самовара создавали особую атмосферу, сближавшую обитателей дома еще теснее.


В 1903 году моему будущему отцу, Герману Александровичу Шольцу, исполнилось двадцать три года, и было решено отправить его за границу. Проучившись три года в Рижском университете, он считал, что готов занять место отца в семейном лесопильном деле, однако его опекун дядя Адольф и мать были другого мнения. Они считали, что сначала нужно приобрести некоторый опыт в деле за границей. Германа отправили в город Данди, в Шотландию, где он был принят на два года в фирму, занимавшуюся продажей льна. Данди выбрали потому, что многие тамошние фирмы покупали в Архангельске лен и лес, а еще потому, что там жила родня, которая, как воображала бабушка, могла бы присмотреть за ее иногда безалаберным сыном.

Свой первый день в Данди Герман провел у окна гостиничного номера. Позже он рассказывал, что чистые улицы, солидные каменные здания и аккуратные пешеходы произвели на него впечатление порядка и стабильности. Наслаждаясь теплым солнечным днем, гуляли люди, по брусчатой мостовой ехали конные экипажи. Поглощенный открывшимся перед глазами видом, Герман заметил на противоположной стороне улицы молодую даму в лиловом костюме и белой шляпке, украшенной цветами. Она шла, ведя на поводке фокстерьера. Собака остановилась около уличного фонаря. Герману захотелось, чтобы девушка взглянула на него. И она подняла взгляд. На мгновенье их глаза встретились. Но девушка тут же отвернулась и, нетерпеливо дернув поводок, ушла.

Герман нашел жилье в пригороде Данди, в рыбацкой деревушке Броути Ферри. Имея природные способности к языкам, он вскоре бегло говорил по-английски и даже усвоил некоторые местные выражения. Каждый день он отправлялся в Данди на поезде и вскоре был принят в свой круг компанией молодых людей, с которыми ездил в одном купе.

Однажды кузен Бертрам взял его с собой на благотворительный танцевальный вечер в Броути Ферри. В какой-то момент между танцами Бертрам заметил, что Герман пристально рассматривает кого-то в противоположном конце зала.

— Скажи, — спросил Герман, — кто эта девушка там, рядом с дамой в голубом?

— Это Нелли Камерон, местная красавица, — сказал Бертрам. — В голубом ее сестра Агнес, а те два молодых человека — их братья. Я знаком с их семьей. Родители очень строгие, а братья очень чувствительны к обидам. Подозреваю, тебе хочется познакомиться с Нелли. Если так, я могу представить тебя.

Они пересекли зал, и Герман был представлен молодым дамам, их старшему брату Стефену и Генри, который был близнецом Агнес.

Нелли оправдывала характеристику Бертрама. Среднего роста, стройная, с безупречным цветом лица и классическими чертами, голубоглазая, с темными волосами, уложенными в изящную высокую прическу, она, казалось, царила над окружающими. И когда раздались звуки венского вальса, Герман поклонился Нелли, приглашая на танец.

Много лет спустя, когда мама была уже в преклонных годах, заслышав мелодию старого вальса по радио, она говорила мне: «Никто не танцевал так, как твой отец. У него был свой стиль. Он делал длинные скользящие шаги и кружил, кружил… Казалось, ты плывешь, едва касаясь ногами пола».

Некоторое время они танцевали молча. Герман спросил:

— Мы не встречались с вами раньше?

Она засмеялась:

— Да. Вы тот человек, которого я видела в окне.

Оставшуюся часть вечера они танцевали вместе, не замечая людей, кружившихся рядом, и не подозревая о молчаливом недовольстве Стефена тем, что какой-то иностранец «монополизировал» его сестру.

За ужином они сидели рядом и успели о многом переговорить. Герман по-английски как смог рассказал о жизни в России, о доме, о матери. Он старался передать Нелли образ своей родины, ее просторов, лесов, великих рек, снежных и морозных зим, великолепие летних белых ночей, когда солнце скользит над горизонтом и на реке устраиваются веселые полуночные пикники. Нелли внимательно слушала его. В свою очередь она поведала Герману об очень простых вещах, о том, что никогда не покидала Шотландию. Он узнал, что Нелли — старшая из четырех сестер, что двое из ее пяти братьев живут в Кении и Новой Зеландии, а Генри собирается поехать в Индию. Ее жизнь — помощь матери по дому и поездки по субботам дневным поездом в город за покупками.

Когда закончился последний танец, Герман спросил Нелли, можно ли проводить ее домой. Она смутилась:

— Вам нужно спросить Стефена.

Стефен, меж тем, был холоден и неприступен.

— Только я провожаю свою сестру, — коротко отрезал он.

Возвращаясь домой, Герман вспомнил слова Нелли: «Я езжу по субботам в город дневным поездом». Тогда все просто, решил он, надо только узнать расписание поездов…

В субботу Герман ждал на платформе маленькой станции Уэст Ферри. Нелли должна была появиться со стороны дома. Прибыл поезд. Пассажиры устраивались в купе. Герман уже приготовился ждать следующего поезда, но тут увидел знакомую фигурку, спешившую по платформе. Девушка зашла в первый вагон. Он бросился туда и, найдя купе, открыл дверь и уселся, скользнув взглядом по лицам пассажиров, притворно удивился, что Нелли сидит напротив.

В Данди они были вместе, он терпеливо ждал ее у всех магазинов, и вместе они вернулись в Уэст Ферри.

Эта незатейливая и старая как мир игра длилась несколько недель. Каждый раз Герман менял сценарий, не очень изобретательно, но каждая встреча должна была казаться случайной. Отправляясь на предыдущем поезде, он обычно ждал где-нибудь неподалеку и встречал ее будто случайно, когда Нелли выходила с толпой пассажиров.

В одну из суббот Герман смело предложил Нелли пойти вместе в театр. Разрываясь между страхом и желанием, бедняжка Нелли робко согласилась. Она никогда и нигде не бывала ни с одним молодым человеком и волновалась и страшилась этого свидания все больше по мере того как оно приближалось. И в театр они проскользнули, когда занавес уже поднимался.

С этого дня «случайных» встреч больше не было. Они ходили на дневные спектакли. Сестра Агги, с которой Нелли была очень близка и делилась своими секретами, помогала ей как могла. Часто она отправлялась с ними в город, брала на себя все покупки, затем они встречались и вместе возвращались в Уэст Ферри. Но Нелли никогда не позволяла Герману провожать ее до дома, и они расставались на станции.

Они виделись каждую субботу, но было ясно, что рано или поздно кто-нибудь, даже просто невзначай, может сообщить о встречах ее родителям. Нелли старалась не думать об этом, живя драгоценными часами свиданий, которые проносились так быстро! И все-таки неизбежное случилось, но совсем не так, как она могла себе это представить.

Отец Нэлли — мой будущий дед, тоже ездил в Данди по делам каждую субботу, но обычно он отправлялся раньше дочери, а возвращался в 16.10. Будучи постоянным в своих привычках, он никогда не изменял своему расписанию. Нелли возвращалась на час позже него. Такое расписание подходило для ее посещений театра. Но в ту субботу, стоя на платформе и разговаривая с Германом в ожидании поезда, она с ужасом увидела, что к ним приближается отец. Он, вероятно, не заметил молодую пару, потому что встал неподалеку.

Огастесу Стефену Камерону в ту пору было немногим за пятьдесят. Он был плотного телосложения, с резкими чертами лица и глубоко посаженными голубыми глазами. Серебро его волос контрастировало с темным цветом лица. Красивый мужчина, всегда одетый в безукоризненный синий костюм, в неизменной серой шляпе-стетсон и с цветком в петлице, он был человеком властным, способным и на высокое благородство, и на низкую тиранию. А еще у него была привычка, иногда приводившая людей в замешательство: если кто-нибудь его раздражал или противоречил ему, он смотрел «сквозь» собеседника долгим тяжелым взглядом. Но сейчас он был спокоен и глядел прямо перед собой.

Нелли уже представила ужасные последствия этой встречи, ждущие ее дома: конец ее счастливым свиданиям. Но для Германа это был шанс, который он не хотел упустить. Он решительно подошел к отцу Нэлли и, приподняв шляпу, попросил разрешения представиться. Нелли была в нескольких шагах.

— Недавно на танцевальном вечере я познакомился с вашей дочерью, и с тех пор мы встречаемся. Надеюсь, мистер Камерон не сочтет меня слишком самонадеянным за желание познакомиться теперь с ее отцом.

Мой будущий дедушка холодно взглянул сначала на дочь, потом на стоящего перед ним молодого человека. Герман чувствовал, что его молча оценивают, и скромно ждал.

— Скажите, что происходит между вашей страной и Японией?

Если отец и растерялся от такого вопроса, то вида не показал. В ту пору внимание всего мира было приковано к войне между небольшим желтолицым народом и русским колоссом. Мой отец, как все русские, страстно любивший свою родину и следивший за событиями, выразил свою точку зрения. Подошел поезд, и после секундного замешательства все прошли в одно купе. Разговор продолжался до самого Уэст Ферри. Когда вышли со станции, Герман приподнял шляпу, собираясь проститься.

— Молодой человек, — вдруг сказал дед, — я получил удовольствие от нашего разговора, и мне хотелось бы услышать и узнать о вашей стране побольше.

Что-то теплое, как ускользающий солнечный луч, мелькнуло в его гордом взгляде.

— Может быть, вы соблаговолите прийти к нам завтра на ланч?

Нелли, сидевшая всю дорогу молча рядом с отцом, слушая их разговор, теперь испытывала слишком большое облегчение, чтобы вымолвить хоть слово.

Отец принял приглашение, поклонился, поблагодарил, снова приподнял шляпу и ушел.

В этот вечер он написал в Архангельск длинное письмо. Герман рассказал матери о Нелли, о том, как встретил ее и как его пригласили в дом познакомиться с родными, сообщил, что любит ее и хочет на ней жениться. В конце письма он выразил уверенность, что Нелли понравится матери, и просил благословить его брак.

На следующий день Герман пришел к Камеронам. Позвонил в дверь. Бей Хаус, что по-русски «Дом в бухте», — очень точное название дома Камеронов, потому что он стоит на берегу укромной бухты. Это типичный викторианский дом, построенный во времена, когда не жалели денег и материалов, чтобы создать атмосферу благополучия и элегантности. Молоденькая служанка открыла дверь и провела Германа в гостиную. Дед разговаривал там с каким-то молодым человеком. Позже Герман узнал, что это был Эндрю, старший брат Нелли, уже женатый человек, приезжавший по воскресеньям с женой и детьми.

Вошла хозяйка. Она поздоровалась и села. Хотя природа и не наградила ее особой красотой, но наделила прекрасным вкусом, и, несмотря на многочисленных детей, у бабушки была хорошая фигура и очень тонкая талия, что тогда было модно.

Появилась Нелли и, одарив Германа быстрой и робкой улыбкой, сказав несколько слов, исчезла. Вся семья только что вернулась из церкви, и девушки накрывали на стол. Так было заведено по субботам.

Дедушка предложил Герману пройти в оранжерею и взглянуть на то, что бабушка, снисходительно улыбнувшись, назвала его последней игрушкой. Любопытствуя, мой отец последовал за дедушкой в сад, а оттуда в оранжерею. Посредине помещения стояла на треноге мощная подзорная труба. Дедушка пригласил Германа взглянуть в нее на противоположный берег. Никогда раньше не имея дела с биноклями, мой отец был поражен, как приблизилась даль. Ему были видны малейшие детали, даже цветы на шляпке какой-то девушки, он видел ее улыбающееся лицо. Девушка разговаривала с мужчиной, прилегшим на берегу.

Забаву прервал удар гонга — сигнал к ланчу.

Все собрались в столовой. Хозяин дома занял свое место во главе стола, после чего все сели. Германа познакомили с двумя другими сестрами Нелли: Мэри, красивой круглолицей девушкой со сдержанными манерами, и Вики, самой младшей, веселой и общительной.

Горничная внесла дымящуюся супницу и поставила на стол. Мой дед, прикрыв лицо ладонями, как он делал это неизменно на протяжении всей своей жизни, вознес благодарственную молитву, и бабушка начала разливать суп. Все были немного напряжены, за исключением главы дома, но по мере того как продвигался обед и появлялись тарелки с воскресным мясным блюдом, компания понемногу оживилась.

Дедушка мог поддержать беседу на любую тему. Начитанный, с острым, пытливым умом, он обладал способностью глубоко проникать в смысл происходящего вокруг и во всем мире. Когда разговор снова зашел о русско-японской войне (в то время японский флот коварно атаковал Порт-Артур и русские терпели поражение), дед повернулся к Герману и сказал:

— Обязательно запомните мои слова, молодой человек: когда-нибудь — пусть не при моей жизни, скорее при вашей — Россия станет силой, с которой придется считаться всему миру. Да, — добавил он убежденно, — всем, включая и нас.

Эти удивительно пророческие слова, сказанные в момент величайшей мощи и процветания Великобритании, моя мама вспоминала не раз.

Рассказывая о себе, дед сообщил Герману, что он был младшим ребенком в большой семье, что вырастила его тетя, миссис Дик, которую все звали «бабуля Дик»; мать умерла при его рождении, и эта бездетная тетушка взяла ребенка к себе в Броути Ферри. Он рос, совершенно не имея связи со своими братьями и сестрами. Его тетя, будучи очень обеспеченной и не имея детей, всю свою любовь и преданность обратила на племянника и завещала ему свое состояние. Так что самостоятельную жизнь он начал богатым владельцем недвижимости.

Живя постоянно в Броути Ферри, мой дед стал свидетелем того, как быстро менялся мир. Учеником он еще ездил в открытом вагоне самого первого поезда в Данди в классическую школу, как тогда называли теперешнюю среднюю школу. В годы юности дед наблюдал за строительством знаменитого моста через реку Тэй и видел триумфальный проезд первого поезда по этому мосту, считавшемуся самым длинным в мире. А всего два года спустя он оказался свидетелем страшной катастрофы, хотя именно в тот момент и не подозревал об этом.

Было это так. Моя прабабушка, вдова по имени Хелен Хей, жившая в Льюхарс, в королевстве Файф, встречала Рождество у своей дочери и зятя. 28 декабря 1879 года она собралась уехать вечерним поездом домой в Льюхарс. В тот день погода резко ухудшилась. Волны реки Тэй свирепо бились о прибрежные камни. Дед с бабушкой забеспокоились, и прабабушка, очень решительная пожилая дама, не любившая менять своих решений, на сей раз согласилась остаться еще на ночь. Судьбой ей было уготовано никогда больше не ступать на Тэйский мост.

Вечером буря достигла наивысшей силы, и дед решил проведать, нет ли разрушений в саду. Он накинул дождевой плащ и с трудом добрался до нижней части склона в саду. Бешеный грохот волн и свист ветра, словно вой сходящей с ума души, сливались в ужасающий рев. В полной тьме он смог разглядеть лишь несколько огоньков на противоположном берегу да мигающий свет маяка. Дед непроизвольно взглянул на запад, где длинная цепочка огней тянулась через реку. Крохотный красный огонек удалялся в сторону невидимого моста, и вдруг у него на глазах огоньки исчезли. Все погрузилось во тьму. Дед вернулся в тепло дома. Женщины по-прежнему сидели у камина, где тлели угли, и пили чай. «На мосту погасли огни, — сообщил он. — Что-то мне это не нравится».

Через несколько часов пришло известие о крушении Тэйского моста. Поезд и всех пассажиров поглотили жуткие воды реки. В холодном сером свете утра дед вышел на берег. Шторм утих, но волны все еще хлестали о берег и выбрасывали разбитые остатки вагонов.

В Германе дедушка нашел прекрасного слушателя из тех, кто искренне интересуется предметом разговора. Шотландия еще была для моего отца почти незнакомой страной, а ему хотелось узнать ее, узнать традиции и обычаи, особенности здешнего образа жизни, понять ее, почувствовать. И тогда, думал он, его здесь примут.

После обеда все перешли в гостиную. Не желая злоупотреблять гостеприимством, Герман хотел откланяться, но его упросили остаться к чаю. Строгие правила пресвитерианской церкви не допускают по воскресеньям никакой музыки в доме, кроме псалмов и гимнов, поэтому семья была поражена, когда дед попросил Нелли сыграть что-нибудь шотландское. Она послушно села к роялю, чтобы аккомпанировать Мэри, у которой было приятное контральто. Все собрались вокруг. Герман, у которого был хороший голос и к этому времени неплохое знакомство с популярными шотландскими песнями, присоединился к пению. Затем Нелли сыграла несколько любимых пьес, которые знала на память. Герман был удивлен и восхищен, ведь в разговорах она ни разу не упомянула о своем умении играть на фортепиано.

Потом все вернулись в столовую на шотландский чай. Домашние булочки, сливочное печенье и пирожные, дружеская безмятежная атмосфера — Герман чувствовал себя так, словно давно знаком со всеми.

После чая девушки со Стефеном и Генри стали собираться на вечернюю службу в церковь, а Герман откланялся, поблагодарив хозяев за гостеприимство. Его пригласили приходить «как к себе домой».

— Приходите, — сказала бабушка, отбросив обычную сдержанность.

Герман и Нелли шли позади всех. У церковных ворот они попрощались, и отец отправился к себе.

Две недели спустя Герман явился к деду просить руки его дочери. Предложение было принято. По шотландскому обычаю он купил обручальное кольцо с бриллиантом. Нелли и Герман обручились.

Теперь предстояло решить некоторые аспекты русско-шотландского брака. Между главой русского консульства в Лондоне, британским послом в Санкт-Петербурге и адвокатом моего деда последовал обмен письмами. По брачным законам России моя мать должна была получить согласие своих родителей, прежде чем произойдет брачная церемония, так как, выйдя замуж за отца, она становилась русской подданной. Дети от брака станут русскими гражданами и будут крещены в церкви своего отца.

Нелли была пресвитерианкой, Герман — православный. Уважая законы своей церкви, Герман обратился к епископу, отцу Евгению Смирнову, служившему в русском посольстве в Лондоне. Отец Евгений любезно пояснил, что не возражает против пресвитерианской церемонии, но православная церковь не сочтет брак законным, пока церемония не будет повторена в русской церкви.

Если у деда с бабушкой и были какие-то опасения по поводу того, что их дочь будет подданной незнакомой им страны, то они старались их отбросить. Ведь в конце концов нескольких членов семьи уже раскидало по дальним уголкам Британской империи, и другим вскоре предстояло то же самое, так почему бы не Россия? Что касается Нелли, ее не волновали особенности и законы другой страны. Она с радостью последовала бы за Германом даже в дебри Китая, если надо. Живя затем в России, она оставалась пресвитерианкой, но посещала главные службы русской церкви. Ей очень нравилось пение хора и особенно великолепный ритуал пасхальной службы.

Тем временем из России потоком шли письма. Моя бабушка и опекун отца задавали много вопросов, и Герман решил съездить в Россию, чтобы на месте обсудить разные стороны своего будущего. Он вообще был бы рад сократить свое пребывание в Шотландии и не видел смысла в долгой помолвке. Герман жил предстоящей свадьбой, возможностью увезти невесту в Россию, начать новую жизнь, заняться своим делом. И Нелли была счастлива, как никогда. Она испытывала новое для нее чувство свободы, какого она не знала прежде. Это была ее весна. Жизнь только начиналась, и она казалась прекрасной.

Я часто слышала, как отец говорил, соглашаясь с мнением других иностранцев, что по воскресеньям в Шотландии очень скучно, некуда пойти, кроме церкви и визитов к друзьям и родным. Но теперь все для него изменилось: дни стали длиннее и яснее, ему нравилось гулять с мамой, открывая милые окрестности городка, еще не испорченные расползшимися теперь во все стороны дорогами и домами. Иногда они присоединялись к компании молодежи, гулявшей или слушавшей оркестр в парке.

В одно из воскресений в самом начале лета Нелли и Герман решили сделать небольшую вылазку на другой берег реки. Они добрались поездом до Данди и там пересекли реку на пароме с ласковым названием «Файфи». Далее можно было пешком пройти по берегу Файфа до маленькой деревеньки под названием Тайпорт, расположенной прямо напротив Броути Ферри, и из этой деревеньки вернуться в Броути Ферри на пароме «Дельфин», совершив, таким образом, полный круг.

День выдался теплый. Они беспечно брели по берегу, останавливаясь и любуясь опрятными садиками и деревьями в полном цвету, но когда наконец пришли на пристань, то с ужасом обнаружили, что «Дельфин» отошел и уже на середине реки. Ничего не оставалось, как ждать его возвращения, и они устроились на траве.

День клонился к вечеру. Вокруг царил покой. С противоположного берега реку пересекала маленькая лодка. Герман и Нелли беспечно наблюдали за ней. Гребец, казалось, спешил, а когда лодка приблизилась, они были поражены, узнав плотную фигуру моего деда. Молодые совсем забыли, что в такие ясные дни, когда ни туман, ни дождь не мешают обзору, дедушка любил развлечься «охотой», прильнув к окуляру своей подзорной трубы. Дедушка видел, как «Дельфин» отошел от берега, как появились мои родители, как они сели на траву и, кто знает, может быть, обменялись несколькими поцелуями. Этого было достаточно. Дед бросился к лодочному сараю, где у него стояли яхта и ялик, и, стащив ялик на воду, помчался через реку.

Родители поспешили к кромке воды, навстречу приближавшемуся ялику. Дед выпрыгнул и вытянул ялик на прибрежную гальку, его лицо полыхало от гнева и напряжения. Все попытки успокоить деда были пресечены. «В лодку», — коротко и властно приказал он, когда Нелли, впервые в жизни возмутившись, спросила, что такое, по его мнению, они совершили. Герману было приказано следовать за ней.

Потом, сообразив, что зашел слишком далеко, дедушка объяснил свои действия тем, что хотел доставить их прямо к дому, чтобы не идти пешком до Броути Ферри. Но если так, то почему такой гнев? Трудно было понять ход мыслей этого эксцентричного человека, гораздо проще принять его запоздалые объяснения, а на остальное не обращать внимания.

Вскоре мой отец уехал в Россию. Его сопровождал Стефен. Дедушка и бабушка предложили Герману его в попутчики потому, что Стефен никогда ранее не путешествовал. Конечно, за этим предложением скрывалось и желание увидеть все глазами члена семьи и, таким образом, составить свое мнение о новой родне их дочери. Отец понял это и с готовностью согласился.

Они отправились на грузовом судне и спустя шесть недель вернулись обратно. Дни, проведенные в России, произвели на Стефена неизгладимое впечатление. Ему понравились люди, поразило гостеприимство, с которым его везде встречали, бесконечные званые обеды, длившиеся до утра, полуночные пикники на речных островах. Особое впечатление осталось от поездки вверх по Двине на колесном пароходе. Подымая веером сверкающие брызги, шлепал он лопастями колес, выискивая дорогу среди спускавшихся навстречу плотов. Пароход медленно шел то на глубокой воде, то по мелководью, вдоль постоянно менявшихся берегов и песчаных кос, и плескавшиеся в воде ребятишки махали ему вслед.

У Архангельска, по мнению Стефена, есть свое особое очарование. Широкие улицы, выложенные брусчаткой, деревянные тротуары, много старинных каменных зданий и церквей, но большинство строений — деревянные. Дома состоятельных горожан основательные и красивые. В городе много зелени, вдоль набережной тянутся аллеи. Многоэтажных домов, которые обычно омрачают улицы, в Архангельске нет.

Но иногда Стефену казалось, что он попал в далекое прошлое. Трамвая нет, люди ходят пешком или ездят на лошадях. Даже в лучшие дома — хоть в них паркет, богатая обстановка и электричество — воду доставляют с реки. По утрам ему довелось наблюдать, как лошадь спускается к реке с пустой бочкой на тележке, а потом тянет тяжелый груз вверх по склону к кухонной двери. Здесь воду переливают в другую бочку, стоящую в коридоре рядом с кухней, и уже отсюда берут ее для кухонного котла и прочих надобностей. Кухонные отходы и мусор сбрасывают в помойные ямы во дворах. Туалетом в доме, где он останавливался, служат два маленьких смежных помещения. В первом — на столе с мраморной столешницей стоит кувшин для умывания, таз, имеется зеркало, мыло и прочие принадлежности. В другом помещении устроены два стульчака разных размеров с тяжелыми крышками. От них вниз, в вырытую яму, идут желоба длиной до двадцати футов. Ежегодно весной яму чистят и содержимое куда-то увозят.

Люди там дружелюбны и гостеприимны, поддерживают родственные отношения. Жизнь небольшого, но очень оживленного порта достаточно содержательна. В Архангельске есть клубы, устраиваются вечера, танцы, бывают театр и опера — все в свой сезон. Но самое главное, он понял, что новая родня готова принять Нелли в свой круг и сделает все, чтобы она была счастлива.

Я никогда не узнаю, какие разговоры велись между моим отцом, его матерью и опекуном. Много лет спустя мне намекнула о них одна из двоюродных сестер отца, теперь уже пожилая дама. «Я женюсь только на ней, и ни на ком другом!» — передала она слова отца, которыми он будто бы закончил долгие обсуждения. Может быть, они сомневались, стоит ли везти юную невесту из другой страны, ведь здесь у нее нет ни родственников, ни друзей, ей будет труден язык. Холодные зимы, обычаи и весь образ жизни русских северян совершенно отличаются от того, к чему она привыкла. Они, конечно, не знали мою мать: будучи шотландкой, она обладала врожденной способностью адаптироваться к любым условиям. Но, как бы там ни было, что бы ни думала и ни говорила та и другая семья, это уже не имело никакого значения. Свадьба была назначена на 18 января 1905 года.

С момента, когда дата определилась окончательно, дом Камеронов в Шотландии стал походить на улей. К праздничной атмосфере приближавшегося Рождества добавилось волнующее ожидание свадьбы, до которой оставалось всего три недели. Дед был намерен устроить ее так, чтобы она была достойна его имени, и предоставил бабушке полную свободу заказывать в приданое дочери все, что она посчитает необходимым. Выросшая в более чем скромном доме с матерью-вдовой, грэнни[1] была очень довольна этим и тут же окунулась с головой в вихрь покупок. Регулярно посещались магазины и портнихи. Свертки с одеялами, вышитыми простынями, бельем всевозможного назначения, от скатертей из дамаста до скромных кухонных полотенец, потекли в дом нескончаемым потоком. Наняли швею, чтобы она сшила особые квадратные наволочки, принятые в России. Нелли и ее сестры часами вышивали инициалы на каждом предмете. Несмотря на уверения отца, что в русских домах тепло и что они с Нелли не собираются в экспедицию к Северному полюсу, грэнни заказала двум пожилым дамам, державшим магазинчик по продаже шерсти, бесконечное количество толстых шерстяных чулок, шалей, шарфов и других предметов, в которых не было острой нужды. Был приглашен известный меховщик для изготовления шубки, меховой шапки и муфты — вот это было необходимо.

Из Архангельска пришла весть, что моя русская бабушка собирается приехать на свадьбу. «Буду счастлива, — писала она, — присутствовать на свадьбе сына. С нетерпением жду встречи со своей будущей невесткой и ее семьей, с Шотландией». Но через несколько дней пришло известие, что у бабушки Германа случился удар и, судя по всему, моя бабушка, так радостно готовившаяся к отъезду, не сможет приехать. Она не могла оставить свою мать и, в конечном итоге, так и не увидела Шотландию.

Герман был очень привязан к своей бабушке. Когда они встретились во время его летнего отпуска, у нее еще не было никаких признаков болезни. Бабушка расспрашивала его о невесте и благословила, когда он возвращался в Шотландию. Она умерла в начале января, и к этой потере добавилось горькое сожаление о том, что и его мать не сможет присутствовать на свадьбе.

Генри, собиравшийся поехать в Индию сразу после свадьбы, получил из Калькутты известие, что дата его выезда перенесена на более ранний срок, и был вынужден отправиться накануне. Генри был младшим и самым любимым братом мамы. Они встретились лишь через восемь лет.

С приближением дня свадьбы в Броути Ферри рос интерес к шотландско-русскому союзу. Особое внимание привлекал свадебный торт, выставленный в витрине кондитерской, которая славилась затейливостью и качеством продукции. Вместо привычных цветочных украшений на верхушке торта красовались два флажка с серебряной и золотой бахромой. На синей парче одного был вышит серебром двуглавый орел России, на алом фоне другого — поднявшийся на дыбы золотой лев.

Свадебная церемония проходила в церкви святого Стефена. Спокойная, собранная и прелестная Нелли была в платье с длинным шлейфом и под вуалью. Она шла по проходу в сопровождении трех сестер, легко опираясь на руку отца. За ней развевалась фата. В какой-то момент Нелли заметила, что отец чем-то взволнован, его рука явно дрожала, когда он передавал дочь жениху… Церковь была полна народу, в толпе была женщина, которая, по странной прихоти судьбы, стала потом моей свекровью.

Затем торжество продолжилось дома. Многочисленные гости заполнили комнаты первого этажа. Светлый солнечный день позволил сделать несколько свадебных фотографий на крыльце Бей Хауз. Но прием был недолгим, так как в тот же вечер молодожены, родственники и друзья отправились поездом в Лондон на повторную церковную церемонию в православном храме. Мои тетки и мама часто вспоминали потом это путешествие, по их словам, оно было очень веселым. Бертрам Люрс, шафер моего отца, захватил в дорогу ящик шампанского. Пока более солидные участники поездки отдыхали в своих купе, молодежь веселилась и шумела. В Ньюкасле компания устроилась на ночь в привокзальной гостинице, а утром следующего дня снова продолжила свое путешествие.

Уставшие и невыспавшиеся, все были рады, когда поезд наконец прибыл в Лондон, где компания остановилась в отеле Лэнгэм на Портленд Плейс. Здесь к ней присоединился еще один кузен, Адя Шольц, один из двух шаферов, которые должны были держать венцы над головами жениха и невесты. Адя был красивый жизнерадостный молодой человек. Он только что приехал из России и с явным удовольствием принял участие во всех последовавших событиях. В Лондоне были званые обеды, завтраки, посещение театров, магазинов и осмотр достопримечательностей, а в последний вечер — большой прием в румынском ресторане, где оркестр исполнял цыганские и русские песни.

23 января Нелли, уже пять дней как замужняя дама, снова облачилась в свадебное платье и фату и отправилась на свадебную церемонию в русский храм на Велбек Стрит. Свадебный обряд русского православия очень впечатляющ. Невеста и жених держат зажженные свечи, украшенные гирляндой флердоранжа[2]. После обмена кольцами молодые вслед за священником обходят аналой, за ними следуют шаферы, держа над молодыми венцы и ловко лавируя между шлейфом свадебного платья и фатой.

Пение невидимого хора, мерцание множества свечей и лики святых на иконах произвели на маму глубокое впечатление, и она словно впала в какое-то странное оцепенение. Внутреннее напряжение, непривычный запах курящегося ладана, и в какой-то момент, когда молодые медленно шли за священником, мама упала в обморок. Ее быстро внесли в ризницу. Отец Евгений послал к ней дьякона узнать, сможет ли «мисс Камерон» продолжить церемонию, но Нелли собралась с силами и вышла, чтобы завершить службу, которая по законам русской церкви давала ей право считаться замужней женщиной.

Днем, после слезного прощания с семьей, молодожены отправились поездом в Гулль, там они сели на пароход, пересекли Северное и Балтийское моря и прибыли в Финляндию.

В Гельсингфорсе молодых встретили сестра моего отца Ольга Александровна и ее муж Оскар Семенович Янушковский. Тетя Ольга обняла и расцеловала маму в обе щеки. Они сразу подружились. Моя мать сохранила на всю жизнь глубокую привязанность к своей доброй, немного эксцентричной золовке. Оскар поклонился и поцеловал мамину руку. Для Нелли это было совершенно новое впечатление.

Их ждали две санные упряжки. Оскар помог Нелли сесть и накинул ей на колени полость. Они ехали вдвоем. Языковой барьер преодолели благодаря знанию Оскаром нескольких слов по-английски и очаровательной манере произносить их. Оскар старался, чтобы Нелли чувствовала себя непринужденно. Он показывал ей достопримечательности, мимо которых они мчались по заснеженным улицам, ей же все было внове, чудесно и волнующе. Нелли навсегда запомнила ту первую поездку.

На другой упряжке сидели отец и его сестра. Увидевшись после долгой разлуки, они были счастливы и оживленно обменивались новостями. Будучи старше отца на три года, моя тетя взяла на себя роль его защитницы. Совсем маленькими они пережили трагическую потерю отца, и, возможно, поэтому у них развилась сильная взаимная привязанность, не ослабевавшая даже в разлуке.

В то время Финляндия входила в состав Российской империи. Дядя Оскар занимал важный пост государственного советника на русской гражданской службе в Гельсингфорсе (так называлась столица Финляндского княжества. — Прим. ред.). Его семья жила в прекрасном доме на одной из главных улиц города. Войдя в дом, Нелли была удивлена. Вдоль стен холла и парадных комнат стояли специальные витрины, на каждой полке — множество разнообразных предметов из тонкого старинного фарфора и других редкостей. «Сестра, — пояснил мой отец, — известная собирательница старинных вещей, особенно фарфора». Тетя Ольга была любящей матерью и одновременно беспечной хозяйкой. Никакого интереса к домашним делам она не проявляла, единственным ее занятием было протирать пыль с драгоценных безделушек, это не доверялось никому. О приготовлении пищи она не имела представления, и если кухарка по какой-то причине внезапно оставляла место в доме, семейству приходилось отправляться в ближайший ресторан.

Тете Ольге не было и тридцати, а она уже имела шестерых дочерей, и еще один ребенок должен был появиться через несколько месяцев. Она страстно мечтала о сыне и с непоколебимым оптимизмом беременела год за годом. Каждое дитя с беззаботностью кукушки передавалось кормилице, потом — няньке, затем — гувернантке. Несколько лет спустя она родила долгожданного сына, и за ним были еще две девочки. Обожаемый сын вырос и превратился в источник печали и волнений, в то время как дочери, энергичные и сообразительные, пробивали дорогу в жизни сами.

Нелли и Германа сразу повели в детскую познакомиться с детьми. Детская была большая, с множеством окон, светлая и теплая, но довольно аскетичная на вид. Вдоль стен стояли колыбели и кроватки. Маме показалось, что женщин в комнате столько же, сколько детей. Старая няня, которая когда-то была кормилицей тети Ольги, правила всем этим женским царством. Тетя Ольга была очень привязана к своей старой «мамке», которая, не желая расставаться с дитем, вынянченным ею, последовала за ней в Финляндию.

Как только шумная и веселая компания обнаружила, что за ними наблюдают, все затихли. Женщины встали и поклонились. Дети подбежали к матери, с любопытством поглядывая на незнакомых посетителей. Все дети были одеты одинаково красиво. Вежливо приседая, они по очереди знакомились с новой тетей. Старшая девочка, светловолосая восьмилетняя Милица, со временем превратилась в очень привлекательную молодую женщину, у которой было по меньшей мере трое мужей. Вторая дочь тети Ольги, Марина, девочка с огромными выразительными глазами, подошла к отцу и взяла его за руку. «Марина, — сказал Оскар, поднимая ее на руки, — совершенно глухая». Когда Марине было два года, она заболела скарлатиной, затем развилось осложнение, и после выздоровления обнаружилось, что ребенок потерял слух. Так Марина оказалась в мире безмолвия и жила в нем до конца своих дней.

Погостив немного в Финляндии, мои родители отправились в Петербург. Оскар с Ольгой вызвались сопровождать их. Оскар вырос в Петербурге, и там у него было много друзей и знакомых.


Санкт-Петербург… Только Великому Петру, чей гений и воображение равны были его положению, могла прийти в голову великая идея построить новую столицу в пятистах милях к западу от Москвы. С упорством, преодолевающим все препятствия, с несказанной жестокостью, на костях бесчисленных тысяч работников он основал на болоте один из красивейших городов мира.

В пору медового месяца моих родителей Санкт-Петербург переживал пик политических страстей. Всего две недели назад произошла трагедия известного «Кровавого воскресенья», когда свыше тысячи человек было убито и две тысячи человек ранено во время мирного шествия к Зимнему дворцу. На востоке русские несли ужасные потери в войне с японцами. Уже слышались раскаты приближавшейся бури, но на поверхностный взгляд казалось, что это никого особо не заботит и не пугает.

Нелли сразу влюбилась в Санкт-Петербург. Золотые купола соборов под зимним солнцем, дворцы, каналы и мосты, серебряная лента замерзшей Невы — все вместе создавало картину непередаваемой прелести.

Друзья Оскара с истинно русским добросердечием открывали гостям двери своих домов. Молодожены побывали на балете и в опере. Незадолго до отъезда из Санкт-Петербурга Янушковские заказали для них ложу на оперу Глинки «Жизнь за царя». Им хорошо была видна царская ложа, в которой сидел кто-то из великих князей со свитой. Все места в зрительном зале были заняты, театр сиял, полный света и блеска. Здесь были сливки петербургского общества. Серебро и золото военных мундиров, сверкающие драгоценности, обнаженные плечи дам, роскошные наряды и меха — все это представляло собой незабываемую картину. В креслах партера, занимая почти целый ряд, расположились военные — красавцы как на подбор, в черных с серебром мундирах — знаменитые «гусары смерти», их часто называли еще «черными гусарами». Почти все они были холостяки, всецело посвятившие себя царской службе.

Волнующим был момент, когда в оркестре зазвучали первые ноты национального гимна. Актеры на сцене и вся публика в зале встали и, повернувшись к царской ложе, поразительно слаженно пели: «Боже, царя храни!».

А на холодной улице кучера ждали своих хозяев и, пытаясь согреться, притопывали ногами и хлопали руками. Зеваки разглядывали богачей, рассаживавшихся в экипажи, чтобы ехать домой, в свои особняки, на веселые интимные вечеринки. Это было время, когда немногие избранные наслаждались всей роскошью жизни. Совсем скоро, через двенадцать лет, этот мир исчезнет.

Родители хотели посетить известные исторические места, но моя тетя, все уже видевшая, предпочла носиться по магазинам в поисках своих любимых редкостей. Счастливая Нелли, в новой шубке и меховой шапочке на красивых волосах, сопровождала свою золовку. Тетя Ольга была хорошо известна среди коллекционеров антиквариата, ее знали в знаменитых магазинах. Много лет спустя моя мама описывала один из них — фирменный магазин, где можно было купить уникальные предметы огромной художественной ценности и где ее золовка после долгих раздумий купила небольшое украшение.

На следующий день родители уезжали в Москву. Тетя Ольга и Оскар пришли проводить их. Обнимая маму в последнюю минуту перед отходом поезда, тетя Ольга вручила ей маленькую коробочку с украшением, приобретенным накануне. Оно было изысканно простым и представляло собой крошечную веточку вербы в стаканчике из горного хрусталя. Стаканчик казался до половины наполненным водой. Мама очень дорожила этим украшением и, куда бы ни ехала, всегда брала с собой. Тридцать лет спустя, когда я уезжала в Индию, она передала его мне, и с тех пор маленький стаканчик с веточкой вербы у меня. Уже после смерти мамы я узнала, что первоклассный магазин, который она описывала, принадлежал легендарному Карлу Фаберже.

Москва по отношению к Санкт-Петербургу — старшая сестра. Она проще в обращении и шире душой своего младшего утонченного братца. В Москве к моим родителям неиссякаемым потоком шли друзья и родственники, все хотели познакомиться с молодой «англичанкой». Уютное ворчание самовара прерывалось лишь пока накрывали на стол.

Несколько часов родители посвятили покупкам, были заказаны мебель, ковры и рояль. В качестве особого подарка молодой жене Герман приобрел обеденный сервиз для пасхального стола, выполненный в золотом и алом цвете, с инициалами моей мамы на каждом предмете. В тон ему были подобраны рюмки и бокалы. Кто знает, может быть, этот сервиз до сих пор украшает стол в чьем-нибудь доме?! Я не жалею, что маме не удалось его вывезти. В 20-е годы, когда в Архангельске был почти голод, он помог отцу выжить.

Пребывание моих родителей в Москве было недолгим. Звал далекий Север. Я иногда задаюсь вопросом, о чем думала молоденькая шотландка, увезенная так далеко от родных мест, доверчиво прильнувшая к плечу мужа, в поезде, который мчал ее на Север через заснеженный бескрайний лес с редкими деревушками.

Перед самым концом путешествия поезд сделал короткую остановку на маленькой станции. Здесь к моим родителям присоединилась молодая женщина Таня, двоюродная сестра отца. Ее муж работал на железной дороге. Таню послала моя бабушка, чтобы встретить и сопроводить молодых со станции домой. Таня обняла и расцеловала маму и своего брата. Веселая и очень располагающая к себе, она, вместе с тем, выглядела довольно странно, так как была полностью укрыта черной вуалью, прикрепленной к меховой шапочке и спадавшей складками до пят. Нелли была удивлена и даже напугана этим.

— Она монахиня?

— Нет, — ответил отец, — она в трауре по бабушке.

Нелли почувствовала себя неловко, но уже через минуту дружески общалась с Таней — с помощью отца, переводившего им, жестов и улыбок.

Поезд прибыл в Исакогорку. Это была конечная станция. До Архангельска оставалось рукой подать. Родителей ждали две санные упряжки. Таня занялась багажом, она четко командовала носильщиками, и скоро все короба были в санях. Родители направились к другим саням. Герман крепко обнял старого кучера и познакомил его со своей молодой женой. Старик взглянул на Нелли, широко разулыбался и сказал что-то, явно не понравившееся отцу. Поправляя вокруг них полость из медвежьей шкуры, кучер разговаривал с отцом, обращаясь к нему по имени и на «ты», и наконец взобрался на свое место, поднял кнут. Лошади тронули. За ними, сидя поверх багажа в своих санях, поехала Таня. Ее вуаль развевалась, как крылья гигантской птицы.

Лошади мчались быстро, и вот уже Олонецкая улица.

Первое, что бросилось в глаза Нелли, когда сани въехали в распахнутые ворота, была башенка летней беседки, возвышавшаяся над садом, и флаг на ней. «Смотри!» — воскликнула она, обращаясь к отцу и показывая вверх. Приветствуя шотландскую невесту, на башне развевался флаг с золотым львом на красном фоне, вставшим на дыбы. Мама не раз вспоминала при мне, что, увидев этот гордый символ Шотландии, пережила волнующие минуты.

Отец помог Нелли выйти из саней, и они поднялись по ступенькам покрытого красной дорожкой парадного крыльца. В прихожей стояла высокая женщина в черном, очень похожая на фотографию, полученную Нелли от свекрови. На мгновение Нелли подумала, что это и есть свекровь, но отец, представляя ее, сказал, что это его тетя Людмила, сестра матери.

— Поторопитесь, — сказала Людмила, — все ждут вас в танцевальном зале.

Когда молоденькая служанка торопливо помогала Нелли снять шапку и тяжелую шубу, гостья подумала, что надо бы привести себя в порядок, причесать волосы, но, кажется, нет времени. Герман взял Нелли за руку и повел в зал прямо так — с растрепавшимися волосами и в помявшемся в долгом путешествии платье.

Посреди комнаты стояла ее свекровь, высокая, статная, в платье из золотой парчи с длинным шлейфом. В руках она держала большую икону Богоматери с Младенцем. Рядом стоял ее муж, отчим моего отца. У него в руках был серебряный поднос с караваем ржаного хлеба и солонкой на нем — традиционный русский символ гостеприимства. Позади толпились друзья и члены семьи.

Герман, взяв Нелли за руку, подошел к матери и встал на колени. Изумленная Нелли растерялась, не зная, что делать.

— На колени, — прошептал Герман, сжав ее руку.

Бабушка шагнула вперед. Подняв икону, она медленно и благоговейно совершила крестное знамение над головами молодых и снова отступила назад. Затем отчим благословил их хлебом-солью. На этом краткая традиционная церемония закончилась.

Бабушка поставила икону и обняла Нелли, улыбаясь и целуя ее в обе щеки. На ломаном английском она сказала, что теперь у нее есть еще одна дочь.

Вокруг, поздравляя и целуя молодых, собрались родственники, все, кроме старой няни Шаловчихи, маленькой иссохшей старушки, которой шел сто пятый год. Она стояла в стороне и холодно разглядывала маму. Когда отец приезжал на короткие каникулы из Шотландии, она удивлялась, неужели он не мог найти невесту среди местных красавиц: «Пошто жениться на иноземке, и тем паче на англичанке?». Живя в стране, где правила другая «англичанка», Шаловчиха не любила царицу, считая ее виновницей Крымской войны и гибели единственного сына.

В гостиной молодых ожидали подарки. Маму поразила щедрость — там было множество вещей из чистого серебра. На отдельном столике разложены украшения, давно хранимые бабушкой для жены старшего сына. Но разглядывать и восхищаться подарками было некогда. Моя бабушка, которой не довелось побывать на свадьбе в Шотландии, решила устроить дома достойный свадебный прием в честь сына и невестки. Стол уже был накрыт, и гости с нетерпением ждали возможности начать пир.

Молодым пришлось поторопиться. Вспомнив золотое парчовое платье свекрови, Нелли быстро переоделась в подходящий случаю наряд, но когда вошла в столовую, к ужасу своему увидела, что бабушка в трауре. Парчу бабушка надела лишь на церемонию благословения. Взглянув вокруг, Нелли обнаружила также, что за немногим исключением в черном были все, даже у маленьких мальчиков на рукавах повязаны траурные ленты. На мгновение ею овладело странное, почти жуткое чувство. В то время к трауру относились очень серьезно. Внешне застолье совсем не походило на свадьбу, но, оказалось, траур ничуть не помешал гостям веселиться на празднике, третьем по счету для Нелли и Германа. Для них он оказался самым веселым.

За длинным столом, протянувшимся из столовой в зал, собралось почти восемьдесят человек. Бесконечная череда блюд, водка, шампанское, тосты, русские свадебные обычаи. Один из них показался Нелли особенно странным. Кто-нибудь из гостей, как бы ненароком, замечает другому, что вино горьковато на вкус. Сосед соглашается: «И правда, горько!». Это подхватывает следующий, и вот уже все скандируют хором: «Горько! Горько!». Единственный способ подсластить вино знает молодая пара, которая начинает целоваться под счет присутствующих: «Раз, два, три…». Так повторяется много раз. Каким бы странным все это ни казалось Нелли, она послушно подчинялась обычаю.

Вечер удался на славу. Хорошо выпив и закусив, пожелав счастья новобрачным, гости разошлись с чувством выполненного долга: каждый сделал все, чтобы невеста-чужестранка поняла, что она в своей семье, что принята в их круг.

Теперь пора поведать историю этой русской семьи, о том, что я узнала в самом восприимчивом к впечатлениям возрасте, когда зачарованно слушала рассказы о событиях давно минувших лет.

Когда царь Петр Великий, могучий и безжалостный реформатор, в 1693 году приехал в Архангельск, он заложил на острове Соломбала верфь. На помощь себе в этом деле он привез из Голландии инженеров, ремесленников, кораблестроителей. Среди них был человек по имени Рутгер ван Бринен. Несмотря на суровый климат и тяжелые условия жизни, ван Бринен прижился в Архангельске. Немногим более века спустя в роду появилась Маргарета Каролина, и в 1818 году в возрасте семнадцати лет она вышла замуж за купца Ивана Гернета. Это были мои прапрабабушка и прапрадедушка.

Маргарета ван Бринен была очень тщеславна, она гордилась старинной связью ее семейства с Петром Великим. Как в Санкт-Петербурге, так и в Архангельске Петр любил устраивать знаменитые «ассамблеи». Рассказывали, что однажды он пригласил жену ван Бринена танцевать, но она, будучи на сносях, вынуждена была отказаться от великой чести и просила извинить ее. Много прочитав о Петре и его манерах, я с трудом верю, что такой пустяк как беременность мог помешать Петру прогалопировать по залу с моей прапрабабкой, будь у него охота. Однако эта история передавалась из поколения в поколение.

У Ивана и Маргареты было несколько детей, но меня интересуют двое из них — Евгений и Амелия.

Как многие матери, Маргарета была очень честолюбива в отношении детей, особенно сына Евгения. Летом 1842 года Евгений был отправлен отцом по торговым делам в Калужскую губернию, за тысячу верст от дома. Там каждый год проходила знаменитая ярмарка, и купцы со всей России съезжались на нее, чтобы купить или продать все, чем богата их земля.

В Калуге Евгений остановился в доме местного помещика, делового партнера и друга семьи. Помещик был вдовцом. Его домашнее хозяйство вела экономка по имени Федосья, ей помогала дочь Анна. Евгений сразу приметил девушку. Он наблюдал, как она хлопочет по хозяйству, приносит кипящий самовар, накрывает на стол. Ему нравилось, как она разговаривает, смеется, напевает вполголоса, словно беззаботная пташка, но между ними не было никаких разговоров. Ее жизнь шла где-то на задворках, ведь она была служанка, а он — гость в доме.

В один теплый летний вечер Евгений вместе с молодыми членами семьи пошел на гулянье в деревню. Девушки в ситцевых платьях и ярких сарафанах гуляли по улице, взявшись за руки; парни в чистых вышитых рубахах, с гладко зачесанными волосами, важно, как петухи, вышагивали своими компаниями. Заиграла гармонь, кто-то ударил по струнам балалайки, начались песни и пляски, за ними — хоровод, большой круг, где все, взявшись за руки, с пением движутся быстрей и быстрей вокруг центральной фигуры.

Евгения и его друзей затащили в хоровод, в центре которого плясала Анна. В ее плавных движениях, жестах, наклоне головы была неизъяснимая природная грация, присущая крестьянским девушкам. В хороводе нужно исполнять пожелания поющих: «Поклонись всем нам, ай-люли, ай-люли. Поклонись всем нам, ай-люли, ай-люли». Анна низко кланялась, потом снова танцевала, пока хоровод не остановился и ей не спели: «Кого любишь — поцелуй, ай-люли, ай-люли!». Мгновение поколебавшись, она подплыла к Евгению, быстро поцеловала его и втолкнула в круг, а сама заняла его место и взяла за руки соседей. Хоровод и пенье начались снова, теперь вокруг Евгения. В этом вся суть танца, и так начался роман простой крестьянки и молодого человека из привилегированного сословия.

Анна была не только красива, но и умна. Она выросла в доме, где было много книг. Научившись у местного священника читать и писать, Анна жадно читала все, что попадало ей в руки. Кроме того, на нее оказала влияние глубоко религиозная мать с необычайно высокими нравственными правилами. Евгений был знаком со многими девушками, со многими флиртовал у себя в Архангельске, но сейчас переживал что-то совсем другое. Они полюбили друг друга, но оба понимали, что между ними пропасть, которую трудно преодолеть: Анна не просто крестьянка, она — крепостная. И она, и ее мать принадлежали помещику, а тот день, когда Александр II освободит крестьян от крепостной зависимости, был еще впереди.

Когда Евгению пришло время возвращаться в Архангельск, Анна прощалась с ним навсегда, но у молодого человека были другие планы. Он решил жениться на Анне. Зная, что единственный способ осуществить это — выкупить ее, он обратился к помещику. Поначалу тот был непреклонен, не желал продавать девушку, и даже испугался. Он предупредил Евгения о тех проблемах, которые неизбежно возникнут, если он согласится на его просьбу: будучи другом семьи, он попадет в неловкое положение, так как родители Евгения совершенно справедливо обвинят его в том, что он обманул их доверие. И все же, после длительных споров и обсуждений, может, под влиянием искры человеколюбия или благодаря некоторой романтичности своего характера либо выгодности предложения, он согласился продать Анну.

Но тут возникло еще одно серьезное препятствие, теперь уже со стороны Анны. Ее мать была вдовой, ни братьев, ни сестер у нее не было, чтобы занять место дочери. Анна и мать были очень привязаны друг к другу, и, как бы ни манило прекрасное будущее, Анна наотрез отказалась расстаться с матерью. Увещевания и торги начались снова. Наконец помещик, смирившись с неизбежным, продал обеих. За какую же цену? — иногда меня интригует этот вопрос. Предположения могут быть самыми интересными, но истинного ответа я никогда не узнаю.

Евгений и Анна обвенчались в маленькой деревенской церкви. Мать Анны Федосья благословила их, а поручителями были молодые сыновья помещика. Под обрядовое пение они вернулись в дом помещика, где хозяин накрыл небольшой стол.


На дворе ждала тройка. Толпа детишек и селян собралась попрощаться с молодыми и Федосьей. Ничего подобного этому роману в той деревне никогда не случалось. Анна была теперь не только свободна, но и замужем за барином и сама стала барыней, у которой будут собственный дом и слуги, экипажи и лошади! Об этом чуде будут долго говорить, рассказывать детям.

Они отправились, когда солнце начало клониться к закату, промчались по деревне и свернули на дорогу, ведущую на север.

Немало сочинено чувствительных песен и рассказано необыкновенных историй о тройках, ямщиках и странствиях по просторам матушки Руси, но как бы романтичны ни были подобные поездки, они лишены всяких удобств. Дорога была опасна, экипаж тесен, досаждала пыль, безжалостное солнце и проливные дожди, но наши путешественники были счастливы.

Тем не менее постепенно в глубине души у них росла тревога: как отнесутся родители Евгения к невестке-крестьянке, свалившейся как снег на голову? Обе глубоко верующие женщины искали утешения в молитве. «Господь не позволит, чтобы такая дальняя дорога была напрасной», — говорила Федосья, видя волнение дочери. У Евгения тоже были плохие предчувствия. Он боялся своей гордой матери и все надежды связывал с более терпимым отцом.


Однажды кухарка, возвратясь с рынка, принесла новость, что Евгения только что видели на окраине Архангельска и он может появиться в доме с минуты на минуту. Все вышли на крыльцо встречать любимого сына. Наконец тройка появилась в воротах и, въехав во двор, встала у крыльца. Путешественники вышли из кибитки. Анна с матерью остались возле лошадей, смущаясь и робея, не смея приблизиться, а Евгений взбежал по ступенькам навстречу родителям.

В первые мгновения счастливой встречи Маргарета, кажется, не заметила женщин, а может, не сочла нужным обратить на них внимание, лишь мельком спросила: что за крестьянки? Но момент, которого так страшился Евгений, наступил. «Матушка, — сказал он ласково, — это моя жена и ее мать. Благословите нас». Лицо Маргареты побагровело, потом вдруг побледнело. Она зашаталась и упала бы, если бы не Евгений и отец. Они подхватили ее и помогли дойти до спальни, где она рухнула на кровать.

Когда Маргарета пришла в себя, ее всегдашняя сдержанность исчезла, она не скрывала истеричной ярости.

— Я никогда не приму убогую крестьянку себе в невестки! — заявила Маргарета. — Ты предал не только нас с отцом, но и весь наш круг! Как я буду смотреть в лицо родственникам и друзьям?

Этот приговор — самое ужасное, что мог представить себе Евгений. Холодным и равнодушным голосом, который ранил сильнее, чем гнев, Маргарета велела ему забрать жену-крестьянку и ее мать и убираться прочь. Она отрекается от него.

Евгений выбежал из дома. Анна и Федосья стояли у кибитки. Отвергнутые и оскорбленные, они горько сожалели, что покинули родные места.

Тут на крыльцо вышел отец. Евгений не зря надеялся на него.

Иван нашел Анне и Евгению временное жилище и вскоре купил им дом в Маймаксе — в месте, где зарождалась лесопильная промышленность Архангельска. В этом доме Анна и Евгений прожили всю свою семейную жизнь, вырастили детей. Их младшая дочь родилась в 1857 году и оказалась самой талантливой из всех. Ее назвали Евгенией, в честь отца. Это была моя бабушка.

Неисповедимы пути Господни — как часто я слышала в России это выражение! Постепенно Маргарета сблизилась с Анной, она поняла, что в невестке больше достоинств, чем могло показаться на первый взгляд, а впоследствии между женщинами завязалась крепкая дружба.

Ни Маргарета, ни сам Евгений, ни кто-либо из семьи никогда не задумывались, что молодая крестьянка из Калуги принесла в семью свежую, здоровую кровь. Это было жизненно важно для здоровья будущих поколений в сообществе, чье иностранное происхождение обусловливало близкородственные браки, где предпочитали, подобно отпрыскам королевской крови, искать себе пару в своем довольно узком кругу. Брак Анны и Евгения словно распахнул окна навстречу потоку свежего воздуха, хлынувшего в помещение, слишком долго стоявшее взаперти.

Вскоре после того как молодые устроились в собственном доме, сестра Евгения Амелия-Луиза вышла замуж за молодого лесоторговца Франца Шольца. Фамилия, разумеется, немецкого происхождения. Его семья переселилась из Риги, портового города, имевшего давние связи с Архангельском в торговле лесом. Этот союз, видимо, был по душе великому матриарху Маргарете. Теперь она могла утешиться мыслью, что, потеряв сына, получила возмещение морального урона браком дочери. И хотя ни капли «голубой» крови не было в жилах ее зятя, у него было кое-что поважнее — деньги.

Семья Шольцев уже несколько поколений занималась торговлей лесом и основательно разбогатела. Шольцы принадлежали к категории людей, обладающих чертами, которые обеспечивают богатство. Они были умны, упрямы и трудолюбивы, а Архангельск и окружающие его просторы всегда были краем, сулившим большие возможности предприимчивым людям. В этом краю лесов, рек и болот не знали крепостного права, здесь не было «душ», как называли крепостных крестьян, которых можно продать, обменять или проиграть в карты. Здесь никогда не слышали страшных слов: «На конюшню!», когда помещик наказывал крестьянина поркой кнутом за существовавшие и несуществовавшие грехи. Богатый ли, бедный ли, северный крестьянин всегда был свободен. В этом отношении Русский Север был уникальным краем. В его лесах водилось много птицы и зверя, меха имели хороший сбыт. Крестьяне ловили рыбу в реках и Белом море и продавали улов на рынках.

Северян издавна называли поморами, а иногда, насмешливо, — «трескоедами». Да, здесь обожали треску, край славился своими знаменитыми рыбниками — пирогами с рыбной начинкой. В этой огромной провинции еще можно было встретить настоящих славян с их древними обрядами и особой манерой говорить. Здесь не было татаро-монгольского ига, которое, словно злое черное облако саранчи, накрыло святую Русь в 13 веке.

Амелия и Франц тоже поселились в Маймаксе, ближе к своей лесопилке. Амелия была высокая и хорошо сложенная женщина, как вся лучшая половина рода. Она всегда была привязана к брату, а теперь, когда их семьи жили рядом, связь между домами стала очень тесной. Их многочисленные дети росли бок о бок. У Евгения и Анны было четыре сына и три дочери. Амелия и Франц тоже были отмечены свыше детьми. Крестины, дни рождения, именины не только детей, но и родителей, бабушек, прабабушек, теток и дядей были поводом для вечеринок и сбора всей родни.

Семья Шольцев полностью приняла Анну. Особенно ее любили дети. Помню, как старенькая двоюродная тетя вспоминала времена, когда все они были детьми, как любили, когда тетя Аннушка, как называли ее, танцевала и пела им, играла с ними так, как когда-то сама ребенком играла в деревне. «Она всегда была веселая и молодая, — говорила старая тетушка, — как будто ровня нам, детям. Ей нравилось быть с нами.

Ее мать, бабушка Федосья, была талантливая сказочница. Мы собирались вокруг нее, и она заводила своим калужским говорком, воодушевленно и таинственно, сказку, как в некотором царстве, высоко на холме над быстрой рекой жил-был умный царь, у которого была красавица-дочь. Действо постепенно разворачивалось. Дети слушали затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово. А волшебный ковер-самолет уносил их все дальше и дальше над лесами и морями, в сказочную страну, где происходит и плохое, и хорошее, но все всегда кончается счастливо».

Годы мчались, дети превратились в юношей и девушек. «Старое старится, а молодое растет», — гласит русская пословица. Шумные утренники с переодеваниями уступили место маскарадам. Маленькие санки, на которых дети с хохотом и визгом катались с ледяных гор на заднем дворе, сменились санями в конной упряжке, которые в масленицу так упоительно быстро неслись по залитой лунным светом реке.

Евгении, или Ене, как звали ее в семье, исполнилось семнадцать лет. Она была высока и стройна. Непослушные завитки темных каштановых волос обрамляли круглое личико с высокими скулами, унаследованными от матери. От матери же у нее доброта и нежность в глазах, от которых окружающим становилось теплее и веселее.

Сын Амелии Александр подружился с Еней, он особо выделял ее меж друзей и двоюродных братьев и сестер, а на вечерах танцевал чаще всего именно с ней. На масленице они оказывались в одних санях. Александр постоянно появлялся в доме Ени и оставался до самого вечера.

В те времена ежегодно проводился благотворительный костюмированный бал, на нем появлялись в костюмах литературных персонажей. Очередной бал был объявлен пушкинским. Еня, у которой был тонкий художественный вкус и умелые руки, с большим искусством создала наряды для себя и сестры Людмилы. Та решила появиться в облике зловещей Пиковой дамы. С тех пор в семье ее так и прозвали — Пиковая дама, позже сократили до Пики, а когда она стала старше, то превратилась в тетю Пику. Ребенком я знала ее только под этим именем и была очень удивлена, когда однажды обнаружила, что тетя Пика на самом деле Людмила. Еня отправилась на бал в костюме пушкинской русалочки.

Я помню, как тетя Пика описывала тот бал. «Платье у меня было замечательное, и мне намекали, что я могу выиграть приз. Можешь себе представить мое разочарование, когда судьи назвали имя Ени! И правда, — продолжала она без всякого сожаления, — надо признаться, она выглядела прелестно. Платье у нее было совсем простое — зеленый и голубой шифон струился, как вода в реке, а длинные волосы были распущены и ничем не украшены. Наша мама рассердилась, когда узнала, что Еня собирается танцевать босиком, объясняя, что русалочки не носят обувь, ведь в те дни это было очень смело. Но когда Еня завершила танец, ее пронесли на высоко поднятых руках по всему залу», — взгрустнув, закончила Пика.

Вскоре после этого бала Еня и Александр обратились к родителям с просьбой разрешить им пожениться. Русская православная церковь не одобряет браков между двоюродными братьями и сестрами, но это препятствие как-то преодолели. Еня, восемнадцати лет, и Александр, бывший на несколько лет старше ее, поженились.

Первые два года супружеской жизни Еня и Александр жили с родителями, а после рождения дочери Ольги Александр купил дом на Олонецкой улице. Дом был большой, но вокруг царило запустение. И родня Александра считала, что Еня слишком молода и неопытна, чтобы справиться с этим, ведь требовались слишком многочисленные переделки. Но они ошиблись. У Ени было внутреннее чутье, воображение, которое позволяло ей точно представить результат своих начинаний. Одаренная художественным вкусом и неиссякаемой энергией, она обладала упорством в преодолении препятствий. Воспринимая их как перст судьбы, она относилась к ним с терпением, присущим ее родителям.

Однажды летом, когда обустройство дома и двора было закончено, она и Александр осматривали то, что было отделено от двора покосившимся деревянным забором и называлось садом. Здесь не было и намека на дорожки, на что-то, хотя бы отдаленно напоминающее сад. Несколько чахлых деревцов боролись за жизнь, домашняя живность из соседних дворов свободно бродила и мирно паслась на этой территории. Маленький пруд затянут зеленой ряской. Вдоль забора, отделявшего сад от улицы, тянулся ряд лип, прикрывавших дыры в заборе, через которые сюда и проникали бродячие животные и люди, использовавшие пруд, чтобы топить ненужных котят и для прочих столь же неприятных дел. Рядом с прудом высился холм из земли и булыжников. Что и говорить, вид унылый. Его оживляла лишь аллейка из тонких молодых березок, ведущая к бане, скрытой в зарослях крапивы и кустов бузины.

— Что будем делать с этим? — спросил Еню Александр, беспомощно глядя вокруг.

Она ответила не сразу. А потом с тихой решимостью сказала:

— Здесь будет сад, какого в Архангельске еще не было. Мы расширим пруд, поднимем этот холм и на вершине построим красивую беседку. А здесь, — продолжала она, — на этом пустыре, будут лужайки и цветочные клумбы, редкостные деревья и кусты. Я обещаю тебе, что у нас и наших детей будет необыкновенно красивый сад, который будет переходить от поколения к поколению.

Слово свое она сдержала. По крайней мере, частично, ведь не в ее власти было заглянуть в будущее. Постепенно, с помощью книг, специалистов и рабочих, из запустения родился единственный в своем роде сад в Архангельске — реальное воплощение ее мечты.

Заборы были перестроены, двор от сада отделяла цветущая живая изгородь. Пруд очистили, расширили, завели в нем карпов, которые успешно размножались. По краям лужаек купами росли ирисы, нарциссы, камыш. Два маленьких причала-плотика с перилами покоились на воде. Возле одного из них среди берез угнездилась беседка. Возвышаясь над садом, на вершине теперь уже настоящего холма стоял миниатюрный волшебный замок. Ступеньки среди цветущих кустов вели в комнату, где стояли стол и стулья. Ромбовидные цветные стекла в окнах готического стиля доставляли нам, детям, огромное удовольствие: мы смотрели сквозь них в сад, и он превращался в таинственное место, то сумрачное, то, наоборот, золотое и ясное. Из этой комнаты дверь вела на наружную лестницу, по которой можно было попасть на плоскую крышу, огражденную невысоким зубчатым парапетом. На одном углу крыши была башня, внутри которой ступени винтовой лестницы вели на крошечную площадку с флагштоком. Отсюда открывался прекрасный вид на окрестности и реку, а если посмотреть вниз, увидишь лужайки, цветочные клумбы, экзотические деревья и кусты. Сирень всех оттенков росла в огромных количествах, хорошо выдерживая здешние морозы. Голубая ель и величественные темно-зеленые сосны также были уроженцами этих мест. Но многие растения были привезены из дальних мест: бальзамический тополь с красными душистыми сережками — из Сибири, некоторые растения и луковичные — из степей, много редких и красивых цветов — с берегов далекого озера Байкал.

Я помню, что к нам постоянно прибывали завернутые в мешковину растения. Из Шотландии были привезены розы. А однажды мы с волнением встречали яблоню. Может, теперь яблони и растут далеко на севере, но семьдесят лет назад эта яблонька была единственной в Архангельске, если не во всей губернии. В начале лета группки гимназистов часто приходили посмотреть, как цветет в нашем саду эта диковинка.

Сад был живым памятником великому трудовому подвигу, а создательницу его можно поставить в один ряд с выдающимися садоводами.

Александр всячески помогал жене и не жалел денег на воплощение ее замыслов. Их маленькая дочь Ольга, подрастая, бегала по усыпанным гравием дорожкам или играла в рощице, где отец соорудил для нее качели между деревьями. Нежная зелень молодой травы пробивалась на лужайках, ровные ряды ягодных кустов сулили богатый урожай в конце лета.

Евгения и Александр ждали второго ребенка. Оба хотели сына, ведь впереди было столько дел!

К сожалению, прекрасный английский сад, созданный Евгенией в Архангельске, в советское время пропал. Через много лет, когда от сада почти ничего уже не осталось, в комнатушку на Троицком, где жила теперь Евгения с мужем, пришли люди и просили восстановить сад, пообещав всяческую помощь. Бабушка была уже пожилой женщиной, ее жизнь клонилась к закату. Она отдала им несколько оставшихся от библиотеки дорогих ей книг и с горькой иронией сказала: «Кто разрушил, тот пусть и строит».


В конце июня 1880 года дедушка и бабушка были приглашены на крестины куда-то на северную окраину Архангельска. Отец новорожденного хотел, чтобы Александр стал крестным. Крестины обещали быть веселым праздником с обильным угощением и выпивкой.

Еня, проведя накануне беспокойную ночь и страдая от ранних симптомов беременности, решила остаться дома. Она боялась, что тряска в дороге и жара усугубят ее страдания. Александр, любивший править сам, когда выезжал один, запряг лошадь в рессорную двуколку и, пообещав вернуться пораньше, отправился на крестины.

После совершения обряда крещения гости сели за стол. Последовали обычные многократные тосты за здоровье нового гражданина, за счастливых родителей, всех бабушек и дедушек, крестных, священника, дьякона и других важных гостей. Когда настало время ехать домой, Александр был крепко навеселе.

Была ночь. Лошадь, довольная возвращением в родную конюшню, весело трусила вдоль спящих домов. Александр обычно ездил мимо военной казармы, сокращая путь к дому. Многие солдаты и офицеры знали его в лицо, но сегодня, свернув на знакомую дорогу, Александр с удивлением увидел, что путь ему преградил караульный. Александр подъехал ближе — этого солдата он прежде не видел. Ясно, что и солдат не знал Александра, и поэтому крикнул: «Нельзя!».

Если бы Александр был трезв, здравый смысл взял бы верх, а если бы Еня была рядом, она наверняка убедила бы его не ввязываться в спор и ехать другой дорогой. Но Ени с ним не было, и Александр был пьян. Негодование и гнев бушевали в нем, ему показалось оскорбительным поведение солдата. Бросив поводья, Александр спрыгнул с двуколки и шагнул к часовому…

Никто не знает деталей происшедшего. Достоверно известно лишь, что солдат поднял ружье и прицелился. Александр, потеряв рассудок и забыв осторожность, бросился на солдата… Недолгая борьба закончилась громким выстрелом, эхом отдавшимся от стен казармы. Солдат осел на землю.

Внезапное осознание содеянного так потрясло Александра, что он протрезвел. Он стоял, не в состоянии двинуться, не зная, жив ли солдат, лежащий у его ног. Лицо молодого парня смертельно побледнело. Маленькая красная лужица растекалась под ним.

От казармы бежали люди…


Наслаждаясь прохладой позднего июньского вечера, Еня вышла в сад. Солнце медленно скользило к закату. Мягкий, нежный свет его таинственным покровом окутывал сад. Не шелохнутся листья, уснули птицы. Еня бродила между сладко благоухающими клумбами, по серебряной березовой аллее, гуляла вокруг пруда. Наконец устала и, облокотись на белые перила маленькой пристани, загляделась в таинственную темную глубину. В ней росло чувство обиды. Александр обещал вернуться пораньше, но вот почти полночь, а его все нет. Она направилась к дому, и тут услышала скрип колес по гравию и голоса.

В центре двора стояла двуколка. Вокруг нее столпились люди в военной форме. Бабушка Шаловчиха, в ночном чепце и накинутой на плечи шали, разговаривала с ними. Александра не было видно. Ледяной страх сжал ее сердце. Напуганная Еня не сразу поняла, что произошло…

Благословенным облегчением стало известие, что солдат, с которым столкнулся Александр, не убит и рана его даже не опасна. Еня наивно полагала, что бояться нечего, ведь ее муж не хотел ранить караульного, а лишь пытался отвести ружье. Но затем пришло страшное осознание: казармы и солдаты — оплот государства. Молодой караульный был на службе, нападение на него — серьезное преступление.

Трагическая новость быстро распространилась. Всю ночь в дом приезжали родственники. Первыми появились родители Ени, Анна и Евгений, за ними Франц и Амелия. Весь следующий день шли братья, сестры и друзья. Как пичуги, застигнутые бурей, они жались друг к другу.

Сразу были задействованы все знакомства, чтобы найти лучшего адвоката. Начались переговоры с людьми, занимавшими важные посты, обращались к знакомым, имевшим влиятельных друзей, даже в дальних городах, с тем чтобы использовать их веское мнение в деле. Денег не жалели. Для защиты Александра был нанят самый знаменитый в Санкт-Петербурге адвокат.

То жаркое лето было полно волнений. Надежда сменялась днями отчаяния. Еня по-прежнему ездила на рынок, покупала ягоды, варила варенье, солила огурцы и капусту, сушила грибы и приправы, делала запасы на зиму, вела дом и хозяйство. Она старалась занять себя, но тревога не покидала ее. Лишь сон приносил забвение, но утро возвращало к мукам реальности.

Суд состоялся поздней осенью. Александра приговорили к ссылке в Сибирь.


Приговор поверг семью в отчаяние. Амелия плакала не переставая. Хотя условия содержания политических заключенных в Сибири были почти милосердными по сравнению с ужасом, наступившим сорок лет спустя, Амелия была уверена, что сын ее никогда не вернется. Еня ради еще не родившегося ребенка старалась сдерживать свое горе и оставаться спокойной.

Никто не ожидал, что приговор будет столь суров. Нужно помнить, что во времена правления Александра II постоянно зрели заговоры. Было столько попыток террористов убить царя-освободителя крестьян, что он постоянно задавался отчаянным вопросом: «За что меня так ненавидят?». Поэтому неудивительно, что законы были ужесточены, и тех, кто их нарушал, нещадно карали.

Тем не менее прилагались большие усилия, чтобы смягчить решение суда. Вновь «нажали на все рычаги» — чтобы организовать просьбу о помиловании. Из Санкт-Петербурга в Архангельск приехал адвокат. У него имелась еще одна маленькая зацепка, и чтобы пустить ее в ход, надо было повидать семью. В те дни не существовало железной дороги, соединяющей Архангельск с Санкт-Петербургом. Средством сообщения, как и во времена Петра Великого, служили конные упряжки. Но адвокат приехал, и его тепло приняли в доме Ени.

Темным ноябрьским вечером собрались все члены семьи. Пришли близкие. Маргарета, уже несколько лет вдовевшая, тоже была здесь. Федосья и бабушка Шаловчиха сидели рядом. Еня устроилась между родителями.

Человек, сделавший для Александра все возможное, коротко рассказал о деле, подробности которого все уже знали, и затем сообщил, что есть еще один шанс, которым можно воспользоваться.

— Есть особые дни, — объяснил он, — праздники Рождество и Крещение, когда царь дарует милость просящим, лично обратившимся к нему. Я навел справки и выяснил, что возможность обращения к царю вполне реальна, но просить за осужденного может только очень близкий человек.

Он повернулся к Ене.

— Я убежден, вы — единственный человек, кто мог бы вызвать у царя сострадание. Однако должен предупредить: путешествие очень опасно. Мороз, снежные бураны могут отрезать все пути к жилью, кроме того — волки. Поездка в самую зиму — не очень-то приятная перспектива для любого путешественника, а в вашем положении, боюсь, почти невыполнимая. Однако, — добавил он, — другого решения я не могу предложить.

— Я еду, — спокойно сказала Еня, — другого выхода нет.

— Да, она поедет, — отозвалась Анна, сжав руку дочери. — Мы поедем вместе.

Еня тогда была на восьмом месяце беременности.

И вот в начале декабря, когда на севере бледный дневной свет с трудом пробивает тьму, у парадного крыльца стояла тройка, запряженная в кибитку — крытую дорожную повозку на полозьях. Едва различимые тени сновали от дома к кибитке и обратно, нося саквояжи, подушки, свертки.

Приготовления к путешествию начались сразу после отъезда адвоката. Нашли лучшего кучера, знавшего дорогу в Санкт-Петербург, его звали Степаном. Сопровождать женщин попросили управляющего лесопилкой Павла Михайловича, глубоко порядочного человека. Всю провизию надо было брать с собой, поэтому кухарка несколько дней работала не покладая рук: зажаривала куропаток, пекла пирожки и печенье. В дальней зимней дороге нужно быть готовым ко всему.

Наконец сборы закончились. Родственники собрались в прихожей. Еня и ее мать вышли к ним одетые в тяжелые шубы, меховые шапки, укутанные в шали. Наступил момент прощания.

Старая Федосья подошла к дочери.

— Бог милостив, — сказала она, благословляя ее.

Евгений поцеловал и благословил жену и дочь, за ним — остальные.

— Теперь присядем, — сказал Евгений, и по старому русскому обычаю перед дорогой присели и помолчали.

Потом все встали и двинулись к дверям. Еня и мать устроились в кибитке. Их укутали шалями и медвежьими шкурами. Павел Михайлович и Степан сели впереди. Степан подобрал вожжи, цокнул, и лошади двинулись. Кибитка выехала за ворота и спустилась на реку.

Собравшаяся у ворот прислуга проводила отъезжавших взглядами. Разговоров было много: дескать, Бог высоко, царь далеко, но вот их барыня, такая молоденькая, да еще в тягости, отправилась на встречу с Его Величеством просить за мужа. Все молились и желали ей успеха. Было видно, как тройка, описав дугу, повернула налево и встала. И вдруг, словно почуяв зов дальней дороги, лошади картинно взмахнули гривами, взяли в галоп и понеслись.

Много лет спустя, осенним вечером 1920 года бабушка попросила меня переночевать в ее комнате. Я помню ту темную ночь. Ветер бился в окна, на реке штормило. Бабушка задернула шторы и, сев рядом со мной, расчесывала волосы и рассказывала. Я лежала, свернувшись клубком на краю большой кровати, и слушала. Настольная лампа освещала бабушкино лицо. Она очень состарилась за тот страшный год. Горе и тревога наложили свой отпечаток, но бабушка старалась уходить мыслями от полного несчастий настоящего и возвращаться в далекое, более счастливое прошлое: детство, юность, первое замужество и памятное путешествие в Санкт-Петербург.

— Завтра, — сказала она тогда, — я должна оставить вас всех и ехать к дедушке, ему я больше нужна. Странно, но почти ровно сорок лет назад твоего родного деда тоже забрали, и я в разгар зимы поехала в Санкт-Петербург умолять самого царя помиловать моего мужа и разрешить ему вернуться в семью. В ту пору это было трудное, даже страшное путешествие. Кроме того, я ждала ребенка, твоего отца.

Мы долго ехали по замерзшей реке. У нас был лучший извозчик на свете. Он никому не давал обогнать нас, а тем, кого мы догоняли, кричал: «Долой! Долой!». Люди смеялись и махали нам вслед. Степан был не просто лучший извозчик — он шутил, пел, и мамушка — она знала все песни — подпевала ему. Я не умею петь как она. Со мной, внутри меня, будто в своей колыбельке, ехал ребеночек, но хлопот мне не причинял, — она засмеялась своему сравнению. — Он с той поры стал очень терпеливым ребенком, — добавила она и замолчала.

— Представь, — продолжала бабушка, — какая красота была кругом. Заснеженные деревья казались сказочными, а заиндевевшие ветки берез в неярких солнечных лучах походили на кружева. Кругом тишина. Снег искрился на солнце и потихоньку становился розовым, когда день клонился к закату. В то время в наших краях не было грохочущих поездов, распугивающих диких зверей, и нам довелось видеть множество всякой живности: лис, норок; маленькие горностаи с черными хвостами постоянно перебегали нам дорогу. Когда появлялось солнце, из своих укрытий показывались голубовато-серые белки и резвились на укутанных снегом сосновых ветвях, взметая снежную пыль.

Эти прекрасные картины лесной жизни поддерживали нас в трудном путешествии через замерзшие болота, реки, леса и голые равнины. Оно утомило бы всякого, не говоря уж обо мне, беременной женщине. Только тот, кто когда-либо ездил на санях, представляет себе все неудобства подобных путешествий: замкнутое пространство кибитки, которое надо переносить часами, отсутствие элементарных удобств, убогость станций, а главное — стихию.

Мамушка, Анна Дмитриевна, видавшая последствия обморожений, постоянно оглядывала мое лицо, не появились ли белые пятна, и терла мне щеки. Еда в корзинах замерзла, и на перегонах мы вынимали взятых в дорогу жареных куропаток и держали их за пазухой, чтобы оттаяли. На станциях всегда были кипящий самовар, чай и хлеб. Но отдыхали мы недолго, пока меняли лошадей, и снова в путь. Время было дорого, терять его нельзя, ведь неизвестно, что ждало впереди.

Русский человек привычен к снегу и морозу, это часть его существования, особенно на севере. Но даже для северянина наступает иногда предел. Однажды тройка выехала в ясный морозный день. Начало сильно холодать, да так, что ворона, замерзнув на лету, камнем упала на дорогу. Такой мороз бывает нечасто. Все замерло. Две фигуры на облучке почти не двигались. Мы сидели в кибитке, прижавшись друг к другу, пытаясь сохранить тепло. Никто не произносил ни слова. Ноздри и веки слипались, даже дышать было трудно.

Тяжелая изморозь словно пеленой накрыла кибитку, в двух шагах ничего не было видно. Только внутреннее чутье Степана помогало нам не сбиться с пути. Лошади измучились, всхрапывая и вскидывая головами, они боролись за каждый вдох. Степану пришлось сойти и прочистить им ноздри ото льда. Жуткий холод туманил рассудок. Путники уже были близки к опасному моменту, когда человеком овладевает полное равнодушие ко всему, как вдруг в снежном тумане показался станционный дом.

Мы стащили с себя тяжелые шубы и валенки. Хозяйка вытащила из русской печи горшок гречневой каши и горячее молоко, поставила на стол кипящий самовар и подала свежий каравай черного хлеба.

В доме имелась горница для особых гостей, чисто и скромно обставленная, члены семьи ею почти не пользовались. В углу икона, перед нею лампада — крошечный неугасимый огонек, на крашеном полу домашние половики, и гордость хозяйки — кровать с высокими перинами и горой подушек. Обессиленные тяжким испытанием, мы с матерью рухнули в мягкое тепло и сладкое забытье. Павел Михайлович устроился на матрасе на полу, а Степану досталось самое теплое место — с хозяйскими ребятишками на печке.

На следующий день с утра разыгралась пурга. Ехать было нельзя. Три дня сидели как на привязи в этом доме, мучаясь тревогой. Лишь на четвертый день погода переменилась, и мы снова тронулись в путь.

Установились ясные морозные дни, холод был терпимый. В один из вечеров тройка свернула в деревню, находившуюся в стороне от почтовой станции, где условия ночевки, по словам проезжавших, были получше. Лошади весело бежали по залитой лунным светом дороге и вдруг, без всякой видимой причины, резко прибавили ходу.

— Волки! — крикнул Степан. — Держитесь!

Лошади раньше людей почуяли волков. Вглядевшись во тьму, я увидела зеленые точки, мелькавшие за деревьями и двигавшиеся в том же направлении, что и мы. Мама, испытывавшая перед волками суеверный страх, была твердо уверена, что ими владеет злой дух. «Господи, защити нас», — крестилась она, отгоняя всякую нечистую силу.

Ошалев от страха, лошади несли, не слушая вожжей. Кибитку бросало из стороны в сторону и било на замерзших колеях. Казалось, она вот-вот перевернется и выбросит нас, и тогда — верная смерть. И тут, к счастью, на склоне холма появились оранжевые огоньки деревенских изб. Жители уже услышали неистовый звон бубенцов. Громкий хор собак, заливавшихся лаем, разбудил тишину ночи. Тройка влетела в открытые ворота одного из дворов и встала, почуяв спасение, в кольце его изгороди. Лошади дрожали в облаке пара, пена падала с их морд.

На одиннадцатый день мы были в Санкт-Петербурге, до Рождества оставалось три дня. Мы медленно ехали по Невскому проспекту, наблюдая за кипением жизни вокруг. Ярко освещенные магазины, лотки с раскрашенными игрушками, сани и экипажи, проносившиеся мимо, множество людей с покупками — все говорило о том, что мы прибыли в разгар подготовки к Рождеству. Однако мы слишком устали, чтобы восхищаться красотой дворцов, прекрасных зданий и улиц, и вздохнули с облегчением, когда тройка остановилась у гостиницы, где для нас все было готово.

Мы устроились и стали ждать дня аудиенции. А Павел Михайлович тут же начал готовиться в обратный путь. Было совершенно необходимо возвращаться сразу же после приема у царя. Я хотела, чтобы ребенок родился в Архангельске, и отказывалась даже думать о каком-либо другом месте.

Прошла неделя. Наступил новый 1881-й год.

Несколько дней спустя я шла по огромной площади перед Зимним дворцом. Мама и Павел Михайлович провожали меня до охраняемого гвардейцами входа. Отсюда меня проводили во дворец и ввели в приемную. Здесь уже сидели люди. Все молчали, думая о своем. Когда называли их фамилии, по одному входили в смежную комнату. Я не видела, чтоб входившие возвращались.

Наконец услышала свою фамилию. В этот момент внутри меня вдруг возникло легкое трепетанье, будто пичуга запуталась крыльями в сетях. Я с трудом заставила себя сохранять спокойствие, пока меня вели к комнате, у которой стояла личная охрана царя в парадных мундирах.

Двери открылись и закрылись за мной. Я оказалась в кабинете царя.

Войдя в комнату, я увидела в дальнем конце двоих мужчин в форме, сидевших за большим письменным столом. Оба были красивы и похожи друг на друга. Конечно, я видела раньше портреты царя, но тут почему-то вдруг испугалась. Пока я стояла как вкопанная, раздумывая, который из них царь, один из них поднялся и направился ко мне. Я тотчас узнала в нем царя. Он был высок, величествен, но не это поразило меня. Никогда в жизни я не видела более добрых, более сочувственных глаз. Я забыла все инструкции и советы, что нужно делать, чего нельзя, опустилась на колени и расплакалась.

Бабушка помедлила мгновенье, потом продолжала:

— Царь поднял меня с колен. «Не надо, не надо, — сказал он. — Я знаю о вашем деле. Как я понял, вы из Архангельска?». И он начал расспрашивать меня о путешествии, об Архангельске, о моей семье. Царь говорил просто, по-доброму, и я поняла, что он такой же человек, как его подданные, у него те же радости, печали, колебания, что и у всех.

Сначала я отвечала коротко, но постепенно все более доверялась царю. Я почувствовала его искренний интерес к нашему городу, где когда-то его знаменитый предок Петр Великий спустил на воду первый морской корабль и вышел на нем в Белое море. Он упомянул наш старинный Соловецкий монастырь.

— Бывали ли вы там?

— О да, Ваше Величество, — отвечала я. — Мы ездим туда почти каждое лето. Он прекрасен. Вашему Величеству нужно обязательно его повидать.

Царь улыбнулся:

— Возможно, когда-нибудь я побываю в ваших местах.

На мгновенье он умолк. А затем, глядя на меня сверху вниз, положил руку мне на плечо и произнес слова, которые навсегда остались в моей памяти и сердце:

— Вашему мужу повезло, что у него такая жена. Возвращайтесь в Архангельск. Я даю вам слово, что у вашего ребенка будет отец. Можете сообщить его матери, что сын ее вернется к ней. Идите с Богом.

Больше он ничего не сказал. Аудиенция была закончена.

На следующее утро, отправив в Архангельск телеграмму с доброй вестью, мы сразу покинули Санкт-Петербург.

Судьба своенравна, но на этот раз она благоприятствовала нам: стояли ясные морозные дни, ни туманов, ни снежных бурь не было. Останавливались мы лишь по необходимости. На почтовых станциях, не теряя времени, меняли лошадей, перекусывали, выпивали горячего чая и трогались дальше. Огромный душевный подъем, чувство выполненного долга подгоняли нас.

Меня, страдавшую в тесноте кибитки на последних днях беременности, поддерживало обещание царя. «Царь обещал — он сдержит слово», — повторяла я про себя эту фразу, словно некое счастливое заклинание. Но вот мама, всегда спокойная и внушавшая всем уверенность, теперь волновалась и нервничала. Ее опытный глаз отметил, что положение ребенка изменилось и роды уже близко.

Степан же весело пел и мастерски правил тройкой, предвкушая хорошую награду за свой труд и скорое возвращение к молодой жене и детишкам. Он терпеливо сносил Аннины команды. «Быстрее, быстрее!» — торопила она. А когда Степан повиновался и кибитку начинало бросать в стороны и бить о заледеневшие сугробы, она же гневно кричала: «Ты что, убить хочешь мою дочь?». Ей невозможно было угодить. Она беспокоилась, когда в жарко натопленных горницах станций мое лицо краснело; она волновалась, когда я мерзла. Сама же я говорила матери раздраженно: «Ну что ты волнуешься, мамушка? Случись что, доедем до деревни и найдем там повитуху, а если уж совсем худо будет, ты знаешь что делать». Мама пугалась еще больше. Перед отъездом из Архангельска она выслушала указания, как поступать в случае внезапных родов. Тогда все казалось просто, но теперь уверенность исчезала, а мысль о том, что дочь рискует жизнью, приводила ее в ужас.

Через семь дней бешеной езды, утром 12 января, тройка добралась до последней перед Архангельском почтовой станции. Там нас встречала целая процессия из друзей и родни. Навстречу двигались сани, запряженные одной, двумя, тремя лошадьми. Слышались смех, песни, кто-то играл на гармошке. Когда сблизились, все сани съехали на обочину и остановились. Воздух огласили громкие крики приветствия. Седоки и извозчики бросали вверх шапки.

Такой вот кавалькадой, под звон бубенцов, музыку и песни, все прибыли на конечную станцию, где ждал великолепный прием в зале, снятом для этой цели Ениным свекром. В своей широкой манере он даже приказал привезти из Архангельска закуски и напитки, и стол получился богатым. Среди смеха и поздравлений Степана и Павла Михайловича по старинному обычаю несколько раз подбросили в воздух и на руках внесли в зал. Успех поездки отмечали празднично — ели, пили, плясали.

Наконец кибитка в сопровождении веселого эскорта отправилась в последний восьмиверстный перегон до Архангельска. Короткий день близился к концу, когда лошади выехали на реку. Зимнее солнце быстро исчезало за темной линией горизонта. В сгущавшихся сумерках усталые лошади и пассажиры заканчивали свое путешествие.

И вот кортеж въехал в ворота и остановился перед парадным крыльцом. Не ожидая помощи и невзирая на свое положение и боль в онемевших суставах, Еня выбралась из кибитки и кое-как поднялась по лестнице. Там уже ждали. В толпе встречающих стояла Амелия с маленькой внучкой. Еня взяла ребенка на руки и прижала к груди.

Дома путников ждала вторая встреча. Пришли все родственники и друзья. Народу набилось столько, что за столом не хватало места. Пришлось принести все стулья из других комнат. Степан и Павел Михайлович по праву возглавляли стол. Это был тоже счастливый, но более сдержанный в чувствах вечер. Проехавшие такую даль были обессилены. Они выглядели страшно изнуренными — запавшие глаза, бледные, похудевшие лица. Но цель, ради которой они мучились, была достигнута. Особенно досталось мужчинам: в дороге они спали урывками, зачастую прямо на облучке, в очередь правили лошадьми на жестоком морозе. Они сделали все возможное, но очень устали, и веселиться уже не было сил.

Понемногу дом опустел. Остались лишь те, кто приехал с ночевкой.

Утром были отданы распоряжения размести дорожку к дальнему углу сада. Баня была вытоплена, медные тазы начищены, небольшие деревянные шайки выскоблены добела. Березовые веники лежали наготове. Еня, мать и бабушка Федосья, в сопровождении молоденькой служанки, прошли через сад и вдоль аллейки заснеженных берез. Раздевшись в предбаннике, они вошли в парную, где их окутало тепло русской бани.

В России мытье без березового веника — не мытье. Вениками охаживают все тело, и кровь быстрее бежит по жилам. Потом обливаются холодной водой, снова хлещутся веником, пока не выйдет вся усталость, растираются мочалкой, обливаются и лежат в истоме на лавке. После бани кипящий самовар, чай с вареньем — полное блаженство. Жизнь кажется краше.

Целую неделю Еня и ее мать были лишены возможности выспаться в постели. Теперь в своей спальне, лежа на тонких простынях, Еня долго не могла уснуть, ей все чудилось монотонное бренчанье бубенцов и покачивание кибитки.

На следующее утро Еня проснулась от болезненного удара в спине.

— Мамушка, — тихо позвала она.

Анна мгновенно проснулась:

— Слава тебе, Господи, вернулись вовремя!

Весь дом пришел в движение. Зажглись лампы, послышались торопливые шаги. Кто-то выскочил во двор разбудить кучера. Сани уехали и вскоре вернулись с повитухой. Затем прибыл доктор.

Схватки длились весь день, и только поздно вечером 13 января родился мой отец. Это произошло раньше, чем ожидали. Ребенок был очень маленький, личико совсем крохотное. Приготовленная одежда оказалась ему слишком велика. Пришлось срочно шить новые крошечные вещички. Много лет спустя бабушка отдала их мне, и я наряжала в них куклу.

Мальчика назвали Германом в честь святого Германа — основателя Соловецкого монастыря. Все детство и много позже родственники и друзья уменьшительно звали моего отца Гермошей. Опрятная и здоровая женщина, которую прочили в кормилицы, в последний момент не приехала. Пришлось срочно искать другую, потому что Еня не могла сама выкармливать сына, хоть очень хотела этого.

Кормилицу звали Серафима. Я помню ее. Высокая, худая, с острыми чертами лица, совсем седая, она была очень привязана к моему отцу и не обращала внимания ни на маму, ни на нас, детей.

Тетя Пика однажды открыла маме, что Серафима попивает, но когда этот порок обнаружили, было уже поздно. Серафима прятала бутылку среди своих бесчисленных нижних юбок и частенько, кормя грудью Гермошу, прикладывалась.

Ее собственный ребенок остался в деревне. Поэтому она глубоко привязалась к своему новому питомцу, была неутомима в своей преданности ему и жутко ревновала ко всякому вмешательству. Несмотря на странности и громкий хриплый голос (колыбельная раздавалась по всему дому), она пришлась по сердцу Ене. Серафима любила Гермошу, и за это ей многое прощалось.

Младенец между тем процветал. Его крошечные тонкие ножки и ручки наливались. Он превращался в прелестного ребенка.

Однажды в конце февраля, когда в Архангельске уже чувствуется приближение весны, к дворовому крыльцу подъехали наемные сани. Из них вышел высокий худой человек, плохо одетый и бледный, и, заплатив извозчику, прошел в кухню. Это вернулся Александр.

На кухне все было по-старому: выскобленный сосновый пол, медные кастрюли, теплый запах хлеба. Бабушка Шаловчиха и молодая кухарка возились возле плиты. Вдруг Шаловчиха увидела Александра и, воздев руки, бросилась ему на шею.

— Наконец Господь услышал мои молитвы! — воскликнула она.

Молодая кухарка кинулась к двери, ведущей наверх, чтобы сообщить барыне радостную весть, но Александр остановил ее.

Он сам приоткрыл дверь детской. В залитой солнцем комнате Еня сидела с детьми и была поглощена вышиванием. В какой-то момент она подняла глаза… Они бросились навстречу друг другу. Ольга, узнав отца, радовалась и очень удивлялась. Добрый папа — это новые игрушки, сласти, веселье — однажды куда-то исчез, а теперь так же неожиданно появился, и восторгу не было конца. Александр подкидывал и без конца целовал ее, как прежде.

Младенец бодрствовал, мирно лежа в колыбели. Александр взял на руки и нежно прижал к груди крошечный сверток. В этот момент Еня будто услышала незабываемые слова: «Я даю слово, что у вашего ребенка будет отец».

Через несколько дней состоялось крещение ребенка, а буквально на следующий день пришла страшная весть об убийстве царя. Россия содрогнулась.


По воскресеньям царь имел обыкновение присутствовать на кавалерийском смотре у Михайловского замка. После этого он иногда навещал свою любимую кузину, Великую княгиню Екатерину. Убийцы неделями следили за передвижениями царя и устроили засаду на улице, по которой царь ездил со своим эскортом.

В тот день все было как обычно. Показался экипаж, его сопровождали казаки в красных черкесках, ехавшие на черных лошадях по обе стороны царской коляски. Следом в санном экипаже ехал главный полицмейстер, а также полицейский наряд в полной боевой готовности.

Первая бомба взорвалась под задней осью экипажа. Погибли два гвардейца, лошади и ни в чем не повинный мальчик-разносчик хлеба из пекарни. Сам же царь остался невредим. Не обращая внимания на совет скорее вернуться во дворец, он вышел из экипажа проверить, какую помощь оказывают пострадавшим, лежавшим на снегу. Увидев, что помощь уже не требуется, он направился к своему экипажу и сказал: «Господь снова спас меня». В этот момент второй убийца крикнул: «Ты ошибаешься, Александр!» — и бросил еще одну бомбу. Она упала у ног царя. Когда дым рассеялся, все увидели, что царь лежит — одна нога оторвана, тело страшно искалечено, но он жив. У царя хватило сил сказать: «Увезите меня домой», — и он потерял сознание.

Его привезли во дворец и внесли в кабинет. Княгиня Юрьевская, бывшая его любовница, а после смерти императрицы морганатическая жена, бросилась в отчаянии на окровавленное тело и звала его по имени, но царь уже ничего не слышал. Вскоре он скончался.

Такой была награда царю-освободителю, который старался делать людям добро, освободил крестьян, думал об их дальнейшей судьбе, отменил телесные наказания, учредил систему присяжных и объявил всеобщее равенство людей перед законом. В утро своей гибели он работал над программой, которая привела бы Россию к парламентскому правлению.

Из оплакивающих его подданных сильнее всех скорбела, может быть, моя бабушка. Всего несколько недель назад она видела его в добром здравии. Теперь же, стоя на коленях вместе с плачущими прихожанами в переполненном Троицком соборе, где шла панихида, она от всего сердца молилась о спасении души царя-мученика. И в последующие годы, в каждую годовщину смерти Александра Второго, Еня ставила свечу в его память.

За время правления Александра II на него неоднократно совершали покушения, и каждый раз он чудесно спасался, однако рок все же настиг его. Если бы убийцам удались предыдущие попытки, поездка моей бабушки в Санкт-Петербург никогда бы не состоялась. Александр III, в гневе после убийства отца, вряд ли счел бы возможной какую бы то ни было амнистию. Так что счастье сопутствовало Ене.

Александр III по характеру являлся полной противоположностью погибшему отцу. Он был известен внушительной комплекцией и большой физической силой: легко сгибал пальцами монету и разрывал пополам колоду карт. Наследник Александра II совершенно отказывался воспринимать что-либо угрожающее покою и безопасности государства. Одним из его первых декретов был декрет об отмене реформ, начатых отцом. Особенно пострадали университеты. Все, кто распространял революционные идеи, были тут же исключены или отправлены в Сибирь, те же, кто был замешан в террористических актах, — наказаны. Среди них был Александр Ульянов, брат Ленина.


У Ени и Александра родился еще один сын. Они назвали его Александром, но все звали его просто Саня. Голубоглазый, светловолосый, он оказался крепче своего старшего брата.

Вскоре после рождения Сани умерла Маргарета Каролина, гордый патриарх семейства. За ней ушла ее сверстница Федосья, прекрасная сказочница из Калуги, и только бабушка Шаловчиха, тоже их ровесница, была жива. Словно маленькое сухое деревце, она стойко переносила все жизненные невзгоды.

Однажды, когда Гермоше было пять лет, а Шаловчихе уже за восемьдесят, они отправились гулять в сад. Был прекрасный весенний день. Снега уже не было, но пруд еще сверкал тонким слоем льда, словно белое блюдце. Они медленно прогуливались по дорожкам, как вдруг неожиданно, как это бывает с детьми, Гермоша устремился вперед и выбежал на пруд. Раздался треск, и он исчез подо льдом. Старуха, не колеблясь, бросилась за ним. Круша лед, она схватила Гермошу и вытащила на берег. Прижимая к груди потерявшего сознание ребенка, она бросилась к дому, отказываясь от помощи, и успокоилась лишь тогда, когда ожившее дитя было в постели, тепле и безопасности. Только тогда спустилась в свою маленькую комнатку, а на следующее утро ни она, ни маленький Гермоша уже и не вспоминали о происшествии.

Зиму 1889-90 годов долго помнили из-за жестоких морозов. Холода стояли страшные. В ту зиму, в начале нового года, Гермоше шел девятый год. Прошедший год был для него волнующим и счастливым. Ранней весной Гермошу приняли в мужскую гимназию имени Михаила Ломоносова — великого северного гения. Гермоша полюбил гимназию. Ему нравился черный мундир с серебряными пуговицами, длинные брюки, крепкий кожаный ремень с серебряной пряжкой, на которой были выгравированы начальные буквы названия гимназии, но больше всего Гермоше нравились новые школьные друзья, их смех и шумное веселье.

В январе у Германа день рождения. Ему разрешили пригласить гостей. Придут несколько двоюродных братьев и сестер, школьные друзья. Мамушка испекла особый торт. Еще стоит новогодняя елка. Когда соберутся гости, на ней зажгут свечи, а на следующий день елку разберут.

За несколько дней до дня рождения сына Александр возвращался поздним вечером домой из Маймаксы. Был сильный мороз, тихо и безветрено, небосвод усеяли звезды. Вдруг за домами появилось и быстро увеличивалось алое зарево. Пожары нередки в деревянном городе, но очень часто пожарные приезжали слишком поздно, когда от дома оставалась лишь груда дымящихся головешек. Зная об этом, Александр свернул и, погоняя лошадь, вскоре оказался на месте происшествия. Горела церковь. Гигантские языки пламени лизали стены, угрожая поглотить их. Высоко на лестнице стоял человек и пытался сбить пламя. Мужчины и женщины выстроились в длинную цепь и передавали друг другу ведра с водой из речной проруби. На снегу лежали вынесенные из огня иконы.

Александр встал в цепь. Вода проливалась на снег и тут же превращалась в лед. Люди скользили, спотыкались, падали, но делали свое дело. Тем, кто стоял у горящих стен, доставалось больше. Их донимал страшный, едкий дым, он разъедал глаза и горло, и, что хуже всего, ледяная вода лилась им на головы и одежду. Несмотря на примитивный способ тушения пожара, огонь удалось остановить, и церковь была спасена.

Люди устали так, что не было сил радоваться, и тихо расходились. Александр легкомысленно отказался от сердечного приглашения поесть и сменить одежду и уселся в свои сани: «Уже поздно, а дорога дальняя». Лошадь тронулась. На морозе одежда Александра обледенела. Его бросало то в озноб, с которым он не мог справиться, то в странное беспамятство. Вожжи выпали из рук. Волоча их по снегу, лошадь сама инстинктивно дошла до дома.

Александра внесли, сняли замерзшую одежду. Все способы, известные в наших краях, были применены, чтобы привести его в чувство. Наконец он ожил. Его уложили в постель. Всю ночь Еня не отходила от мужа. Утром казалось, что Александр уже здоров. Пришел доктор и после тщательного осмотра подтвердил это.

Весь день Александр был весел. Сквозь замерзшие окна спальни светило солнце. Пришла Амелия и, видя, как он играет и шутит с детьми, успокоилась. Ночью Александр спал спокойно, лишь говорил во сне. Но утром Еня увидела, что лицо его пылает, а глаза потухли. Снова вызвали доктора. На этот раз он ничего не сказал, но наедине с Еней сообщил ей, что подозревает начало пневмонии.

Дом затих, даже дети разговаривали шепотом.

Рано утром 13 января Александр попросил Еню позвать священника. Глотая слезы, она распорядилась. Старый священник Успенской церкви, крестивший всех ее детей, тотчас пришел. Александр исповедался и причастился. Затем в комнату вошли дети и встали у постели умирающего отца. Александр уже не мог говорить, тяжело дышал и вскоре впал в забытье. В полдень, в день рождения сына, его не стало.


В танцевальном зале, где еще недавно шумело веселье, на месте рождественской елки стоял гроб. За маленьким столиком сидел пожилой человек в рясе и читал молитвы за упокой души усопшего. Его приглушенный голос, словно шорох сухих осенних листьев, два дня слышался в доме. Приходили и уходили какие-то люди. Ольга сидела у себя в комнате и никого не хотела видеть. Мальчики, с растерянностью на детских личиках, находились в детской с бабушкой Анной. Приехала бабушка со стороны отца с дочерью и сыном. Амелия, потерявшая за последние три года мужа, брата Евгения, сына и дочь в расцвете молодости, теперь, при виде мертвого сына, впала в отчаяние. Она целовала его, гладила волосы, называла самыми ласковыми словами, как звала в детстве, пока наконец бабушка Шаловчиха не оторвала ее и не увела в детскую.

Вечером состоялся первый траурный обряд, на котором присутствовали дети, родственники, друзья. Каждый держал в руках зажженную свечу. Торжественные интонации священника и плачущие звуки хора брали за душу. Взгляд Ени снова и снова возвращался к гробу, залитому светом свечей. Лицо усопшего казалось спокойным и молодым. Их совместная жизнь промелькнула птицей. Теперь одиночество и трепет перед неизбежностью смерти.

По законам православной церкви на третью ночь после смерти тело Александра перенесли в Успенскую церковь. Утром церковь заполнили родственники, друзья, знакомые и обычные в таких случаях любопытствующие. После отпевания родственники подходили ко гробу и целовали руку усопшего, в которую была вложена маленькая иконка. Затем гроб закрыли и вынесли на похоронные дроги.

На морозе у крыльца стоял катафалк с лошадьми в траурных попонах. Процессию возглавил старый священник. За ним, под развевающимися черными вуалями, шли юная Ольга, сжимая руку матери, и Амелия. Далее — все провожающие. Старые и больные ехали в санях.

Дорога до кладбища заняла около часа. Гроб с телом Александра осторожно опустили в место упокоения, рядом с могилой отца. Священник прочел короткую молитву и бросил в могилу горсть земли, за ним — остальные. Хор запел «Вечную память», его жалобные звуки плыли над укрытыми снегом могилами и замирали невдалеке.

За воротами кладбища ожидали санные упряжки. Предстоял еще один обряд. Поминки в России и в Шотландии, с их чашкой чая, похожи в главном. На них собираются друзья и родственники усопшего, иногда давно не видевшиеся. Люди, пережившие утрату, помогают друг другу на несколько часов забыть о завтрашних заботах, снять с души тяжесть горя и тревог. Они разговаривают о простых вещах, вспоминают прошлое, даже смеются.

К вечеру последние сани выскользнули за ворота, и дом опустел.


Долго тянулись тоскливые зимние месяцы. Еня старалась быть мужественной, терпеливо сносить выпавшее на ее долю испытание. Некоторое утешение она находила в том, что, по крайней мере, ей не придется испытать финансовые трудности и связанные с этим проблемы, которые ожидают более несчастливых женщин. Александр постарался обеспечить ее, чтоб она не знала нужды и могла вести дом так, как привыкла. В результате Еня оказалась довольно богатой, дети — обеспеченными. По завещанию отца и законам страны старший сын становился наследником дома и земли. Но все заботы и трудности, что прежде были на двоих, теперь целиком легли на ее плечи. И Еня со всей энергией принялась за предназначенные ей труды, ни на минуту не позволяя себе расслабиться и поплакать.


Прошло два года. Моя бабушка, привлекательная женщина с прекрасным характером, вышла замуж за известного в городе хирурга. Я помню его, своего приемного дедушку, Александра Егоровича Попова, необычайно высокого, широкоплечего человека с серьезным умным лицом. Его темные глаза то искрились весельем, то становились очень строгими. Я не помню, чтобы он когда-нибудь смеялся, хотя иногда его серьезную физиономию освещала широкая улыбка. Его порядочность и необыкновенная преданность работе внушали уважение всем, кто его знал.

Ребенком я часто весело распевала, поглощенная каким-либо занятием. Временами от полноты чувств я пела слишком громко, и тогда раздавался знакомый строгий голос: «Женька, прекрати орать!». Глупостей дедушка не терпел.

Александр Егорович имел собственные средства и, конечно же, предпочел бы начать семейную жизнь в собственном доме, но из-за всяческих сложностей, связанных с продажей дома, а главное, из-за сада, к которому Еня была так привязана, он переехал в дом своего предшественника.

Все дети были отправлены в пансионы: Гермоша, одиннадцати лет, и Саня, двумя годами младше, — в Ригу. Ольга, которой теперь было четырнадцать, — в Германию, а затем, для завершения образования, — во Францию. В результате они могли бывать дома лишь летом и на рождественских каникулах. Я не раз задавалась вопросом, зачем нужно было отрывать детей от дома. Ведь всего два года назад они потеряли отца, а теперь лишались и тепла родного очага, а самое главное — матери. Может быть, всезнающая тетя Пика была права, когда однажды сказала моей маме, что Еня не хотела взваливать детей на Александра Егоровича и поэтому отправила их на полный пансион.

Во втором браке у Ени родилась дочь Маргарита и два сына — Сережа и Юра. Между домом и деревней постоянно сновали молоденькие «мамки». Одна из них, Серафима, впоследствии регулярно навещала наш дом. Она устраивалась на кухне и терпеливо ждала, когда появится ребенок, которого она выкормила. Ее черные глаза глядели с вызовом на всякого, кто посмел бы усомниться в ее праве находиться у нас в доме.

Через четыре года, закончив образование за границей, вернулась Ольга. Ей было восемнадцать. Высокая, стройная, со смеющимися карими глазами, тонкими чертами лица и темными волосами, она расцвела и превратилась в прелестную юную женщину. Ольга полюбила приемного отца, но, в отличие от младших братьев, звавших его «папой», обращалась к нему всегда по имени и отчеству — для нее существовал лишь один отец, и никто не мог заменить его.

Как-то в доме подруги ей представили Оскара Семеновича Янушковского, молодого человека, служившего в гражданском департаменте. На следующий год они поженились и позже, когда Оскара перевели на более высокий пост в Финляндию, стали жить в Гельсингфорсе.

Закончив учебу, из Риги вернулся Саня. Он не стал вступать в семейное дело, а, поболтавшись немного, купил долю в сибирских золотых приисках и уехал. Позднее он продал свой пай и снова вернулся в Архангельск, но я не помню, чтобы он занимался каким-либо делом.

Для Германа Рижский университет был резким контрастом архангельской Ломоносовской гимназии. Как и другие студенты, жившие вне дома, он регулярно получал переводы, но при этом не испытывал надоедливой опеки родных. В Риге он был сам себе господин, шел куда хотел, жил весело и беззаботно. Он был умен, имел значительные способности к языкам, но усидчивостью не отличался.

Однажды Ольга навестила Германа без предупреждения и застала его в постели.

— Ты заболел? — забеспокоилась она.

— Да, — прошептал он.

Ольга прохладной рукой дотронулась до такого же прохладного лба.

— Скажи, — спросила она, присев к нему на край постели, — что случилось?

Оказалось, что один из лучших друзей Германа, Костя, попал в жуткое финансовое положение. Его кредиторы требовали денег и угрожали. В отчаянии он обратился к Герману, но Герман в тот момент сам был «на мели» и, казалось, ничем не мог помочь, но, подумав, предложил Косте свой студенческий мундир, чтобы тот отнес его в ломбард. «Конечно, — признался он Ольге, — не очень-то приятно остаться в одном белье, но ведь это всего на неделю! Придут деньги, и все нормализуется». Разумеется, его мундир выкупила Ольга.

Гермоша вернулся из Риги, ему казалось — навсегда. Но случилась известная поездка в Шотландию, и вот теперь у него шотландская жена.


Пока Герман искал подходящий дом, они жили у родных. Нелли за это время вошла в семью, близко познакомилась со всеми ее членами. Бабушка, куда бы ни шла, брала ее с собой. Меж ними возникла душевная привязанность. Родители Нелли, без сомнения, любившие своих детей, не были настолько склонны к внешним проявлениям чувств, поэтому теплота и открытое сердце бабушки удивили и обрадовали Нелли, и она отвечала бабушке тем же. Для друзей и родни Нелли стала «Неллинька», а те, кто не принадлежал к этому кругу, обращались к ней — Нелли Августовна.

Нелли полюбила двух маленьких мальчиков, которые ходили следом за своей красавицей-родственницей по всему дому. Юра, которому исполнилось пять лет, был живым и развитым ребенком. За рыжеватые волосы его прозвали «пыжик», что значит олененок. Сережа, его старший брат, был спокойным чувствительным мальчиком. Их десятилетняя сестра Марга училась в женской гимназии. Каждое утро она отправлялась туда в санях и возвращалась после обеда. Нелли нашла, что коричневое школьное платье очень идет Марге, румяной, с большими выразительными глазами и кудрявыми волосами, заплетенными в длинную до пояса косу. Порой нежная и добрая, временами задумчивая и молчаливая, она была загадкой для Нелли. Марга боялась темноты и не могла спать одна, отчего гувернантке фройляйн Валле приходилось спать с ней в одной комнате.

Фройляйн Валле, молодая немка, и Нелли тянулись друг к другу и подружились — возможно, потому, что обе были здесь чужестранками. Фройляйн Валле слыла заядлой курильщицей, а так как бабушка не одобряла, когда воспитательница курит в присутствии детей, ей постоянно приходилось искать укромное местечко, где ее не могли бы видеть. С приездом Нелли таких возможностей стало больше, и когда у Валле выпадала свободная минутка, она шла в комнату Нелли и там курила. Вскоре и Нелли привыкла к папиросам. Молодые женщины любили поболтать по-английски и по-немецки, покуривая папиросы с длинными картонными мундштуками.

Поначалу Нелли многое в доме удивляло, например, постоянный поток друзей, родственников, мамок, староверов и странников, иногда посещавших дом, приживалы, но особенно Сашенька. Сашенька была странным ребенком. Природа одарила ее тонким умом. Она выросла в приюте и, отвергнутая сверстниками, возбудила в дедушке жалость. Он устроил так, чтобы Сашеньку забрали из приюта и она получила высшее образование. Сашенька стала учительницей, а после — директрисой маленькой школы, которую содержали городские купцы. В этой новой, только что выстроенной школе имелся отдельный вход, где у Сашеньки была квартира, состоявшая из спальни, гостиной, кухни и обычных подсобных помещений. Соседки Сашеньки — две пожилые женщины, жившие каждая в своей квартире, убирали в школе и обслуживали Сашеньку. Такие условия устроили бы любого учителя, но только не Сашеньку. У нее были другие планы. Вместо этой жизни она решила «удочерить» нашу семью.

Каждый день по окончании уроков Сашенька шла к нам. Она брала на себя дела, которые считала своей и только своей прерогативой. Она никогда не садилась обедать с семьей, а, убрав со стола пустые тарелки и составив их на сервировочный стол, ела в скромном одиночестве. Вечером, когда семья собиралась у самовара, Сашенька разливала чай и передавала чашки, а поздно вечером уходила, но не к себе в школу, а под лестницу, ведущую на чердак. Здесь она спала на матрасике на старинном сундуке, укрываясь старым покрывалом, а рано утром поднималась и шла учить детей.

Сашенька была со странностями. Я так и вижу ее: короткие темные волосы, строго зачесанные назад, открывают простоватое лицо; на ней черный, почти мужского покроя пиджак, болтающееся пенсне, дурно сшитая юбка и ботинки на пуговицах. Дети дразнили ее, а подростки — изводили, но Сашеньке все было нипочем, лишь бы бабушка не прогнала ее от себя (а бабушка этого никогда бы и не сделала). И Сашенька продолжала бывать у нас.

С приездом молодой шотландки в душе Сашеньки словно что-то проросло. Ее захватило какое-то странное наваждение. Выражалось оно в раболепной преданности Нелли, которая демонстрировалась при любой возможности. Когда Нелли садилась за стол, Сашенька придвигала ей стул, если Нелли собиралась куда-то пойти — Сашенька уже с шубой, тут как тут, или, стоя на коленях, любовно надевала Нелли валенки. Сначала это забавляло, затем стало раздражать. Нелли не знала, что и делать.

И тут случилось одно происшествие. Однажды, возвратившись с бабушкой и маленькой Маргой из бани, Нелли расчесывала волосы и словно между прочим, а может быть, с легкой ностальгией, заметила, что городская баня — прекрасное заведение, но она все же скучает по удобной ванне в ее доме в Шотландии. Это не ускользнуло от Сашеньки, и через несколько дней с чердака стащили чудовищного вида оцинкованную ванну. Ее установили в комнате служанки, рядом с кухней.

Ванну создал, очевидно, обладатель оригинального ума. В полете фантазии он сконструировал ее необычных размеров и с уникальной способностью — качаться, вроде кресла-качалки. Сидя в ванне, купальщик мог наслаждаться почти морскими волнами, пенная вода то достигала шеи, то едва покрывала ноги. Удовольствие, получаемое от этого «изобретения», зависело от проворства и чувства равновесия купающегося в ванне, но некоторую проблему представляло вылезти из нее.

Нелли пришлось принять ванну. Семья проявила к этому самый живой интерес, но больше всех пылала энтузиазмом организатор мероприятия — Сашенька. Собралась толпа любопытных. И кухарка, и горничные — все были готовы помочь молодой барыне в необычайном процессе омовения. У дверей стояла Сашенька с махровой простыней, ее намерения были очевидны. Нелли, вовсе не жаждавшая такого участия, наконец появилась на кухне в халате. В дверях комнаты, где установили ванну, замка не было. Обнаружив это, Нелли послала за Германом и, когда он явился, велела ему стоять у двери.

— И самому не входить, — добавила она.

С этими словами Нелли скрылась за дверью.

Наступил великий момент. Еще немного, и «Афродита» поднимется из пены, а Сашенька поймает и завернет купальщицу в полотенце. Дверь распахнулась, Нелли с красным лицом и сердитыми глазами выбежала и, ничего не сказав, исчезла в своей спальне. Оказалось, что при попытке выбраться из ванны Нелли просто-напросто выпала из нее.

Больше поползновений искупаться в качающейся ванне на моей памяти не было.

На улице Садовой, что совсем рядом с родным домом, Герман снял одноэтажный дом из шести комнат. Комнаты были большие и светлые. Западная сторона дома выходила окнами в тенистый сад, принадлежащий Техническому училищу. Из комнаты, которая позже стала детской, можно было выйти прямо в маленький садик, где Нелли с энтузиазмом сажала цветы. Во дворе была конюшня и службы. Михайло, служивший в доме родителей «казачком», то есть мальчиком на побегушках, был произведен в кучеры. Его гордостью были две прекрасные лошади, которыми обзавелся Герман; Михайло с большим удовольствием ухаживал за ними. В прислуге дома были кухарка Аннушка, ее помощница Маня и горничная Ириша. В помощь им и Михайле был нанят еще один маленький казачок — Павел Тарасов.

Удивительно легко приспосабливаясь к обстоятельствам, Нелли с готовностью приняла новый образ жизни, такой непохожий на все, к чему она привыкла. Ее не смущали длинные темные ночи, морозы и пурга, рассказам о которых она раньше не поверила бы. В новом доме у Нелли не было возможности посидеть у камина с тлеющими углями, такового просто не было, но высокие русские печи обогревали помещения лучше, чем шотландские камины. Свободное время Нелли обычно проводила за вышиванием или чтением популярных в то время романов Мари Корелли, запрещавшихся родителями, которые считали их неподходящими для молодой леди.

Конечно, кое-чего недоставало, например, санитарных удобств, но в остальном все было прекрасно. Гордостью Нелли была эмалированная ванна, привезенная из-за границы. У нее не было ни кранов, ни сливной трубы, но это ничуть не смущало Нелли. Тем не менее она посчитала, что удобнее следовать местным обычаям, и регулярно ездила в городскую баню.

Дом постепенно обживался. Прибыли мебель, ковры, посуда и тонкое стекло, заказанные в Москве. Были распакованы ящики из Шотландии, и содержимое их расставлено так, как хотелось Нелли. Теперь она была хозяйкой в своем доме.

В первое десятилетие двадцатого века и вплоть до первой мировой войны жизнь в Архангельске была достаточно благополучной. Город был одним из самых космополитичных в России. Я помню мамин рассказ о ее первом званом вечере, когда мадам Суркова, жена богатого пивовара, праздновала именины. Приглашение было на чай на девять вечера. Как пояснил Герман, это предполагало явиться в вечернем платье. «Вечернее платье на чашку чая? Как странно», — подумала Нелли.

Когда мама и папа прибыли в дом Сурковых, хозяйка сидела в гостиной за серебряным самоваром. «Идите сюда, дорогая, — позвала она Нелли, — расскажите мне что-нибудь о сегодняшней Англии». К тому времени мама уже привыкла, что в России и Англию, и ее прекрасную родную Шотландию называют одним словом: «Англия». Молодые горничные с чашками и пирожными на подносах сновали среди гостей.

После чая самовар был убран, на столе появились закуски: икра трех цветов — серая, черная и ярко-оранжевая; маринованная сельдь, копченый лосось, паштеты, омары, сыры, а к ним — водка и ликер, который очень нравился дамам, — рябиновка на коньяке. Когда, казалось, все уже насытились и этот стол был убран, Нелли подумала, что вечер заканчивается, и дала знак Герману, разговаривавшему с группой мужчин, что пора собираться. Но он отрицательно качнул головой и продолжал беседу.

Ровно в полночь дворецкий объявил, что подан ужин. Хозяин дома сам подвел Нелли к столу и усадил рядом с собой. Это был уже самый настоящий лукуллов пир — консоме с грибными пирожками, осетр в вине, грудки куропаток в сметане, блинчики с икрой, мясное блюдо, затем кофе, мороженое разных сортов и фрукты. Лишь после этого дамы стали разъезжаться по домам, но их мужья остались еще и, собравшись в кабинете, играли в карты. В шесть утра подали завтрак, после чего последние из приглашенных «на чай» разъехались по домам, чтобы переодеться и отправиться в свои конторы.


Живя в России, моя мама регулярно переписывалась со своей семьей, и особенно с братом Генри, который жил в Индии. Большая часть их переписки велась на почтовых открытках с изображением города и сцен местной жизни. Нелли писала главным образом о домашних делах: покупке двух новых лошадей, катании на тройке, масленой неделе и блинах, раскрашивании яиц к пасхе, пасхальной службе в церкви, погоде, праздниках, комарах в саду. И вдруг одна очень важная новость: «Дорогой Генри, я получила радостную весть, что папа и мама приедут к нам ненадолго. Они отправляются из Лита на грузовом судне и на нем же вернутся. Папа внезапно решил посетить Россию, но, может, ты уже знаешь об этом? Как было бы чудесно увидеться со всеми, хоть на короткое время! Я была бы так рада. С любовью, Нелли».

Вскоре после того как открытка была послана в Индию, мои шотландские дедушка и бабушка приехали в Архангельск. Позже стало известно, как верный себе дед удивил семейство за ланчем, сообщив словно невзначай, что уже заказал два места на торговом судне, отправляющемся в Архангельск. Грэнни, никогда не покидавшая Британских островов и лелеявшая тайную мечту повидать мир, была вне себя от радости. Кроме того, для нее поездка влекла за собой богом ниспосланную возможность сделать массу особых покупок, так как всего несколько дней назад от Нелли пришло письмо, где сообщалось, что они с Германом ждут первенца в начале декабря.

В Архангельске деда и грэнни ждал великолепный прием. Им организовали путешествие по Северной Двине на колесном пароходе, длившееся несколько дней, после которого оба были полны впечатлений от речных пейзажей.

Приезд деда и грэнни совпал с приездом из Финляндии тети Ольги и Оскара. С ними приехали шестеро крошек-дочерей, а также гувернантка, няня, кормилица и старая Ольгина мамка. Чтобы отметить этот уникальный сбор родни, бабушка устроила праздничный обед с чаем в саду и пригласила на него родственников и друзей. Был приглашен фотограф. «Чтобы память об этом счастливом дне передать нашим детям», — заметила она. Для меня этот снимок — трепетная память о далеком летнем дне в начале июня: дети сидят на траве, позади старшие, а в центре две старые крестьянки — нянюшка моей тети Ольги и бабушка Шаловчиха — та, что была свидетельницей отступления армии Наполеона через Смоленск.

Деду и грэнни запомнилась поездка в Россию и добросердечность всех, с кем они познакомились. Им понравились дом и сад. Они отметили в Архангельске широкие улицы и зеленые парки, общую мирную атмосферу города, где жизнь все еще была близка к природе. Сильное впечатление на моего дедушку произвело пение рабочих, ремонтировавших пристань. Работа была тяжелая, без всяких приспособлений — они таскали огромные бревна. Их природное умение петь, помогавшее им в труде, удивило деда. Он дал им денег и жестом попросил спеть еще. И рабочие, чтобы доставить удовольствие хорошо одетому «английскому барину», пели и пели.

На память о визите гостям из Шотландии было преподнесено много подарков. Тут были и простая резьба по дереву, туески из бересты, изготовленные крестьянами, и прекрасный сервиз розового, как внутренность раковины, фарфора, вручную расписанный видами знаменитого Соловецкого монастыря. Много лет спустя я увидела этот сервиз в доме грэнни.

Немало подарков было и с шотландской стороны. Бабушке очень понравились тонкие одеяла из лучшей шотландской шерсти. Они заменили у нас обычные стеганые одеяла. Клетчатыми камероновскими пледами мы пользовались во время путешествий. Много подарков получила Нелли, но самым дорогим из них, извлеченным из трюма судна и вызвавшим восторженное удивление архангелогородцев, была детская коляска из Англии — редкая вещь в этих краях. Когда позже Нелли катила ее перед собой, прогуливаясь по тенистым аллеям Летнего сада, коляска неизменно привлекала к себе восхищенные и завистливые взгляды.

Наконец дед и грэнни двинулись в обратный путь. Когда пароход, увозивший ее родителей, скрылся за Соломбалой, Нелли пала духом. Не то чтобы она жаловалась — это было не в ее характере, но теперь она чаще прежнего говорила о доме в Шотландии, о своей семье, о родной деревне под названием Старое Броути, и Герман понял, что она скучает по дому.

По возвращении деда и грэнни в Шотландию жизнь снова пошла своим чередом. Грэнни была человеком привычек, занятия ее были расписаны на каждый день недели, на каждый месяц, с точностью до часа. Как раз наступил июль — месяц созревания фруктов, а значит, приготовления джемов. Кроме того, дома их ждала куча писем, на которые надо ответить. Грэнни была обязательным корреспондентом, благодаря ей все события и новости передавались членам семьи, проживавшим за границей. Из девяти ее детей лишь трое остались в Шотландии. Письма тогда были единственным видом связи, и дети, в свою очередь, вознаграждали грэнни литературными описаниями жизни и обычаев Индии, Новой Зеландии, Уганды и России, а позже — Австралии и Кении. Они были источником огромного удовольствия в ее довольно прозаическом существовании, и как только приходила почта, она уединялась наверху, в комнатке рядом со своей спальней, где никто ее не тревожил.

Эту длинную комнату называли «дедушкин будуар». Тяжелый бархатный занавес делил ее пополам. За занавесом скрывалась большая ванна, то ли из мрамора, то ли «под мрамор». Фоном ей служила стеклянная панель, на которой красовались возлежащие дамочки, чьи пышные формы были полуприкрыты алыми драпировками, обнажавшими поразительно пухлые груди и руки. У ног дамочек стояли сосуды с вином и вазы, полные фруктов. Тут и там летали белые голуби. Такие же экзотические сцены украшали и окна этой части комнаты.

В передней половине комнаты, отгороженной занавесом, стояли маленький столик и плетеное кресло. На столе неизменно красовались ваза с бананами и графинчик виски. У дедушки был обычай: по возвращении из конторы подняться в эту комнату и, сидя у стола, читать газету или, глядя в окно, потягивать виски и закусывать бананом. Под окном была клумба с розами, на нее дед выбрасывал банановую кожуру, и ни под каким видом никому не разрешалось убирать ее. Дедуля был убежден, что для роз нет ничего полезнее банановой кожуры, и, похоже, розы разделяли это убеждение, вознаграждая его необычайно крупными бутонами.

Самой интригующей деталью «дедушкиного будуара» были картины, висевшие по всей длине стены напротив высоких арочных окон. На них тоже были дамские фигуры разной степени раздетости (вероятно, это более волнующе, чем совсем обнаженное тело). В перегруженной этими образами галерее существовало одно исключение — большая фотография самого дедушки. Он был снят на бескрайней вересковой пустоши, и его пристальный гордый взгляд, казалось, говорил: «Я властелин всего, что вижу». Но ни у меня, ни у двоюродной сестры эта галерея иронии не вызывала, когда мы, набравшись смелости, проникали в заповедное убежище, пока нас никто не видел. Вообще же визиты туда не поощрялись. Грэнни предпочитала бывать здесь наедине со своими письмами, а дедушка — со своим виски и бананами.

В августе из России пришло письмо, написанное рукой Германа. Это было непривычно, так как обычно письма писала Нелли, а ее письмо пришло всего несколько дней назад. Торопливо поднявшись наверх и опустившись в кресло, грэнни начала читать. С облегчением выяснив, что ничего неприятного не случилось, она в то же время все больше волновалась, читая письмо. Зять снова приглашал ее посетить Россию. Герман объяснял: Нелли не подозревает о его письме, потому что он не хочет раньше времени обнадеживать жену, так как не знает, примет ли теща приглашение. Герман сообщал, что Нелли легко привыкает к русской жизни, и это радует его и всех родственников. Он не слышал от нее ни одной жалобы, но недавно заметил в ней некоторое уныние. Ничто так не обрадует Нелли, как присутствие родной матери в момент жизни, когда она ждет ребенка. Что до него, писал Герман, он никому другому не будет так рад и никто не будет более желанным гостем, чем его дорогая теща.

«Если вы соберетесь, я все устрою и с радостью оплачу расходы, — писал Герман. — В Гулле миссис Камерон сможет сравнительно просто сесть на пароход, который доставит вас в Финляндию. Там вас встретит моя мать, которая на праздники планирует побывать у Ольги в Гельсингфорсе. Побыв несколько дней в Финляндии, дамы поедут в Санкт-Петербург и Москву, где друзья матери покажут достопримечательности обеих столиц. А в Москве вы сядете на поезд, идущий на Север. Очень важно, чтобы вы попали в Архангельск до середины октября, так как позднее Двина начинает замерзать, и паром, перевозящий пассажиров со станции в город, прекращает свои рейсы. Желающие попасть в город в этот период вынуждены либо ждать, когда река окончательно замерзнет, либо рисковать жизнью, пробираясь меж льдин в обычной лодке…».

И еще одна просьба содержалась в письме Германа: ребенок ожидается в декабре, поэтому крестины будут в январе. Его мать согласилась быть крестной матерью ребенка, и он надеется, что теща согласится стать второй крестной.

Прочтя все это, грэнни некоторое время сидела, уставившись в окно. Река Тэй спешила к морю, и где-то там, среди холмов Файфа, притаилась крохотная деревушка Льюхарс, где она родилась и провела юность. Жизнь ее была проста и вращалась вокруг незамысловатых деревенских дел. Пожалуй, самым волнующим событием в ее жизни была ежегодная Ламасская ярмарка, проводившаяся в университетском городке Сент-Эндрюс. Вместе с братьями и сестрами она отправлялась туда рано утром, а вечером возвращалась, пройдя в общей сложности около двадцати миль. Именно там она встретила своего будущего мужа, и немного позже они обвенчались в старинной норманской церкви в Льюхарсе. Выйдя замуж, она переехала жить за реку. Как ограничен был мир ее юности!

А теперь в глубине души она испугалась даже мысли о возможности побывать в России снова, повидать незнакомые чужие города. И вместе с тем ей захотелось попутешествовать одной, свободной как птица, а не трястись, как всегда, за спиной своего повелителя. Но, разумеется, нельзя позволять воображению залетать так далеко. Жизнь в доме вращается вокруг деда, а он в своих привычках постоянен и не терпит никаких изменений даже на несколько дней, не говоря уж о месяцах. Грэнни думала о том, что сама виновата в появлении у дедушки диктаторских замашек. Она всегда свято верила, что главе дома должно подчиняться безоговорочно, и это свое убеждение она внушила не только детям, но и самому деду.

Однако не зря бабушка родилась в королевстве Файф. Говорят, тамошние люди наделены чуть большей хитростью, чем их собратья на этом берегу реки. Чтобы добиться желаемого, нужно отнестись к письму небрежно и создать впечатление, что для нее безразлично, ехать в Россию или нет. Просить, умолять — означает встретить прямой отказ, она знала это по опыту совместной жизни.

Было слышно, как внизу дочери накрывают на стол. Уже прошел полуденный поезд, скоро деловые люди потянутся домой на ланч.

Грэнни решила поделиться содержанием письма с дочерьми, но попросила их пока не говорить о нем. По ее лицу девочки поняли, что мама взволнована, и тоже заволновались.

— Знаешь, мама, — заявила Вики, раскладывая ножи и вилки, — если папа не разрешит тебе поехать, может, я отправлюсь вместо тебя?

— Ход ер вишт! (Молчи!) — моментально оборвала грэнни на языке своей деревни. Совершенно очевидно было, что она никого не хотела бы отправить в Россию вместо себя.

Заскрипел гравий на дорожке, это возвращался дед. «Вижу корабль!» — заорал попугай, приветствуя деда. Это он научил попугая многим морским выражениям. В глубине души деда жила тайная страсть к морю, и он любил представлять себя в роли бывалого капитана.

У дедушки была привычка после ланча не спеша выпить стакан холодного молока и почитать письма, пришедшие утром. В этот-то момент грэнни и передала ему письмо от Германа. Девочки убирали со стола и украдкой наблюдали за отцом. Грэнни молча изучала рисунок скатерти, и только беспокойные движения пальцев, подбиравших невидимые крошки, выдавали бурю внутри.

— Тебе не кажется, — вдруг сказала грэнни, надеясь продвинуть решение вопроса, — что со стороны Германа очень мило предложить оплатить все мои расходы?

Дедушка поднял глаза. Крещенским холодом повеяло от его взгляда.

— У тебя стыда нет, — заявил он со всем презрением, на какое был способен, — если ты думаешь, что я буду одолжаться у зятя, да еще иностранца!

Все лелеемые грэнни надежды, похоже, рухнули.

Дедушка поднялся и, отложив письмо, подошел к окну. Покачиваясь на каблуках и потягивая молоко, он, казалось, ушел в свои мысли. Девочки, смущенные молчанием матери, крутились возле нее, заканчивая убирать со стола.

Выпив молоко, дедушка повернулся и поставил стакан.

— Если ты собираешься в Россию, — объявил он вдруг, взглянув на подавленную жену, — тебе пора отправляться в город и купить теплые вещи. Они там пригодятся. И не бери всякий хлам, не позорь меня перед этими русскими. И еще, — добавил он, — когда будешь шататься по магазинам, закажи серебряную чашку для сосунка, да проследи, чтобы на ней выгравировали мое имя.

Я храню эту чашку — маленькую серебряную чашечку — как нежную память о дедушке, за строгостью которого скрывалось щедрое сердце.

Эффект, произведенный дедушкиным великодушием, не требует комментариев. Грэнни смогла вытерпеть лишь до отхода его поезда и тут же поспешила на станцию, чтобы успеть на следующий поезд.

Несколько недель грэнни носилась по магазинам и портнихам. Упор делался на элегантность. Она решила дебютировать в Финляндии в модном котиковом жакете поверх добротного шерстяного платья. Подходящая шляпка с лихо торчащим пером завершала ансамбль. Во время последней примерки она была так довольна собой в зеркале, что тут же сфотографировалась. Бедная грэнни! Уродливые накладные плечи и смешная шляпка не украсили ее.

Грэнни хлопотала до самого отъезда. А столько всего нужно было сделать по дому! Хватит ли джема, пикулей и консервированных фруктов на зиму?! Все ли инструкции дочерям продуманы, записаны и приколоты на стене в кухне?

Наконец было решено, что грэнни выезжает в начале октября и прибудет в Архангельск в конце месяца, когда на Двине установится зимнее движение. Этот план позволял побыть некоторое время в Финляндии и в обеих столицах.

По пути в Финляндию грэнни старалась получить удовольствие от каждой минуты своего путешествия. Она никогда еще не чувствовала себя такой свободной, весело болтала со всеми пассажирами. Скандинавский холодный буфет был превосходен, она имела прекрасный аппетит и, не мучаясь морской болезнью, не отказывалась ни от чего. К шнапсу и водке относилась так, словно привыкла к ним с рождения.

Когда пароход пришвартовался в Гельсингфорсе, бабушка и Ольга уже ждали ее. В свойственной бабушке широкой манере она крепко обняла и расцеловала грэнни. Оскар поклонился и поцеловал ей руку, и, хотя к таким вещам у себя в Шотландии она не привыкла, грэнни сохранила полное самообладание.

В экипаже две дамы оживленно разговаривали (с приездом Нелли бабушкино знание английского языка значительно расширилось). Маршируя, мимо прошло подразделение русских солдат.

— Ах, зольдати, — вздохнула бабушка. Она проводила их обеспокоенным взглядом. — В России сейчас много беспорядков — хотят революция, а финны, наверное, хотят убить нас, русских, и быть свободными. Но Бог милостив, спасет нас, — добавила она весело и перекрестилась. — А вот и дом.

Лошади приближались к высокому зданию.

Грэнни уже познакомилась с семейством Янушковских во время ее короткого визита в Архангельск. У моей тети была страсть давать детям необычные имена, последнюю свою дочь она назвала Златой. У ее четвертой девочки, Ариадны, был странный природный дар — необычная подвижность и пластичность мышц и суставов. Ей было всего шесть лет, а она с поразительной смелостью и изяществом выполняла самые сложные упражнения, как например, серию кувырков «колесом», ходила на руках, а танцевала и прыгала, как резиновый мячик, за что грэнни называла ее «акробат».

Все хозяйство с колыбелями и кроватками, нянями и кормилицами, крошечными экзотическими птичками, свободно вылетавшими из клетки, сам дом — настоящий музей изящного фарфора и предметов искусства — поразили воображение грэнни так же, как раньше поразили Нелли. Но главное, что заворожило и привлекало ее — это веселое беззаботное общество.

Разговор во время ланча, бойко переводимый бабушкой, вращался вокруг известий из Санкт-Петербурга о стачках и бунтах. Финны, уже давно находившиеся под властью России, воспользовались ситуацией для восстания. Уже было несколько выступлений. Оскара, естественно, все это очень беспокоило и занимало, сразу после ланча он поспешил на какой-то митинг.

Дамы перешли в гостиную. Грэнни устроилась у печки и достала вязанье. В темноте за окнами начал падать пушистый снег. Где-то вдалеке послышались воодушевленно поющие голоса. Звуки приближались, становились все громче. Дамы поспешили к окнам и долго стояли, молча наблюдая за демонстрантами, шедшими по улице с флагами.

Бабушка задернула шторы и вернулась на свое место.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — сказала она грэнни. — Люди теперь устраивают много шествий, но полиция придет и остановит это безобразие. Вы приехали повидать дочь и посмотреть нашу Россию, и вы увидите их.

Но пока она так говорила, расписывая планы и пытаясь успокоить грэнни, в кухне разворачивалась драма. Вернувшаяся с покупками кухарка принесла слух о том, что финны собираются напасть на русских и метят двери их домов. Старая няня, услышав это, поспешила вниз к парадной двери и, конечно же, обнаружила белый крест, нарисованный мелом на двери. Тотчас подозрение пало на молодую девушку, единственную финку, служившую в доме. Начался ад кромешный. Разгневанные русские слуги окружили девушку, обвиняя ее в предательстве. Заслышав сердитые голоса, бабушка поспешила на кухню, за ней тетя Ольга. Грэнни тоже, волнуясь и любопытствуя, робко спустилась в холл. В этот момент дверь из кухни отворилась, жертва обвинения выскочила и, сбежав по лестнице, бросилась к выходу. Она распахнула наружную дверь и исчезла. Больше ее никто не видел.

Бабушка взяла грэнни за руку и повела к выходу.

— Вы видите крест, — сказала она, показывая на парадную дверь. — Финны теперь знают, что здесь живут русские. Сегодня ночью они, может, сделают революцию, придут и будут резать нам горло.

Грэнни растерялась и замерла, стоя на крыльце на пронизывающем холодном ветру. Потом раздраженно встрепенулась: «Я думаю, что если мы здесь постоим еще немного, то умрем от холода естественным образом, и финнам не придется нас резать». И она заторопилась наверх в свой теплый уголок к вязанью. Ей вспомнились слова дедушки, который сказал, когда они ехали в поезде в Гулль: «Дорогая, если в этой стране начнутся какие-нибудь беспорядки, ты должна прежде всего найти британского консула и сделать так, как он скажет». Тогда грэнни почти не обратила внимания на эти слова, но теперь, вспомнив их, испытала некоторое облегчение. Да, завтра она найдет британского консула и последует его совету.

Приняв решение, грэнни успокоилась и села за вязание, но ненадолго. Дверь отворилась, и появилась бабушка, одетая в дорожное пальто и шайку, за ней — плачущая тетя Ольга.

— Мадам Камерон, — обратилась бабушка к моей грэнни, — пожалуйста, пойти со мной. Вы и я не должны оставаться в доме и быть убиты, как мышь в мышеловке. Мы выйдем и умрем под небесами.

— Ничего подобного я не сделаю, — твердо ответила грэнни. — Никакого удовольствия в том, чтобы умирать под открытым небом на холоде, я не нахожу. Если уж умирать, так в комфорте.

— Мамушка, родная, пожалуйста, останемся, — слезно поддержала ее Ольга.

Бабушка была непреклонна.

— Не позволю финнам загнать меня в ловушку. Умру одна, так будет лучше.

Последовала сцена, про которую позже грэнни говорила, что ничего подобного никогда не видала. «Твоя бабушка, — вспоминала она, — благословила твою тетю и меня и осенила крестным знамением двери детской. Затем села, склонив голову в молчании, и я решила, что она передумала. Но нет, бабушка встала, сошла в холл и вышла за порог». Тетя Ольга и грэнни подбежали к окну и долго стояли, прижавшись лицом к стеклу, но ничего не было видно.

В доме наступило некоторое успокоение: из детской доносились голоса детей, грэнни вернулась к своему вязанью, в столовой позванивал фарфор — там накрывали на стол. Но вскоре дверь в гостиной снова отворилась. На пороге, вся в снегу, удрученная, стояла бабушка.

— Я вернулась, чтобы умереть с дочерью. Я глупая и слабая, простите меня, пожалуйста.

Тетя Ольга бросилась обнимать ее. В дверях показалась голова старой няни Марфуши.

— Чай готов! — объявила она, и лицо ее расплылось в счастливой улыбке.

Все, включая детей и гувернантку, собрались за столом. Самовар умиротворяюще напевал свою песенку. Тетя Ольга начала разливать чай, но тут раздался резкий звонок у входной двери, за ним — требовательный стук. Марфуша встала:

— Я открою. Я старая и уже довольно пожила.

И спокойно, с огромным достоинством она спустилась в холл и осторожно открыла задвижку на двери. На пороге стоял… дядя Оскар, а за ним — улыбающийся молодой офицер во главе небольшого отряда казаков. Смеясь и толкаясь, они тут же взбежали наверх.

— Вышел приказ, — объявил дядя Оскар, — что всех русских женщин и детей ради безопасности нужно отправить в форт Свеаборг, а эти парни, — он показал на казаков, — будут охранять и сопровождать вас. У вас на сборы лишь час, возьмите с собой только самое необходимое.

Началась кутерьма. Освободившись от страха, возбужденные нашествием мужчин, женщины засуетились, пересмеиваясь и перекидываясь с ними шутками. «Такого я никогда не видала, — вспоминала грэнни, — можно подумать, что они собирались на увеселительную прогулку за город». Дядя Оскар поторапливал всех и о чем-то спорил с тетей Ольгой, которая то появлялась в гостиной, то исчезала, укладывая в дорожную сумку непонятные предметы.

Наконец все собрались в переполненном холле и были готовы к отъезду. Моя кузина Женя, в ту пору ей было три года, отчетливо помнит, что была на руках у какого-то улыбавшегося казака.

— Пора уходить, — объявил Оскар, — но сначала присядем на дорогу.

Все собрались в гостиной. Кому хватило стульев, сели, остальные стояли группками. Солдаты сняли меховые шапки. На некоторое время все умолкли.

— Теперь пойдем, — сказал Оскар.

Все вышли на улицу. Капитан скомандовал, и процессия двинулась в путь: в середине женщины и дети, вокруг — казаки, охранявшие их. В доме осталась только Марфуша. Она отказалась уходить, заявив, что кто-то должен смотреть за всем добром, кормить птиц, которых любила моя тетя, к тому же она надеялась, что финны вряд ли тронут старуху.

Впереди шел молодой офицер, за ним — дядя Оскар и тетя Ольга. Она несла свою маленькую поклажу, не разрешая кому-либо даже дотрагиваться до нее. Далее семенили две кормилицы с младенцами на руках, няни, державшие за руки младших детей, и гувернантка со старшими. Позади всех, расправив плечи, твердым шагом шествовала грэнни, и перо вызывающе трепетало на шляпке. Рядом, покровительственно придерживая ее за локоть, шла бабушка.

Спустя двадцать минут семейство было на набережной. Офицеры и матросы помогали людям спускаться по шаткому трапу в трюм баржи, отправлявшейся в форт. Грэнни подняли и мягко опустили в глубину баржи. Молодой матрос что-то сказал ей и улыбнулся. Он указал туда, где из моря поднимался и серел на темном ночном горизонте суровый форт Свеаборг.

Когда баржа, буксируемая катером, потихоньку выходила из гавани, грэнни все казалось мрачным и жутковатым. Вокруг чужие воды, тяжелое небо, и сама она чужая среди людей, чей язык не понимала. Камин и покой были где-то в далеком прошлом, но об этом лучше не думать.

Переход до форта был коротким. Людям помогли выйти на берег и завели внутрь защищенного стенами пространства, потом проводили в просторный зал, где на полу были расстелены матрасы и уже сидели группками женщины и дети. Наша семья устроилась в углу, и няньки начали устраивать постели. Грэнни села на матрас, который достался ей на двоих с бабушкой, и огляделась. Ни тревоги, ни страха она ни у кого не заметила, скорее наоборот — люди демонстрировали какое-то философское спокойствие и терпеливую покорность. Эти черты характера, свойственные русскому народу, помогали ему в прошлом, как помогли и в последующие годы. Женщины с детьми укладывались спать, незнакомые люди переговаривались между собой. Некоторое время грэнни прислушивалась к их голосам, но сказывалась усталость — день был слишком долгим.

Хотя вокруг были чужие люди, спать в одежде грэнни все же не хотела. Сняв платье и надев халат, она сложила руки и прошептала молитву, после чего, успокоившись, свернулась клубочком, подоткнула покрывало со всех сторон и закрыла глаза. Бабушка тоже сняла блузку и натянула короткую белую кофту, затем опустилась на колени и стала молиться. Она долго шептала слова молитвы, не замечая окружающих, крестясь широким размашистым жестом и кланяясь до пола, затем, поцеловав золотой крестик и пожелав грэнни спокойной ночи, улеглась рядом с ней.

На следующее утро, после всяких слухов и домыслов, пришло известие, что в городе все нормализовалось и что детям и женщинам можно вернуться по домам.

По возвращении все были удивлены приездом моего отца. Серьезное положение в обеих столицах, беспорядки в стране тревожили Германа, и он решил поехать в Финляндию, чтобы самому сопроводить дам до Архангельска. Сев на первый же поезд, Герман через два дня был на пороге дома своей сестры.

В тот же день грэнни в сопровождении моего отца съездила к британскому консулу. Наверное, надо было бы расстаться со всеми планами и возвращаться в Шотландию, но у консула, оказалось, был более оптимистичный взгляд на происходящее. Он посоветовал грэнни не менять планов и ехать в Архангельск, где, по его мнению, ситуация была относительно спокойной. Он подчеркнул, что лучше не тратить времени на Санкт-Петербург и Москву и как можно скорее отправляться на Север.

На следующее утро бабушка, грэнни и Герман сели на утренний поезд и через восемь часов были в Санкт-Петербурге. С большим трудом, после обещания непомерной платы, им удалось нанять два экипажа. Маленькая компания отправилась на Николаевский вокзал. Невский проспект обезлюдел, магазины и рестораны закрыты. Мертвая тишина, как перед бурей, окутала город. Когда уже подъезжали к вокзалу, позади послышался стук копыт догонявших их лошадей. Извозчики прижались к тротуару, но всадники с суровыми лицами даже не взглянули в их сторону и промчались мимо.


После многих передряг путешественники прибыли в Архангельск, на пристань, откуда обычно перебираются через реку в город. Их встретила Таня. Она сообщила то, о чем они и сами догадывались: река уже наполовину замерзла. Теперь перед путешественниками стояла дилемма: или перебираться меж плывущих льдин и шуги, или принять Танино приглашение и переждать в ее маленьком доме, пока река встанет полностью. Но бабушкам и Герману хотелось как можно скорее попасть домой, и они решили оставить багаж у Тани, а самим попытать счастья переправиться в город.

Наняли две гребные лодки. Грэнни и бабушка сели в одну, Герман — в другую, и отчалили. Колючий ветер дул им в лицо. Грэнни никогда раньше не видела такого холода. Она уже давно убрала свою шляпку с задорным перышком и, как и бабушка, закуталась в теплую шерстяную шаль. Чтобы продвигаться вперед, гребцам приходилось ломать и раздвигать лед.

На другом берегу ждали Нелли, дедушка, дядя Саша и другие. Они с волнением наблюдали за медленным продвижением лодок. Вдоль берега проглядывала чистая вода, а дальше простиралась широкая полоса льда, преграждавшая путь лодкам. Путешественникам предстояло каким-то образом перебраться через это ледяное поле, и с этого берега к льдине тоже направилась лодка.

Все три лодки почти разом приткнулись к краям ледяного поля с противоположных сторон. Настал критический момент переправы. Теперь путешественникам нужно было выйти на лед. Женщины поднялись, ободряя друг друга, но тут моя бабушка струхнула. Вот ее собственные слова, когда много лет спустя она рассказывала мне об этом: «Понимаешь, Женя, ведь я не знала, насколько крепок лед, да и никто не мог знать это. Мысль, что я окажусь в месиве разбитого льда, испугала меня. И пока я так стояла, потеряв всякую способность двигаться, смотрю — грэнни выскочила из лодки и мчится по льду. До сих пор помню, как мелькают ее черные сапожки, как она падает в поджидавшую нас лодку и вот уже сидит и смеется! А я… меня тащили, ноги волочились по льду. Затем перебежал твой папа. После этого нас благополучно доставили на берег, и тут мы встретились, целовались и обнимали друг друга».

Все это было далеко от изящества балета и чудесных красот, которые были обещаны грэнни накануне путешествия, но именно эти приключения стали главными событиями в ее жизни, и она любила рассказывать о них внукам во всех подробностях.

Наконец грэнни была в доме дочери. Все получилось не так, как ожидалось, но она философски рассудила, что увидеть яркие огни Санкт-Петербурга и Москвы ей не суждено — судьба распорядилась быть ей здесь, рядом с дочерью.


Между двумя домами установились хорошие отношения. Будучи совершенно разными по натуре, мои бабушки подружились и пронесли свою дружбу сквозь годы. Русская бабушка была экстраверт. Она любила поделиться, открыто выразить свои мысли и чувства. Сдержанность в любой форме была чужда ей, как и большинству русских. Она откровенно рассуждала о денежных делах, от цен на продукты до стоимости нарядов, которые заказывала для крестин своей внучки. И так же искренне она восхищалась нарядами грэнни и по-детски непринужденно спрашивала, сколько они стоят. Грэнни пыталась обходить такие вопросы. Она тоже восхищалась бабушкиными мехами и драгоценностями, но не позволяла себе замечаний. А что касается вопросов, сколько бабушка заплатила за ту или иную покупку, — такие вещи просто не допускались шотландским воспитанием грэнни. Она оказалась благодарным слушателем, но сама секретами не делилась и почти ничего не рассказывала о себе и своей семье.

26 ноября по старому, Григорианскому календарю, который в начале века на тринадцать суток отставал от европейского, Нелли решила устроить вечер в ответ на гостеприимство бабушки, оказанное ее матери. Так как ребенка ждали через две недели, она посчитала, что удобнее устроить вечер раньше ожидавшегося события, чем после. Было приглашено около пятнадцати человек, обед, состоявший из шотландских и русских блюд, имел большой успех.

После застолья все перешли в гостиную. Среди гостей находился двоюродный брат отца Адя, который был свидетелем на свадьбе Германа и Нелли в Лондоне. Этот веселый, всеми любимый молодой человек считался одним из лучших танцоров в городе. В те дни был в моде танец «кекуок», и участники вечера, танцевавшие с безудержным весельем, попросили Адю показать этот танец. После недолгих уговоров он надел цилиндр и взял трость. За рояль села Нелли. Танец был исполнен изящно, легко и стильно. Адя восхитил гостей, заслужил овации и крики: «Повторить!». В этот неподходящий момент моя мама внезапно почувствовала предродовые схватки. Она ушла в свою спальню, и вечер тут же закончился, гости разошлись.

На следующий день, в воскресенье, 27 ноября по старому стилю, я пришла в этот мир, который по воле свыше был разорван в клочья войнами и революциями. Я была восьмой бабушкиной внучкой, но минутное разочарование от того, что родилась еще одна девочка, а не мальчик, быстро прошло.

Русские и шотландцы подвержены одному общему предрассудку. Они считают плохой приметой готовить слишком богатое приданое еще не родившемуся ребенку, чтобы не искушать судьбу. Коляска из Шотландии уже прибыла, но колыбельку, в которой когда-то лежал мой отец, принесли в дом только через день после моего рождения, а ванночку и другие предметы ухода еще предстояло купить.

На следующий день, несмотря на мороз, более сильный, чем обычно, обе бабушки отправились в санях покупать мне ванночку. Пока они выбирали ее и другие вещи, дом посетил священник, чтобы выполнить обычный в таких случаях обряд молитвенного благословения и окропления святой водой всех углов комнаты ребенка и матери.

Незадолго до моего рождения бабушка предложила сходить в одну из деревень за реку и подыскать здоровую кормилицу для ребенка. При этом она пыталась доказать все преимущества кормилицы, но мама отказывалась даже слушать такое предложение — чужая женщина не будет кормить ее дитя! Так я стала первым ребенком в семье, которого выкормила собственная мать. Позже бабушка с восхищением рассказывала своим подругам: «Неллинька была так хороша, когда кормила ребенка, как Мадонна с младенцем на картинах».

Когда мне исполнился месяц, родители завернули меня в многочисленные шали и перевезли в дом на Олонецкой улице. Встреча Рождества в бабушкином доме всегда проходила в канун этого праздника, потому что это был день бабушкиных именин. Теперь он стал днем и моих именин тоже. Двойное событие всегда собирало множество близких и родни, но в этот раз в нем впервые не участвовала бабушка Шаловчиха, потому что была уже очень слаба и не выходила из комнаты в цокольном этаже дома. Зная, как хочется ей повидать новорожденную, родители принесли меня к ней.

В начале лета, когда она узнала, что в семье должен появиться ребенок, ее отношение к моей матери переменилось с холодного безразличия на теплое дружелюбие. Шаловчиха связала крошечные носочки, дала маме сушеной малины, земляничных листьев и трав, уверяя, что они полезны беременным женщинам. Мама приняла носки, но все остальное спокойно выбросила.

По мере того как лето переходило в осень, старую нянюшку полностью захватила дума о приближающихся родах. «Я должна дожить и увидеть ребенка», — повторяла она отцу. Бабушка Шаловчиха приближалась к концу своей долгой жизни. Она пережила всех своих сверстников и многих из тех, кого нянчила, и хотя еще была в памяти, было видно, что силы оставляют ее. Бабушка Шаловчиха долгие часы проводила в кровати, в своей комнате с белыми стенами, иконой в углу, тихим светом лампады перед нею. Ее окружали простые памятные вещи из далекого прошлого.

Когда мои родители вошли в комнату бабушки Шаловчихи, она была полностью одета и сидела в своем кресле. Шаловчиха явно ждала их.

— Дайте мне ее, пожалуйста, — попросила она мать.

Мама повиновалась, и старуха, видевшая отступление остатков великой армии Наполеона по старой Смоленской дороге, пережившая потерю единственного сына в Крымской войне, застыла в созерцательном молчании, держа меня на руках. Нас разделяло более столетия.

— Возьмите, — сказала она наконец. — Я довольна. Видите, — добавила она, и гордая улыбка тронула ее губы, — теперь я нянчила уже четвертое поколение.

В начале весны бабушка Шаловчиха умерла и была похоронена рядом с подругой и сверстницей, моей прапрабабушкой Федосьей из Калуги.

Утром в день моего крещения из близлежащей церкви Успения привезли купель и установили в танцевальном зале бабушкиного дома. Поскольку я была первым ребенком старшего сына, бабушка решила обставить все как полагается и пригласила всех своих друзей и родственников. Чтобы разместить всех, столы расставили и в столовой, и в зале.

Были выбраны два крестных отца — дядя моего отца и его близкий друг. Крестными матерями стали мои бабушки. Православие не позволяет родителям присутствовать на обряде крещения, особенно это относится к матери. Поэтому, когда все гости собрались в танцевальном зале, папа тихонько спрятался среди присутствующих, но маме пришлось уйти в детскую.

Священник и дьякон заняли свои места возле купели. Крестные отцы стояли позади них, ожидая появления крестных матерей. Двери распахнулись, и вошла бабушка с младенцем на руках, одетая в зеленый бархат, длинный шлейф ее платья был отделан соболями. С ней вошла грэнни, одетая не менее элегантно. Ее ладную фигуру облегало прекрасно сшитое платье лилового шелка, отделанное кружевами. Обе дамы присоединились к крестным отцам, и обряд крещения начался.

Лежа на руках у бабушки на тонкой батистовой простынке поверх розового одеяльца, дитя мирно спало.

Никто не догадался рассказать грэнни детали православного крещения. У нее сложилось смутное представление, что, вероятно, ребенка осторожно окунут в купель и брызнут водой на головку, детке это, безусловно, должно понравиться. Бедная бабуля была совершенно не готова к последовавшим событиям.

Священник взял голенького ребенка и громко произнес торжественные слова: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа нарекаю тебя Евгенией». Положив руку на личико младенца, чтобы вода не попала внутрь, он полностью погрузил ребенка в купель. Подняв младенца, он убрал руку, и тут же раздался громкий негодующий вопль, но второе погружение прекратило его.

Этот ритуал повторяется трижды. Грэнни как громом поразило первое погружение и разгневало второе. Когда она увидела, что священник готов погрузить ее девочку третий раз, она, не в состоянии более сдерживаться, бросилась к нему и схватила за руку:

— Вы хотите утопить ребенка?!

Все застыли, пораженные, священник же ничего не понял. Его еще никто и никогда не прерывал в святых обязанностях. По комнате прокатился шепоток. В этот решающий момент бабушка выступила вперед и разрядила ситуацию.

— Мадам Камерон, — твердо сказала она, — это свято, хорошо и всего еще один раз. Пожалуйста, отойдите.

К грэнни вернулось обычное ее самообладание. До конца службы она стояла в каменном молчании.

Дитя передали на руки одному из крестных отцов для обряда помазания. Священник нарисовал крест на лбу, груди, крошечных ладошках и подошвах ног; на шею надели золотой крестик на цепочке. Наконец дитя перешло в руки грэнни.

Нелли тем временем, одна в детской, разрывалась между послушанием законам мужниной веры и тревогой за ребенка. Она никогда не слышала таких безумных воплей, никогда не испытывала такого страха и гнева. Беспомощно ломая руки, она порывалась бежать из детской, но в конце концов заставила себя терпеть пытку. И вот грэнни вбежала в комнату, прижимая дитя к груди.

— Держи ее, Нелли! — воскликнула она, подавая ребенка матери. — Никогда за всю свою жизнь я не видела подобного варварства. Знала бы я, что настанет день, когда мою внучку будут топить в этой фантастической купели, и не единожды, а трижды! Беспомощная крошка плакала до безумия. Обещаю тебе, моя девочка, что больше таких крестин в моей жизни не будет. Ни за что, даже если я проживу еще сто лет!

И она сдержала свое слово.


В феврале грэнни начала подумывать о возвращении в Шотландию. В письмах деда проскальзывали нетерпение и жалобы на отсутствие присмотра за дочерьми, недостаток порядка в доме, и грэнни овладевало странное беспокойство, охватывающее большинство шотландских хозяек с приближением солнечных дней и теплой погоды. Оно называется «весенняя уборка», когда с безграничной энергией и решимостью атакуется каждый уголок дома, каждый предмет мебели, каждый ковер и штора, чтобы очистить их от малейшего пятнышка.

В один прекрасный день мама вдруг объявила, что она со мной тоже поедет в Шотландию. Это ошеломило отца, но Нелли была полна спокойной решимости. Она хочет, чтобы отец, сестры и подруги увидели ее ребенка. С ее стороны на крестинах присутствовала только мать, поэтому будет справедливо, чтобы у родственников и подруг была счастливая возможность познакомиться с крошкой. Да и мама во время путешествия будет рядом и поможет в случае чего.

Против всех этих доводов у отца не нашлось возражений. Он вынужден был согласиться. И вот в разгар зимы моя мама, грэнни и я, десяти недель от роду, отправились в Шотландию.


Путешествие в Гулль прошло без приключений, и через пять дней мы достигли берегов Англии. Знакомая плотная фигура деда виднелась на причале. Дедушка не скрывал удовольствия видеть жену и дочь. Он тепло обнял их и нежно ущипнул пухлую щечку своей внучки.

— Она выглядит здоровой, — был его единственный комментарий.

В Гулле мы сели на поезд, идущий в Шотландию. Держа меня на руках, Нелли сидела в уголке, жадно рассматривая быстро меняющиеся окрестности: аккуратные коттеджи и дома в садах, зеленые поля и ягнят, пасущихся около своих маток. «Неужели это было лишь год назад? — спрашивала она себя. — Так много всего произошло за этот год». В России было все другое, нежели в Шотландии: обычаи, люди. Но она начинала понимать их и, похоже, полюбила. Ей все больше нравилась жизнь в России. Она осваивала трудный для нее язык, и ее понимали вполне хорошо.

Сидя лицом друг к другу, дедушка с бабушкой оживленно обменивались новостями. Грэнни спрашивала, как идут дела в доме:

— Как девчонки справляются с домашними делами?

— А, эти девчонки, — начал презрительно дедушка, — одни глупости в голове.

И, помолчав, продолжил, отворачиваясь к окну и всматриваясь вдаль:

— Боже мой… Что имеем — не храним, потерявши — плачем.

И грэнни почувствовала себя совершенно счастливой, потому что это был величайший комплимент, который она услышала от него за всю свою жизнь.

Нелли была счастлива, что снова оказалась дома. Как приятно вновь увидеть Шотландию, оказаться среди родных и друзей, словно никуда не уезжала. Хорошо гулять по ровным тротуарам Броути Ферри, катить перед собой детскую коляску — мимо старой церкви, где она венчалась, мимо магазинов, где ее все знали, встречать людей, которые останавливались, чтобы полюбоваться ее ребенком и сказать обычные комплименты.

Все было очень мило, но по мере того как весна вступала в свои права, у нее росло чувство, что чего-то не хватает. Она повидала всех, рассказала новости, сделала все что хотела, была довольна и рада, что побывала на родине. Но теперь начала скучать по своему дому, мужу, добрым и открытым друзьям, с которыми она подружилась в Архангельске.

В начале мая мать собрала меня, и мы отправились из порта Лит на торговом судне вдоль побережья Норвегии и Кольского полуострова, через Белое море в Архангельск. Здесь мы снова поселились в своем доме, и у родителей началась обычная семейная жизнь.

На следующую весну моя мама ждала второго ребенка, и по мере того как шло время, ею все больше овладевала мысль, что этот ребенок должен родиться в Шотландии и нигде больше. Отец никак не мог понять этого. «Ребенок, — пытался объяснять он ей, — будет русским подданным, получит русское образование, станет православным, одним словом — русским. Зачем тогда нужно, чтобы он родился вне России?». А какие доводы были у мамы? В принципе — никаких. Она довольна тем вниманием и заботой, которыми ее окружили во время первых родов, но на этот раз просто хочет, чтобы ребенок родился в Шотландии.

Спустя много лет мама говорила мне, что в ту весну будто какой-то внутренний голос подсказывал ей родить ребенка в Шотландии. Она не знала тогда, что, настаивая на этом, сделает для своего сына очень важную вещь. В голодные двадцатые годы, когда мы уже жили в Шотландии, над Великобританией нависла тень массовой безработицы, и гражданину другой страны было невозможно найти хоть какое-то место. Мой брат, приняв подданство страны, где родился, получил надежду.

Отец почувствовал, что вряд ли сможет переубедить Нелли, и вместо споров решил взять большой отпуск и, совместив некоторые свои дела с поездкой, вновь побывать в Шотландии. Мы собирались отправиться в начале июня и, как обычно, пароходом. Нас будут сопровождать моя няня и Саша, которые могут понадобиться маме на обратном пути.

Незадолго до отъезда к отцу обратился мальчик Павел Тарасов, служивший «казачком» в нашем доме. Он выполнял множество поручений: чистил конюшню, убирал сбрую, доставлял письма.

Павел был сирота, но на своем тернистом жизненном пути он каким-то образом выучился читать и писать. Каждую свободную минуту он читал все, что попадало ему в руки. Это заметил отец. Он разрешил Павлу пользоваться книгами из домашней библиотеки. Павлу открылся огромный, неведомый мир. Он прочел почти все книги в нашем доме: всю русскую классику и переводы зарубежных авторов, особенно английских. Англия как-то по-особому влекла его. В доме он слышал английскую речь и тщательно записывал русскими буквами те слова, которые мог уловить. Иногда он робко обращался к маме с просьбой объяснить ему значение некоторых слов. Однажды отец подарил ему русско-английский словарь с грамматикой и был поражен, увидев, с какой жадностью мальчик стал учить язык.

И вот теперь Павел просил отца взять его с собой в Шотландию:

— Я отработаю на пароходе свой проезд. И там, в Шотландии, буду работать в саду, в доме, чистить, убирать, делать все, что прикажут. Денег не надо, только немного еды да угол.

Отец не смог ему отказать.

Путешествие было веселым и беззаботным. Отрабатывать поездку Павлу не пришлось. Вместо этого он почти все время отдавал английскому языку и уже мог разговаривать, немного запинаясь, с членами команды. В отличие от него Саша не проявляла интереса к английскому, и когда к ней обращались на этом непонятном языке, лишь хихикала и стыдливо прикрывала лицо кончиком платка.

Через две недели мы прибыли в Броути Ферри. Дедушка и грэнни были счастливы. За последние два года их дом опустел. Стефен и Мэри уже имели свои семьи, Генри был в Индии, Агги вскоре должна была уехать в Австралию, и только Вики пока оставалась дома. С нашим приездом дом снова ожил. Саша поселилась со мной в спальне, окна которой выходили на реку. Павла устроили в «курительной». Дедушка, не выносивший табачного дыма, который, по его мнению, заражал атмосферу, построил эту комнату вне дома. В нее вел отдельный вход из сада, и когда сыновья дедушки, мой отец или кто-то из друзей хотели покурить, они шли туда и дымили сколько душе угодно.

С самого приезда верный своему слову Павел зарабатывал себе на хлеб. Каждое утро можно было видеть, как он метет двор, носит уголь, выносит золу. Дедушкина кухарка в нем души не чаяла. Павел чистил ей и каминные решетки, и картошку. Горничная Мэри была благодарна ему за то, что он освободил ее от неприятной работы — полировать медные и серебряные вещи. Павел часами работал в саду, спокойно и незаметно.

Дед и грэнни полюбили этого паренька, который всегда был рад выполнить любую просьбу и за несколько недель научился довольно бегло объясняться по-английски. Ему давали немного денег, и он, словно путешественник в поисках приключений, отправлялся исследовать город. Вместе с тем этот замечательный молодой человек не мог не вызывать сочувствие — вскоре ему предстояло вернуться к прежнему скучному существованию, привычному с рождения. Ведь он был всего-навсего, как выразился однажды Михайло, одним из тех, кто бродит в потемках безграмотности, деревенским мальчишкой, которому вряд ли светила надежда подняться в будущем выше кучера или рабочего на лесопилке. У него не было образования, кроме знаний, почерпнутых из книг.

Сочувствуя Павлу, мой отец обратился к своему другу, который торговал льном, и попросил его пристроить на два-три года к себе в контору парня с необычайными способностями. Через неделю купец пришел в гости, и его познакомили с Павлом. Состоялся разговор. Купец задал несколько вопросов и согласился взять Павла, чтобы обучить его делу в своей конторе. На следующий день отец будто ненароком спросил у ничего не подозревавшего Павла, не хотел бы он остаться в Шотландии и поступить учеником в фирму, торгующую льном, чтобы потом, по возвращении в Россию, найти себе место в какой-нибудь архангельской конторе.

Павел не вернулся в Россию, и даже путешествуя по делам фирмы по разным странам, ни разу не заглянул в город своего детства, в отличие от всех русских, которых всегда очень тянет в родные места. Через три года ученичества ему предложили выбор: остаться в фирме, вернуться в Россию или принять выгодное назначение в Лондон, предполагавшее широкие возможности. Павел выбрал третье.

Я смутно припоминаю этого умного светловолосого молодого человека, навестившего дедушку и грэнни во время одного из наших последних визитов в Шотландию, когда мне было около шести лет. Он зашел попрощаться перед отъездом в Англию. Павел привез мне куклу и свободно разговаривал с мамой и ее родителями за чаем. Он легко мог бы сойти за шотландца, если бы не его имя и не круглое лицо славянина.

Я не знаю, как в конечном итоге сложилась жизнь этого замечательного человека. Вмешались война и революция, за ними последовало демоническое царствование грузинского маньяка, когда даже простое письмо из-за границы могло навлечь на получателя в России большую беду. И мы, тоже занятые своими трагедиями и печалями, потеряли связь с Павлом, но, кто знает, может быть, его потомки и сегодня живут где-то в Британии.

Совсем другой была Саша. Прошли первые несколько недель восторженных восклицаний над невиданными прежде вещами: туалетом со смывом, горячей и холодной водой из кранов, ванной, которая сама по себе вызывала восторг, асфальтированными мостовыми, прелестными садиками, магазинами, предлагавшими такое богатое разнообразие товаров. И она заскучала.

Днем Саша была занята мной. Мы проводили много счастливых часов на залитых солнцем берегах Грасси Бич[3], собирая ракушки и цветные камешки и переворачивая водоросли в поисках крошечных, стремглав удиравших от нас крабов. Когда шел дождь, мы играли в нашей комнате. Из кусочков картона и спичечных коробков Саша делала домики, магазины и сама увлеченно играла вместе со мной, точно маленький ребенок. Она неустанно развлекала меня, но ночами, когда я была надежно укрыта и спала в своей кроватке, Саше становилось очень одиноко.

Иногда она сидела у окна, вышивая крестом или бесцельно глядя на реку, а иногда бродила за воротами дома или стояла, облокотясь на изгородь, глядя на экипажи и прохожих, которые, в свою очередь, с любопытством поглядывали на девушку с печальными глазами в необычном платье и платочке.

Саша подружилась с Мэри, молодой горничной, та познакомила ее со своими родителями. Много было жестов и улыбок, но языковой барьер мешал более тесному знакомству. Агги и Вики, которые любили купаться на пляже Грасси Бич, пригласили Сашу присоединиться к ним и предложили лишний купальный костюм. Саша любила плавать, но странный вид двух моих теток, выходящих из пляжной кабинки в синих панталонах и корсажах, отделанных тесьмой да еще с матросскими воротничками в придачу, в чепцах на голове, внушил ей благоговейный страх. Такое представление не для Саши, она не могла принять в нем участие, да и понять не могла, зачем люди раздеваются, чтобы тут же снова одеться и идти в воду, а потом, выйдя из воды, глупо выглядеть в мокрых, прилипающих к телу одеждах. Дома у Саши никто не носил купальных костюмов. О них даже не слыхали. Все купались в первозданном виде, как сотворил Господь, женщины в одном месте, мужчины в другом, и никаких проблем.

Маме очень хотелось помочь Саше. Она часто брала нас с собой в город походить по магазинам и покупала Саше картинки, ленты, яркие бусы. Обычно эти выходы заканчивались посещением кафе, знаменитого своими сливочными пирожными и булочками. Но самым счастливым для Саши стал день, когда мама подарила ей красивую шляпку, отделанную лентами и блестящими алыми вишенками. Невозможно передать, как Саша была рада. Она стояла перед зеркалом и улыбалась своему отражению: круглое милое личико со светлым нежным пушком и на голове шляпка, угнездившаяся на самой макушке. Саша смеялась, пожимала плечами, гримасничала, то гордо вскидывала голову, изображая надменную барышню, то вдруг весело улыбалась и подмигивала. В этом мире ее мечтаний было столько вариаций… Затем шляпка осторожно заворачивалась в папиросную бумагу и укладывалась в коробку. По-настоящему Саша так и не носила ее.

А еще Сашу развлекал попугай Джоки. Она любила сидеть рядом с его клеткой и разговаривать с ним. «Ой, какой ты болтун!» — говорила она, и Джоки, склонив головку и устремив на Сашу яркую бусинку глаза, внимательно прислушивался к незнакомой речи. Но скоро Джоки начал вести себя очень странно. Он бегал по жердочке и взволнованно кричал: «Вижу корабль! Вижу корабль!». А потом настойчиво: «Поцелуй меня, Мэри, быстро!». И все это сопровождалось звяканьем его жестяной мисочки. По непонятной причине у Джоки развился непомерный аппетит. Не успевала грэнни наполнить его мисочку, как уже слышалось, что Джоки звякает ею изо всех сил, требуя, чтобы ее снова наполнили. Джоки становился несносен, а грэнни не могла понять, в чем дело, пока однажды дедушка, вернувшийся из своей конторы, не спросил, видела ли она у ворот кучу шелухи от семечек. Все стало понятно. Саша брала семечки из клетки Джоки и, находя в этом утешение, щелкала их, стоя у ворот, как это часто делают в России. Джоки переживал трудные времена, пытаясь соревноваться с Сашей, чье мастерство и скорость, с которыми она разделывалась с семечками, сразили бы любого попугая.

Приближалось время отъезда отца. Однажды утром Саша с заплаканным лицом пришла к маме. «Барыня, — сказала она, — милая, добрая барыня, пожалуйста, разрешите мне вернуться с барином в Архангельск. Я не могу больше жить в этой стране. Бог свидетель, мне здесь плохо. Пожалуйста, милая барыня, отпустите меня домой!». Как маме было не согласиться?

Две недели спустя Саша уехала вместе с отцом. Мы видели, как весело взбегала она по трапу, в одной руке узелок, в другой — драгоценная шляпка в круглой коробке.

В тот день, когда родился брат, меня, громко протестующую, грэнни увела на пляж Грасси Бич. Я, конечно, этого не помню, однако в памяти жива яркая картинка, когда немного позже меня привели в спальню. Мама сидела в постели, откинувшись на высоко взбитые подушки, а рядом — старинная колыбель. В ней лежало крошечное краснолицее существо, завернутое в шаль. «Это твой маленький брат», — сказала мама.

В Архангельск была отправлена телеграмма с известием, что наконец в семье появился внук. Моего брата назвали в честь отца Германом. Когда брату было шесть недель от роду, его крестили в приходской церкви Святого Стефена, где венчались мои родители. Таким образом он избежал ритуала погружения в купель, но ему все равно предстояло пройти в России помазание.

Мы отплыли из Гулля в начале декабря. Так как Саши теперь не было, чтобы помогать маме в дороге, грэнни решила сопровождать нас до Финляндии, где нас должен был встретить отец. К Рождеству мы надеялись быть в Архангельске.

Весь переход море штормило. И я, и мама были плохими моряками и страшно мучились от постоянной качки. Внизу, под моей койкой, лежала мама, пытавшаяся кормить моего семинедельного брата, который тоже заболел и все время плакал. Лишь грэнни легко переносила качку. Я до сих пор словно наяву вижу маленькую плотную фигурку. Ее бросает на переборку, на мебель, но грэнни спешит к маме или ко мне, пеленает и успокаивает младенца, пытается развеселить свою кислую внучку и заботится обо всех нас. Только теперь, спустя много лет, я понимаю, каким самоотверженным было ее решение пуститься в это путешествие в самое худшее время года, чтобы помочь маме.

Наконец показался заснеженный финский берег. На пирсе нас ждал отец. Передохнув несколько дней у тети Ольги, мы продолжили наш путь в Архангельск, а грэнни на том же судне вернулась в Шотландию.

Когда мы наконец приехали в Архангельск, там стояли морозы. Бабушка, ожидавшая нас на станции Исакогорка, приехала в возке, похожем на ящик, поставленный на полозья и обитый толстым войлоком, с двумя наглухо закрывающимися окошечками. Мы влезли внутрь и завернулись в одеяла и шали.

Приехав домой, мама принесла малыша в бабушкину спальню и, развернув многочисленные шали, положила на кровать. Те, кто ожидал увидеть хорошенького крепкого младенца, были разочарованы. Мой братик был крошечный, болезненный, а путешествие совсем изнурило его. Бледный и грустный, он лежал и апатично глядел на любопытствующие лица, склонявшиеся к нему. Кто-то сзади поднял меня на руки и сказал бестактно: «Наша лучше!». Мама была глубоко задета. Прижав дитя к груди, она с горечью ответила: «Для меня он красавец» — и вышла из спальни.

Мы немного пожили у бабушки, а потом перебрались в свой дом. Через несколько недель братик расцвел, превратившись в прелестного голубоглазого ребенка с золотистыми волосиками. Но так уж повелось со дня нашего приезда, что меня стали называть «наша», а его — «ихний», и так осталось навсегда.

Следующие несколько лет мы много ездили в Шотландию вокруг побережья Норвегии или через Финляндию и Санкт-Петербург. Но когда мне исполнилось пять лет, наступил долгий перерыв, и мои воспоминания о Шотландии стали очень смутными. Запомнилось только самое хорошее: в Шотландии никогда не бывает дождя, там все время цветут розы, на деревьях висят яблоки и по лужайкам прыгают дрозды; трава на Грасси Бич густая и очень зеленая, вода, когда мы ходили купаться, — очень теплая.

Помню, как по воскресеньям к нам приезжали двоюродные сестры и братья со своими родителями: Берти и Мэй, дети моего дяди Эндрю, были немного старше, круглощекая дочка дяди Стефена, Хелен, была ближе мне по возрасту, и я очень любила с ней играть. Это были счастливые встречи, и сейчас, оглядываясь в прошлое, я склонна думать, что мои дедушка и бабушка были очень терпеливы в отношении всех своих внуков.

В жаркие дни чай накрывали в саду. К чаю подавали горячие домашние ячменные лепешки и сдобное печенье. Из кухни приносили клетку с Джоки, и он сидел рядом с нами. Джоки любил солнце и не стесняясь выражал это, растопыривая крылышки, танцуя на одной ноге и болтая громче обычного.

Ярче всего встает перед глазами сцена, когда я и мой братишка, еще в ночных рубашках, сидим майским утром на лужайке, а наша красавица-мама, вся в белом, собирает росу на маленькую губку и протирает ею наши лица. «От этого вы станете краше», — говорит она. А потом тут же, на лужайке, мы едим из маленьких чашек кашу со сливками.

Летом 1911 года мой отец поехал по делам в Германию. В Гамбурге мы снимали меблированный дом. Однажды родители повели нас в зоопарк. День был жаркий и душный. На обратном пути мы попали в сильную грозу и насквозь промокли. Я была в легком ситцевом платье и простудилась, за простудой последовал плеврит. В Россию послали телеграмму, в ней было всего два слова: «Женя гибнет». Много лет спустя бабушка дала мне прочесть эту телеграмму.

Женя, однако, не погибла, хотя наше пребывание в Гамбурге пришлось продлить. Когда я достаточно поправилась, чтобы можно было путешествовать, мы приехали в Санкт-Петербург. Мои родители должны были здесь задержаться на некоторое время, а меня отправили в Архангельск под опекой Пети Емельянова.


* * * | Дом над Двиной. Детство в России | Перед бурей